Как ни хотелось Марине, а пришлось вернуться.
— Я с ней, — решительно проговорила Ирина. — Одну её не оставлю.
Они зашли обратно в сельсовет. Мартынов неспешно разделся, повесил на крючок шинель, достал из сумки бумаги, разложил их на столе и строго поглядел на Фёдора.
— Ну что, Травкин, тебе заняться больше нечем, кроме как баб да младенцев пугать? Зачем ломился к Сотниковой?
— Я не к ней, — ответил Фёдор, — а к жене своей. На заработках был, думал подкалымлю, дом новый построим. Приехал, а её след простыл. Хорошо, добрые люди подсказали, где искать.
Его слова звучали как оправдание, но в них не было раскаяния.
— Если за женой пришёл, чего тогда погром устроил? Не мог тихо и мирно всё решить? — Мартынов поднял бровь, ожидая ответа.
— Так они заперлись, вот и пришлось стучать. Маринка бы от меня не ушла. Это Сотникова её надоумила, сама гулёна, и жену мою с пути сбила. Вон, сидит красавица, чужого дитёнка прижила, пока меня не было, теперь нянчит.
Фёдор бросил злобный взгляд на Ирину, затем на Марину, которая сидела, сжавшись, словно пытаясь стать невидимой.
— Стучать! — возмутилась Ирина. — Да он нам чуть дверь не вынес. Пришлось сказать, что по голове кочергой огрею, только тогда ушёл. Он Марине расправой грозил.
Травкин зло на неё посмотрел, а потом с наглым видом заявил:
— Врёт она всё, не было этого. Я за женой пришёл, хотел всё по-хорошему решить, а эта, — он кивнул на Ирину, — меня не пустила.
Его наглость была поразительной: он пытался переложить вину на других, выставить себя жертвой обстоятельств.
Мартынов повернулся к Марине и спросил:
— Это так было?
Она отрицательно покачала головой.
— Нет, он кричал, угрожал, бил ногой в дверь. Товарищ участковый, я не вернусь к нему! Не хочу с ним жить. Да, я родила ребёнка, пока он где-то был. Он ведь не писал мне даже. А тут явился и требует, чтобы я вернулась и жила с ним. А я не хочу, не люблю я его, и никогда не любила.
— Вот как, — Мартынов посмотрел на Марину. — А замуж тогда зачем пошла, раз не любила?
— По нужде. Дом у меня сгорел. И я догадываюсь, чьих это рук дело. Федька его и поджёг. Он мне прохода не давал, замуж звал. Только я не соглашалась. А тут домик мой возьми и сгори. Хотя с чего это вдруг? Печку я в тот день не топила, огня в доме не зажигала. А он возьми и полыхни! А как осталась я без жилья, он снова сватать стал, вот я и согласилась от безысходности.
— Ты чего несёшь? — взъярился Травкин. — Ничего я не поджигал, наговоры это! Она специально придумала со своей подружайкой, чтобы гулять никто не мешал. Дескать, я вся такая правильная, от мужа изверга ушла.
— Не ерепенься, — прикрикнул на него Мартынов. — Не хочет с тобой баба жить, разойдитесь по-хорошему. Она что, одна в селе осталась? Найдёшь себе другую. Не любит она тебя, так чего силой держать?
— Вот, вот, — поддержала его Ирина. — Тем более что она на развод заявление написала. Разведут их.
Мартынов задумчиво потрогал подбородок. Он видел, что Фёдор Травкин — не тот человек, с которым можно договориться по-хорошему, поэтому пригрозил:
— Травкин, жена твоя ясно выразила своё желание, что будет оформлять развод. Поэтому оставь её в покое. А если попытаешься применить силу или угрожать, ответишь по всей строгости закона. Понял?
— Понял.
Травкин злобно сверкнул глазами. Как бы он ни хотел отомстить неверной жене, он понимал, что сейчас лучше от этого отказаться. Он бросил полный ненависти взгляд на Марину, затем развернулся и, не сказав ни слова, вышел из сельсовета, хлопнув дверью так, что стёкла задрожали.
— Идите домой, — проговорил Мартынов. — Думаю, что он не дурак, больше к вам не сунется. Ну а если не успокоится, прикроем на пятнадцать суток, чтобы подумал хорошенько.
Марина, дрожа от пережитого, со взглядом, полным страха, покрепче прижала к себе дочь. Она не могла поверить, что всё закончилось, да и закончилось ли вообще? Угроза в глазах Фёдора, его злобный взгляд не давал покоя. Они шли по улице к дому Ирины и тихонько разговаривали.
— Как думаешь, отстанет он от меня? — спрашивала Марина.
— Должен, Мартынов — власть как ни крути. Голова то у него есть, чтобы соображать. Думаю, в тюрьму не захочет идти.
— Хоть бы Господи! Может, мне лучше уехать из Ольговки?
— Куда? — Ирина вопросительно посмотрела на подругу. — С ребёнком на руках. Где тебя ждут? Живи у меня пока, а там видно будет. Успокоился Федька или нет, это время покажет. А пока я тебя в доме запирать стану, когда на работу ухожу. Так спокойнее и тебе, и мне.
Хоть Ирина и была рядом, готовая помочь в любую минуту, но тревога не отпускала Марину. Она чувствовала себя загнанной в угол, и единственным спасением казался побег – куда угодно, лишь бы подальше отсюда, от Фёдора, от его ярости. Но подруга была права: куда ей ехать с ребёнком на руках, когда единственное, что у неё было ценное — это её собственная жизнь и маленькое счастье в виде дочери.
А Фёдор запил. Сначала пьянствовал в Ольговке, потом перебрался на кордон, к другу, леснику Семёну Волошину.
— Деньги заработанные пропивает, — судачили кумушки, Симка с Мотрей, у колодца. — Довела гадина мужика.
— Вот таких, как эта Маринка, ни капельки не жалко, — шипела Мотря, расправляя платок. — Будь я на месте Федьки, прибила бы, и права осталась. Изменщица, ребёнка чужого родила, пока муж на заработках был. Позорит мужика!
Симка лишь согласно кивала, поддакивая подруге. В их словах не было и тени сочувствия к Марине, лишь осуждение и злоба.
А Травкин между тем не оставлял мысли отомстить жене. Но сделать это так, чтобы никто на него не смог подумать. Тёмными ноябрьскими ночами, когда пьяный Семён храпел на кровати, он приходил в Ольговку и, как затравленный зверь, бродил вокруг дома Ирины, обдумывая возможность в него попасть, когда хозяйка уходила. Он знал, что Марина с дочкой остаётся одна, когда Ирина на ферме. «Выманить её как-нибудь из дома надо, — думал он. — Уволок бы тогда на кордон, потешился там, а потом камень на шею — и в Тишкино болото. И дело, как говорится, в воду. Ну, поискали бы её, а потом забыли. А я на кордоне, в село не приходил, Семён с пьяных глаз что угодно подтвердит, вот с меня и взятки гладки. Всё село подумает, что она с хахалем очередным сбежала. Изменщиц только так и надо наказывать, чтобы другим неповадно было».
Тёмная ночь окутала Ольговку. Лишь изредка тусклый свет луны пробивался сквозь тучи, освещая силуэты домов. В очередной раз Фёдор, пьяный и злой, пробирался по знакомой улице. Его шаги были бесшумны, словно у дикого зверя, выслеживающего добычу. Сердце колотилось от ненависти и желания мести. Он уже представлял, как ворвётся в дом, как схватит Марину, как потащит её на кордон к Семёну. Образ её перепуганного лица, её слёзы — всё это подогревало его безумие. Он подкрался к дому Ирины. Окна были темны лишь в одном, слабо мерцал огонёк. Фёдор знал, что хозяйка ушла на дойку, и Марина с дочкой остались одни. Он тихо подкрался к двери, прислушался. Тишина. Обошёл дом с другой стороны и заглянул в окно, пытаясь разглядеть что-нибудь в полумраке. Марина, наверное, уже спала. Вдруг в окне мелькнула тень. Фёдор замер. Он увидел, как силуэт в ночной рубашке подошёл к окну и выглянул наружу. Это была Марина. Его охватил прилив ярости. Он хотел сразу же выбить дверь, ворваться туда, но что-то его остановило. Он вспомнил слова Мартынова, холодный взгляд участкового, и страх сковал его. Поэтому крадучись отошёл от окна, спрятался в тени большого дерева. Сердце бешено колотилось. Каким бы пьяным он ни был, но понимал: ломиться в дом нет смысла. Его могут поймать. Поэтому нужно ждать, пока Маринка выйдет из дома. Он был готов ждать часами, днями, но добиться своего. С трудом поборов желание броситься на дверь, Травкин медленно отошёл от дома. Знал, что сейчас нужно уйти, чтобы вернуться, когда будет удобно. Его взгляд, полный злобы, задержался на тёмном окне, а затем он растворился в ночи, оставив после себя лишь звенящую тишину и предчувствие беды.
(Продолжение следует)