Она купила его семь лет назад. В антикварной лавке на окраине города, куда забрела случайно – после того как Дима забрал последнюю коробку и закрыл за собой дверь.
Пыльная витрина. Запах старой бумаги. И коробка без картинки на крышке.
– Сколько деталей? – спросила Вера.
Продавец – пожилой мужчина с голосом, похожим на шелест страниц – посмотрел на неё внимательно. Так смотрят на человека, которого ждали.
– Сто тысяч.
Она должна была рассмеяться. Развернуться и уйти. Сто тысяч – это безумие. Это годы жизни. Это пустая трата времени, которое можно потратить на что-то полезное.
Но вместо этого Вера провела пальцами по картону. Коробка была тёплой. Не от солнца – в лавке было сумрачно. Просто тёплой.
– Почему нет картинки?
– Этот пазл находит своих сам, – сказал продавец. И добавил тише: – Вы поймёте, когда закончите.
Вера не поняла. Но купила.
Ей было тридцать. Она только что осталась одна в пустой квартире, где ещё пахло его одеколоном. Четыре года вместе – и ничего. Ни обручального кольца, ни общих планов, ни даже прощального объяснения. Просто «я ухожу» – и три коробки вещей.
Ей нужно было чем-то занять руки. Чем-то занять голову. Чем-то занять вечера, которые раньше принадлежали им двоим, а теперь принадлежали тишине.
Она пересчитала – не все, конечно, но достаточно, чтобы понять: продавец не соврал.
Стол занял половину комнаты. Вера расстелила на нём белую скатерть, высыпала первую порцию деталей и начала.
***
Первые три года ушли на небо.
Вера работала бухгалтером в строительной компании. Цифры днём, детали вечером. Она возвращалась домой, разогревала ужин, садилась за стол – и исчезала.
Пальцы перебирали кусочки картона. Плечи наклонялись вперёд – постепенно она так привыкла к этой позе, что даже на работе сидела, чуть подавшись к монитору. Кожа на подушечках пальцев стала сухой от постоянного прикосновения к бумаге. Коллега однажды заметила: «У тебя руки как у пианистки – длинные пальцы, только без маникюра».
Вера только пожала плечами. Ногти мешали подцеплять детали. Поэтому она стригла их коротко.
Небо проступало медленно. Деталь за деталью. Вечер за вечером. Месяц за месяцем.
Оно было странным – не совсем голубое, не совсем серое. Что-то среднее. Цвет, которого Вера не встречала в природе. Ни на рассвете, ни на закате, ни в те редкие моменты, когда небо бывает перламутровым перед грозой.
Но он казался правильным. Единственно возможным. Как будто именно таким небо и должно быть – только все почему-то видят его иначе.
– Где ты такое видела? – спросила однажды Маша, коллега из соседнего отдела. Она заглянула в гости – «посмотреть на твоё безумие», как сама выразилась.
Вера молча разлила чай. Поставила перед Машей чашку и вазочку с печеньем.
– Не знаю.
– Как это – не знаешь?
– Просто не знаю. Но узнаю.
Маша покрутила пальцем у виска. Допила чай и ушла. Больше в гости не заходила.
На четвёртый год появились деревья. Высокие, с широкими кронами, какие бывают у старых лип или вязов. Но это были не липы и не вязы – Вера погуглила каждую породу. Ничего похожего.
Листья – округлые, с лёгким серебристым оттенком с изнанки. Ствол – не совсем коричневый, скорее бронзовый. Такие деревья могли расти в сказке. Или во сне.
Вера начала вести дневник. Записывала, что собрала за неделю. Сколько деталей. Какие цвета. Какие формы.
«23 сентября. Деревья почти готовы. Три больших, два поменьше. Между ними – что-то светлое. Может, забор. Может, дорожка. Узнаю позже».
А потом – крыша.
Черепица цвета старой меди. Вера сидела над этим фрагментом всю ночь, соединяя деталь за деталью. Оторваться не могла. Пальцы двигались сами – будто знали, куда какой кусочек.
И чем больше проступала форма, тем сильнее сжималось что-то в груди.
Она знала эту крышу.
Не помнила – знала. Как знаешь собственное имя. Как знаешь запах дома, в котором вырос. Как знаешь голос человека, которого любишь – даже если не слышала его тридцать лет.
Но откуда?
***
Вере было семь, когда умер отец.
Авария. Зимняя дорога. Гололёд. Три слова – и вся катастрофа.
Мама не плакала при ней. Уходила в ванную, включала воду и стояла там подолгу. А Вера сидела под дверью и слушала.
Потом были похороны. Чёрные пальто. Чьи-то руки на плечах. Слова, которые она не понимала. «Соболезнуем». «Держитесь». «Время лечит».
Время не лечит. Время просто идёт мимо, а ты остаёшься там, где тебя ранили.
Вера помнила отца урывками. Голос – низкий, мягкий, как будто говорил из-под воды. Руки – большие, тёплые, пахнущие карандашной стружкой. Он был архитектором. Рисовал дома, которые никто не строил.
Она помнила, как он садился рядом с ней вечерами, доставал альбом, и они рисовали вместе. Он – ровные линии, точные углы. Она – кривых человечков и деревья, похожие на брокколи.
Однажды Вера нарисовала дверь. Красную, яркую. А ручку сделала необычной – две руки, переплетённые вместе. Как будто кто-то держит тебя, когда ты входишь.
– Красивая, – сказал отец тогда. – Я тоже так хочу.
Он забрал рисунок. Сказал, что сохранит.
Через месяц его не стало.
Рисунок потерялся. Мама собирала вещи после похорон, выбрасывала что-то, оставляла что-то. Вера не спрашивала. Ей было семь, и она не понимала, что некоторые вещи нужно хранить, потому что потом будешь по ним скучать.
Тридцать лет прошло. Вера почти забыла тот рисунок.
А на пятый год сборки на пазле появились окна. Большие, с белыми рамами. И в одном из них – силуэт. Женский. Одинокий. Стоит, опустив голову, смотрит куда-то вниз.
Вера отодвинулась от стола. Сердце билось где-то в горле.
Это был её силуэт.
Она узнала наклон головы. Форму плеч. Ту самую привычку – стоять у окна и смотреть в никуда, когда не можешь заснуть.
«Это совпадение», – сказала она вслух.
Но голос дрогнул. И руки тоже.
***
На шестой год появилась дверь.
Красная. Яркая. С латунной ручкой в форме переплетённых рук.
Вера просидела над этим фрагментом три часа. Потом встала, подошла к шкафу и достала коробку с самой верхней полки. Мама отдала её пять лет назад – сказала, что выбрасывать рука не поднимается, а хранить негде.
В коробке были детские вещи. Тетрадки из первого класса. Грамота за участие в конкурсе чтецов. Фотография с утренника – Вера в костюме снежинки, отец держит её на руках.
Она перерыла всё до дна.
Рисунок нашёлся между страницами книжки-раскраски. Выцветший, мятый. Красная дверь. Ручка – две руки, сплетённые вместе. Неровные линии, детский почерк.
«Папа, смотри, я нарисовала!» – было написано сверху.
А ниже – его рукой – одно слово: «Обязательно».
Вера не плакала. Она давно разучилась. После того как ушёл Дима, после того как поняла, что ей уже ближе к сорока и впереди – ничего, – слёзы закончились.
Но пальцы дрожали так, что она не смогла собрать ни одной детали до утра.
***
Мама позвонила на следующий день.
– Как дела?
– Нормально.
– Работа?
– Нормально.
Пауза. Мама всегда чувствовала, когда что-то не так. Но Вера не умела рассказывать. Не научилась. После смерти отца они с мамой будто разучились говорить по-настоящему. Только по поверхности – работа, погода, здоровье.
– Ты когда приедешь?
– Не знаю, мам. Дел много.
Это была правда. Пазл не отпускал. Ей снились детали – россыпью, как конфетти. Она закрывала глаза и видела, куда какую поставить. Просыпалась среди ночи и шла к столу.
– Вера, тебе тридцать шесть. Ты одна. Ты сидишь дома и собираешь пазл. Это ненормально.
– Тридцать пять.
– Что?
– Мне тридцать пять. Ещё месяц до дня рождения.
Мама вздохнула.
– Это не меняет сути.
Вера промолчала. Попрощалась. Положила трубку.
Подошла к столу. На пазле проступала ограда – низкая, деревянная, выкрашенная в белый. За оградой – сад. В саду – те самые деревья, которые она собирала два года.
Дом был почти готов. Оставался угол справа и кусок земли у крыльца. И что-то ещё – мелкое, в самом низу картины.
Вера присмотрелась.
Почтовый ящик.
***
Она перестала выходить из дома без крайней необходимости.
Работа – магазин – дом. Работа – магазин – дом. Цикл замкнулся. Коллеги перешёптывались за спиной. Начальник – грузный мужчина лет шестидесяти – вызвал к себе.
– Вера Николаевна, вы в порядке?
– Да.
– У вас круги под глазами.
– Плохо сплю.
– Может, отпуск?
Она покачала головой. Отпуск – это недели дома. Недели наедине с пазлом. Она не выдержит. Или выдержит – но потом не сможет вернуться к нормальной жизни.
Хотя какая у неё нормальная жизнь? Однокомнатная квартира. Работа с цифрами. Вечера с деталями. Никаких друзей – разбежались за эти годы. Никаких мужчин – Вера смотрела на них и не чувствовала ничего. Пусто.
Один раз – на корпоративе – к ней подошёл новый сотрудник из отдела продаж. Симпатичный, лет сорока, с улыбкой, которая располагала.
– Давно здесь работаете?
– Восемь лет.
– Нравится?
Вера пожала плечами.
Он попробовал ещё раз:
– Может, кофе как-нибудь?
– Нет. Спасибо.
И ушла. Он смотрел ей вслед – она чувствовала взгляд. Но не обернулась.
Ей было ближе к сорока. Жизнь шла мимо. А она каждый вечер возвращалась к столу, как к чему-то единственно настоящему.
– Ты ждёшь кого-то, – сказала однажды мама по телефону.
– Нет.
– Ждёшь. Я вижу.
Вера хотела возразить. Но промолчала.
Может, и ждала. Только не человека. Что-то другое. Ответ. Объяснение. Смысл, который ускользал всю жизнь.
***
Последнюю деталь она вставила в три часа ночи.
Февраль. За окном шёл дождь – мелкий, холодный, почти ледяной. На пазле – тоже. Капли на стёклах нарисованного дома. Она видела каждую.
Сто тысяч деталей. Семь лет жизни. И вот он – целиком.
Дом.
Не замок, не дворец – обычный дом. Двухэтажный. Черепица цвета меди. Деревья с широкими кронами. Белая ограда. Красная дверь с латунной ручкой.
Небо над ним – того самого цвета. Не голубое, не серое. Своё.
И почтовый ящик. С адресом.
Вера наклонилась. Прищурилась. Детали были мелкими, но надпись читалась чётко.
Улица Ленина, 12. Посёлок Заречный.
Она замерла.
Улица Ленина в Заречном – это была улица её детства. Там жила бабушка. Там стоял старый дом, который продали после смерти дедушки – Вере тогда было двадцать, она уже работала, уже съехала от мамы.
Бабушка переехала к ним. Дом продали какому-то дачнику. А потом дачник то ли умер, то ли уехал – и участок забросили.
Вера была там пять лет назад. На месте дома – пустырь. Заросли. Разрушенный фундамент.
Но на пазле – дом.
Она просидела до рассвета. Потом встала, надела пальто и вышла на улицу.
Без плана. Без цели. Без понимания, что делает.
Просто пошла.
***
Посёлок Заречный – в сорока минутах от города.
Вера вызвала такси. Всю дорогу молчала. Смотрела в окно на серый февральский пейзаж. Деревья без листьев. Грязный снег на обочинах. Низкие тучи.
Водитель пытался заговорить – она отвечала односложно. В конце концов он замолчал и включил радио.
«Это безумие», – говорила она себе.
Дома не существует. Пазл – просто картинка. Просто совпадение. Кто-то когда-то нарисовал этот дом, а ты годы потратила на то, чтобы его собрать. Вот и всё. Никакой мистики. Никакой связи с отцом. Просто картинка.
Такси свернуло с трассы. Пошли знакомые места – магазин «Продукты», остановка с облупившейся краской, поворот к кладбищу.
– Куда дальше? – спросил водитель.
– Улица Ленина. До конца.
Он пожал плечами и поехал.
Улица Ленина тянулась вдоль реки. Старые дома, некоторые – заброшенные, некоторые – с ухоженными участками. Заборы, калитки, собаки за заборами.
Номер двенадцать был в самом конце.
Такси остановилось. Вера посмотрела в окно.
И увидела.
Строительные леса. Рабочие в оранжевых жилетах. Подъёмный кран над участком. И дом – наполовину готовый, наполовину укрытый плёнкой.
Черепица цвета меди.
Красная дверь – уже установлена, закрыта плёнкой от пыли.
Белая ограда – пока без калитки, но столбы уже стоят.
Вера расплатилась. Вышла из машины. Ноги не слушались.
Небо над стройкой было низким, серым. Обычное февральское небо. Но за ним, где-то на горизонте, проступал другой цвет – не голубой, не серый. Тот самый.
– Эй! – крикнул кто-то. – Сюда нельзя!
Она не ответила. Подошла ближе. Тронула стену – шершавый кирпич, настоящий, тёплый даже на холоде.
– Женщина, это частная территория!
Мужчина в каске подошёл к ней. Широкие ладони, загрубевшая кожа, лицо с глубокими вертикальными складками у рта – они становились заметнее, когда он хмурился.
– Чей это дом? – спросила Вера. Голос сорвался.
Мужчина достал планшет. Пролистал что-то.
– Заказчик – Игнатьева В.Н.
Пауза.
– Вера Николаевна, если не ошибаюсь. Это вы?
Мир остановился.
– Что?
– Дом оформлен на вас. Игнатьева Вера Николаевна, тысяча девятьсот восемьдесят девятого года рождения. Прописка – Москва, улица Строителей, дом восемь, квартира сорок три.
Это был её адрес.
– Я ничего не заказывала, – прошептала Вера.
Мужчина нахмурился. Складки у рта стали глубже.
– Странно. Документы в порядке. Оплата прошла полностью. Осталось два месяца до сдачи. Меня зовут Андрей, я руковожу строительством.
Вера достала телефон. Открыла фотографию пазла – сделала накануне, когда закончила.
– Посмотрите.
Андрей взглянул на экран. Перевёл взгляд на дом. Снова на фото.
– Это что, шутка?
– Я собирала это семь лет. Закончила вчера ночью. Не знала, что будет на картинке. А сегодня утром – приехала сюда. Сама не понимаю почему.
Он молчал. Долго. Смотрел на неё, на телефон, на недостроенный дом.
– Вам нужно поговорить с Зинаидой Петровной, – сказал наконец.
– С кем?
– С вашей бабушкой. Она – заказчик. Ко мне пришла год назад. С чертежами.
***
Вера помнила бабушку другой.
В детстве – это была весёлая, подвижная женщина. Пекла пироги. Пела песни. Рассказывала истории про дедушку, который воевал, про своих родителей, которые пережили блокаду, про молодость, когда она и отец были счастливы.
Потом бабушка постарела. Замедлилась. Голос стал тише, движения – экономнее. Она жила с мамой, но Вера виделась с ней редко. Раз в несколько месяцев. Звонила чаще, но разговоры были короткими.
Сейчас бабушке было под восемьдесят.
Вера позвонила ей из такси.
– Бабуля, мне нужно с тобой поговорить.
– Приезжай.
***
Бабушкина квартира пахла книгами и прошлым.
Зинаида Петровна сидела в кресле у окна. Голос низкий, с хрипотцой, слова растягивает, будто экономит силы. Трость прислонена к подлокотнику.
– Ты закончила, – сказала она, когда Вера вошла.
Не спросила – сказала.
– Откуда ты знаешь?
– Андрей позвонил. – Бабушка указала на стул. – Сядь.
Вера села. Сняла шарф. Руки дрожали.
– Что происходит, бабуля?
Зинаида Петровна закрыла глаза. Вдохнула глубоко, медленно выдохнула.
– Тридцать лет назад твой отец пришёл ко мне с чертежами.
Пауза.
– Сказал – хочу построить дом для семьи. Для тебя, для мамы, для себя. Настоящий дом, не квартиру. С садом. С крыльцом. С комнатой для каждого.
Вера слушала. Не перебивала.
– Денег не было. Времени – тоже. Коля работал в конторе, платили мало. Но он рисовал по ночам. Целый год. Каждую деталь. Каждый угол. Каждое окно.
Бабушка открыла глаза. Они были мокрыми.
– А потом он сделал кое-что странное.
– Что?
– Нашёл мастера. Не знаю, где – никогда не рассказывал. Мастера, который делал пазлы на заказ. Отдал ему чертежи. Попросил – сто тысяч деталей. Без картинки на коробке.
Вера прижала руку к груди. Сердце колотилось так, что она слышала его в ушах.
– Зачем?
– Он сказал... – Голос дрогнул. – Он сказал: «Вера соберёт. Когда придёт время – соберёт. И тогда можно строить».
– Но я была ребёнком. Мне было семь!
– Он знал, что ты вырастешь.
Тишина.
– За месяц до аварии пазл был готов, – продолжала бабушка. – Коля забрал его у мастера. Хотел подарить тебе на день рождения. Тебе исполнялось восемь в марте.
Но он не успел. Погиб в январе.
– Что случилось с пазлом?
Зинаида Петровна отвела взгляд.
– Он лежал у нас. Много лет. Я не знала, что это. Коля не успел объяснить. Коробка без картинки – думала, просто игра. А потом...
Она замолчала.
– Что потом?
– Нужны были деньги на лекарства для деда. Он болел, ты помнишь. Я продала пазл на барахолке. Вместе с другими вещами. Не знала, что это.
Вера вспомнила антикварную лавку. Пожилого продавца. Голос, похожий на шелест страниц.
«Этот находит своих сам».
– Он нашёл меня.
– Да. – Бабушка кивнула. – Нашёл тебя. Через столько лет.
Они молчали. За окном темнело. Февральский вечер – короткий, серый.
– А дом? – спросила наконец Вера.
Бабушка медленно встала. Подошла к комоду – тяжело, с паузой перед каждым шагом. Опиралась на трость. Достала папку.
– Чертежи Коли. Всё это время хранила.
Она положила папку на стол. Пожелтевшие листы. Аккуратные линии – ровные, точные, как мог чертить только архитектор. Почерк отца – тот самый, что Вера видела на детском рисунке.
«Дом для Веры» – было написано на обложке.
– Год назад я почувствовала – время пришло. Не знаю почему. Просто проснулась однажды утром и поняла: пора. Нашла Андрея – он строит дома, честный, надёжный. Отдала чертежи. Оплатила.
– Откуда деньги?
– Копила всю жизнь. – Бабушка улыбнулась – впервые за весь разговор. – Твоя мама не знает. Никто не знает. Откладывала понемногу с пенсии. Дед оставил кое-что. Хватило.
– Но почему на моё имя?
– Потому что Коля так хотел. Дом для Веры. Его слова.
Вера встала. Подошла к окну.
За стеклом – февральский вечер. Огни фонарей. Люди, спешащие домой. Обычная жизнь обычного города.
– Он знал, – прошептала она. – Ещё тогда он знал, что я соберу этот дом. По кусочкам. Деталь за деталью.
– Он верил, – поправила бабушка. – Это другое.
Вера обернулась.
– В чём разница?
Зинаида Петровна смотрела на неё – глаза мокрые, но голос твёрдый.
– Знать – это видеть. Верить – это любить.
***
Два месяца пролетели быстро.
Вера продолжала работать. Продолжала жить. Но что-то изменилось. Она начала замечать мелочи, которые раньше пропускала. Солнце в окне по утрам. Запах кофе. Улыбку кассирши в магазине.
Она несколько раз ездила на стройку. Смотрела, как растут стены. Как кладут крышу – ту самую, цвета меди. Как красят дверь – красную, яркую.
Андрей показывал ей чертежи. Объяснял, что где будет.
– Здесь – гостиная. Здесь – кухня. Наверху – спальня и кабинет.
Он говорил спокойно, деловито. Но иногда смотрел на неё с интересом – как будто хотел спросить что-то, но не решался.
Один раз спросил.
– Вы знали, что это будет?
– Нет.
– И всё равно собирали столько времени?
Вера пожала плечами.
– Мне больше нечем было заняться.
Андрей усмехнулся. Складки у рта разгладились – и он стал моложе.
– Это не объяснение.
– Знаю.
Она и сама не понимала. Почему не бросила. Почему продолжала, когда другие давно бы сдались. Может, потому что пазл был последним, что связывало её с отцом – хотя она не знала этого. Может, потому что ей нужно было что-то закончить – хоть что-то в жизни.
А может, отец действительно верил. И его вера каким-то образом дошла до неё. Через время. Через расстояние. Через каждый кусочек картона.
***
Ключи ей выдали в апреле.
Андрей сам привёз их. Стоял на пороге готового дома – широкие ладони, внимательные глаза, лёгкая улыбка.
– Готово, – сказал он. – Точно по чертежам. Даже дверь.
Красная. С латунной ручкой в форме переплетённых рук.
Вера провела пальцами по металлу. Ладони, сплетённые вместе. Как на детском рисунке.
– Спасибо.
– Хороший дом. – Андрей посмотрел на фасад. – Душа в нём есть. Редко такое бывает.
Он помолчал. Потом сказал:
– Если что-то понадобится – звоните. Мой номер у вас есть.
И ушёл.
Вера осталась одна. Повернула ключ в замке. Открыла дверь.
Пустые комнаты пахли деревом и краской. Свет падал сквозь большие окна – мягкий, тёплый. Потолки – высокие, белые. Стены – светлые, ждущие картин и фотографий.
Она прошла по всем комнатам. Гостиная. Кухня. Лестница наверх. Спальня с видом на сад. Кабинет – маленький, уютный, с окном на восток.
В кабинете стоял стол. Старый, деревянный – не из новодела, а настоящий, с историей.
На столе лежала коробка.
Вера подошла. Картона на крышке не было. Ни картинки, ни названия. Только записка сверху – бабушкиным почерком.
«Коля сделал два. Говорил – один для дома, второй для счастья. Целую, бабуля».
Вера открыла коробку. Внутри – детали. Много. Очень много.
Она достала одну. Повертела в пальцах. Улыбнулась.
Сто тысяч деталей. Семь лет жизни. И всё начинается сначала.
Но в этот раз она знала: что бы ни проступило на картине – это будет правильным. Единственно возможным.
Как небо, которое не голубое и не серое.
Как дверь с переплетёнными руками.
Как вера отца, дошедшая до неё через тридцать лет.
Вера села за стол. Высыпала первую порцию деталей. И начала снова.
За окном сад наливался зеленью. Деревья – те самые, с широкими кронами – шелестели листьями. Небо над домом было не совсем голубым, не совсем серым.
Тем самым.
Единственно возможным.