— Микрофон проверь, — бросил он, не глядя мне в глаза. — И не перепутай имена родителей, Марина. Это важно.
Я смотрела, как он поправляет узел галстука. Точно такого же, как тот, что мы выбирали вместе в душном торговом центре четырнадцать месяцев назад.
Тот галстук так и остался лежать в коробке под кроватью, вместе с моими несбывшимися надеждами и чеком из кондитерской.
— Не волнуйся, Дима, — мой голос прозвучал суше, чем прошлогодний лист. — Я за год выучила, как зовут людей, которые меня вычеркнули из своей жизни.
Он дернул плечом. В воздухе завис густой, приторный запах лилий. От этого аромата у меня всегда начинала ныть переносица.
Гости прибывали волнами. Шорох шелка, тяжелый парфюм, фальшивый смех. Я чувствовала холодную сталь микрофона в ладони.
Работа тамады — это хирургия. Ты должен вскрыть радость там, где ее нет, и зашить скуку белыми нитками шуток.
«Дамы и господа, мы начинаем!» — мой голос взлетел под своды ресторана. Я улыбалась так широко, что сводило скулы.
Невеста была моложе меня на целую жизнь. Тонкие запястья, прозрачная кожа, взгляд испуганного олененка.
Она не знала, кто я. Или делала вид. Когда я поправляла ей шлейф, я коснулась её руки — она была ледяной.
— Дыши, — шепнула я ей на ухо. — Это просто вечер. Завтра начнется быт, он лечит любые иллюзии.
Она посмотрела на меня с благодарностью. Если бы она знала, что эта благодарность — как пощечина по не зажившему шраму.
Первый час прошел как в тумане. Конкурсы, тосты, крики «Горько!». Я работала филигранно, как метроном.
Дима старался не смотреть в мою сторону. Но я ловила его взгляд в отражении зеркал. Он искал во мне боль.
Он хотел увидеть дрожащие руки или сорванный голос. Он хотел подтверждения своей значимости через мою агонию.
Но я была безупречна. Я шутила так, что хохотал даже угрюмый дед из третьего ряда, пахнущий нафталином и махоркой.
В перерыве я вышла на балкон. Ночной воздух был влажным. На перилах темнел след от чьей-то забытой сигареты.
Я вспомнила, как год назад сидела на полу в пустой квартире. В руках был телефон с его коротким: «Прости, я не смогу».
Тогда я три часа рассматривала трещину на плитке в ванной. Она была похожа на карту реки, которая никуда не впадает.
— Ты мазохистка, Марин, — услышала я за спиной. Дима вышел покурить. — Зачем согласилась? Денег мало?
Я обернулась. Тьма за его спиной казалась гуще, чем была на самом деле.
— Нет, Дима. Мне просто хотелось посмотреть, на что ты меня променял. Знаешь, разочарование — это очень трезвое чувство.
Он усмехнулся, выпустив струю дыма мне в лицо.
— И как? Разочарована?
— Нет. Мне тебя жаль. Ты ведь и с ней «не справишься», когда конфетти подметут.
Он промолчал, вдавив окурок в дорогую плитку. Мы вернулись в зал. Наступала кульминация — обряд со свечами.
Свет приглушили. Остались только маленькие огоньки в руках молодоженов. В этой полутьме все казались красивыми и честными.
Я подошла к ним с микрофоном. Зал замер. Слышно было, как на кухне звякнула тарелка.
— Знаете, — начала я, и мой голос вдруг обрел странную, пугающую глубину. — Свеча — это символ хрупкости. Один сквозняк, и всё.
Дима напрягся. Его пальцы, державшие свечу, заметно дрогнули. Невеста смотрела на пламя, как на святыню.
— Ровно год назад, — продолжала я, — Я должна была стоять здесь. В таком же платье. С таким же мужчиной.
В зале повисла тишина. Такая густая, что её, казалось, можно было резать ножом для торта.
— Но судьба, дама со странным чувством юмора. Она отвела меня от края. И сегодня я веду этот праздник не из мести.
Я сделала паузу, глядя прямо в расширенные зрачки бывшего жениха.
— Я здесь, чтобы убедиться: сценарий судьбы всегда лучше, чем мы планируем. И всё, что не случается в нашей жизни, то к лучшему. Будьте счастливы. Если сможете.
Я медленно опустила микрофон. Гробовое молчание длилось вечность, а потом взорвалось аплодисментами.
Люди решили, что это часть шоу. Что это такая высокая драматургия, «фишка» профессиональной ведущей.
Только Дима стоял бледный, как мел. Его свеча погасла, так и не дождавшись общего финала.
Я зашла в гримерку, сняла туфли. Ноги гудели. На столике лежал конверт с моим гонораром.
Я достала из сумки маркер и размашисто написала на конверте: «На покупку совести. Сдачи не надо».
Я вышла через черный ход. На улице пахло дождем и пыльной мостовой.
В кармане завибрировал телефон. Заказ на следующую субботу. Жизнь продолжалась, пахнущая бензином и надеждой.
Я шла к метро, и с каждым шагом тяжесть в груди, та самая, годовая, становилась чуть легче. Будто я наконец-то выдохнула.
Вопрос для читателей:
А вы бы смогли доиграть свою роль до конца, зная, что ваш «зрительный зал» — это люди, которые когда-то разрушили ваш мир?🤔