Алина увидела её сразу – у третьей платформы, под бетонным навесом. Сухонькая фигура в тёмном пальто. Сумка прижата к груди обеими руками. Будто внутри – что-то важное.
Три года.
Пальцы сами сжали ремешок сумки. Тридцать шесть месяцев молчания – и вот они снова в одном пространстве. Автовокзал гудел объявлениями, пах выхлопными газами и февральским холодом. А Алина стояла и смотрела на бабушку, которая делала вид, что её не замечает.
Мама сказала: поедете вместе. Юбилей тёти Тамары, все должны быть. И добавила тем самым тоном, который не терпит возражений: четыре часа в автобусе. Разберётесь.
Разберёмся. Конечно.
В памяти мелькнул запах бабушкиной кухни. Пироги с капустой. Ещё три года назад она их ела. Делала вид, что любит. А бабушка делала вид, что не замечает, как внучка скармливает куски собаке под столом.
Алина двинулась к платформе. Бабушка смотрела на табло – упорно, старательно. Будто там показывали что-то невероятно важное.
– Здравствуй, бабуль.
Кивок. Губы дрогнули – но не разомкнулись.
Ну вот. Как всегда.
Автобус подкатил к платформе – синий, с запотевшими окнами. Двери открылись. Бабушка шагнула первой, не оборачиваясь. Алина пошла следом.
Места оказались рядом. Конечно. Мама позаботилась. Девятый ряд, у окна – бабушка. Алина – с прохода.
Она села. Бабушка уже смотрела в окно. Сумка на коленях, руки сжимают ручки. Морщинки у глаз стали глубже. Или так казалось.
Господи, что она сделала три года назад? Что такого сказала?
Алина перебирала в памяти тот вечер. Семейный ужин, гости, смех. Она что-то ляпнула – но что? Помнила только, что все смеялись. А потом бабушка ушла. И замолчала.
Мама не знала причину. Папа пожимал плечами. Бабушка молчала – железно, непробиваемо. Алина звонила, приезжала, писала – в ответ односложное «угу» или тишина.
Двери закрылись. Автобус тронулся.
Четыре часа.
***
Гул мотора заполнял пространство. Кто-то шуршал пакетами. Пахло пластиком и чьим-то кофе из термоса.
Алина достала телефон, повертела в руках. Убрала. Достала снова. Бессмысленно листала ленту, не видя ни одного поста.
Бабушка смотрела в окно. За стеклом тянулись серые поля, редкие деревья. Февраль.
– Баб, – Алина не выдержала. – Ну сколько можно?
Молчание.
– Три года. Я даже не знаю, за что.
Бабушка чуть повернула голову. Профиль – строгий, знакомый до боли. Нос с горбинкой, поджатые губы.
– Не знаешь?
Голос хриплый. Давно не слышала этот голос.
– Нет, – горло сжалось. – Я правда не понимаю. Что я сделала?
Пауза.
– Ты сказала.
– Что? Что я сказала?
Бабушка снова отвернулась к окну. Пальцы побелели на ручках сумки.
Сказала. Что она могла сказать такого? Алина закрыла глаза. Тот вечер. Март. Гости за столом. Дядя Витя травил анекдоты. Тётя Люба накладывала салат. Бабушка сидела тихая – теперь-то Алина это помнила. Тихая и бледная. А она, дура двадцатипятилетняя, решила пошутить.
Пошутить.
– Бабуль, ты уже такая старая, что пора место на кладбище выбирать.
Слова всплыли сами. Алину прошиб холодный пот.
Она это сказала. При всех. И все смеялись.
Господи.
– Баб… Это… это была шутка.
Бабушка не повернулась.
– Я не…
– Шутка, – голос бабушки стал ещё тише. – Ты пошутила.
Вот оно. Щёки горели. Стыд. Такой стыд, что хотелось провалиться сквозь кресло.
– Прости. Я была дурой. Молодой дурой. Это же просто слова…
– Просто слова.
Бабушка повернулась. В глазах – что-то странное. Не злость. Что-то другое.
– Ты знаешь, откуда я ехала в тот день?
– Откуда?
Руки бабушки потянулись к сумке. Расстегнули молнию. Достали потёртый файлик с бумагами.
– На. Читай.
Алина взяла. Пальцы дрожали. Развернула первый лист.
Буквы поплыли перед глазами. Шапка поликлиники. Фамилия. Дата – март две тысячи двадцать третьего. Результаты обследования.
И слова.
Слова, от которых похолодело всё внутри.
– Баб…
– Я узнала утром. Поехала на ужин. Думала – скажу. Семья же. Вместе легче.
Алина не могла оторвать глаз от бумаги. Дата. Тот самый день.
– А потом ты пошутила.
Звуки отдалились. Автобус качнуло на повороте, но она не заметила. Перед глазами стоял тот вечер. Бабушкино лицо. Как она встала из-за стола. Как ушла.
Как замолчала на три года.
– Баб, я не знала…
– Откуда бы тебе знать.
– Почему ты не сказала?!
– А что бы я сказала? – бабушка забрала бумаги. Сложила. Убрала в сумку. – «Внученька, ты угадала, мне и правда пора»?
Алина сглотнула.
– Это нечестно. Ты молчала три года. Я не знала. Я не хотела…
– Я тоже не хотела.
Ни звука. Только гул мотора.
***
Алина смотрела в спинку переднего кресла. Синяя ткань. Пятнышко от кофе. Дурацкая деталь – но глаза цеплялись за неё, потому что смотреть на бабушку было невозможно.
Всё это время бабушка носила эти бумаги в сумке. Всё это время молчала о диагнозе. О том, что услышала «смерть» из уст внучки в тот самый день.
Как она сама не догадалась? Почему не спросила прямо?
Потому что бабушка не давала спрашивать. Потому что уходила, когда Алина пыталась заговорить. Потому что легче было отмолчаться, чем объяснить.
– Ты лечилась? – голос вышел хриплый.
– Лечусь.
– Мама знает?
– Думает – давление. Возраст. Я ей так сказала.
– И?
Бабушка пожала плечами.
– Живу пока.
Пока. Алина сжала кулаки.
– Ты одна живёшь. Одна ездишь на процедуры. За эти годы – одна.
– Я взрослая женщина. Справляюсь.
– Почему ты не сказала никому?
– Зачем?
– Затем, что мы семья! Затем, что мама бы… что я бы…
– Что – ты? – бабушка повернулась. – Ходила бы со скорбным лицом? Жалела? Считала дни?
– Была бы рядом!
– Ты была рядом. Три года назад. И пошутила про кладбище.
Удар. Точно в солнечное сплетение. Алина втянула воздух.
– Это нечестно. Ты наказала меня за глупость, которую я даже не помнила. Тридцать шесть месяцев, баб. Три Новых года, три дня рождения, три лета – и ты молчала. Я звонила. Приезжала. Ты смотрела сквозь меня. И я не понимала – за что.
Бабушка молчала.
– Я думала – может, деньги. Может, что-то с наследством. Может, мама что-то сказала, а свалили на меня. Я перебирала всё, баб. Всё! И не могла вспомнить эту дурацкую шутку, потому что для меня она ничего не значила!
– А для меня – значила.
Слова упали тяжело. Алина замолчала.
Права. Бабушка была права. Слова значили – просто по-разному.
– Прости, – сказала она тихо. – Я правда не знала. Если бы знала – никогда. Никогда, слышишь?
Бабушка смотрела в окно. За стеклом тянулся лес – голые берёзы, серое небо.
– Я слышу.
– И ты молчала не только из-за обиды, да? Ты молчала, потому что… потому что тогда пришлось бы рассказать.
Долгая пауза.
– Да.
Вот оно. Что-то сдвинулось внутри. Не злость. Не стыд. Понимание.
Бабушка молчала, потому что боялась. Боялась болезни. Боялась жалости. Боялась стать обузой. И шутка – дурацкая, случайная шутка – стала идеальным щитом. Можно обижаться. Можно молчать. Можно не объяснять.
Три года за этим щитом.
– Баб, – Алина повернулась к ней. – Посмотри на меня.
Бабушка не пошевелилась.
– Пожалуйста.
Медленно. Очень медленно Зинаида Павловна повернула голову. Глаза – серые, знакомые. В морщинках – усталость. Не злость. Никогда не было злости.
– Я виновата, – сказала Алина. – За слова. За то, что не думала. Но ты тоже виновата. За молчание. За годы, которые мы потеряли. Мы обе.
Бабушка моргнула.
– Ты ведь могла мне сказать. В любой момент. Могла написать. Или попросить маму передать. Или просто – просто сесть и поговорить. Как мы сейчас.
– Я не умею.
– Ты умеешь. Ты сейчас говоришь.
Молчание.
– Много потеряно, – бабушка вздохнула.
– Много, – согласилась Алина. – Не вернуть.
– Не вернуть.
Они смотрели друг на друга. Автобус качнуло на очередном повороте. Кто-то чихнул в передних рядах.
– Баб, – Алина протянула руку. Положила на бабушкины пальцы, сжимавшие сумку. – Давай договоримся. С этой минуты – никакого молчания. Если что не так – говоришь. Если обидно – говоришь. Если страшно – тем более говоришь. Мне. Маме. Кому угодно. Но не молчишь.
Пальцы под её ладонью дрогнули.
– Я старая.
– Ты живая. Пока живая – разговариваем.
Бабушка фыркнула. Коротко, почти беззвучно. Но уголок губ дёрнулся.
– Ты как мать. Тоже командуешь.
– Наследственность.
***
За окном поплыла река – серая, в ледяных закраинах. Мост загудел под колёсами.
– Баб, – Алина не убирала руку. – Как ты? Сейчас, в смысле. По-честному.
Долгая пауза.
– Бывало хуже.
– Это не ответ.
– Это честный ответ, – бабушка чуть сжала её пальцы. – Три года назад было плохо. Потом ещё хуже. Потом – ровнее. Сейчас – терпимо.
– Терпимо – это как?
– Это значит – живу. Таблетки пью, на процедуры хожу. Врач говорит – держусь молодцом. Для моего-то возраста.
В носу защипало.
– Почему ты не сказала раньше?
– А зачем? – бабушка снова смотрела в окно. – Чтобы вы все вокруг меня бегали? Чтобы мама плакала? Чтобы ты…
– Чтобы я – что?
Пауза.
– Чтобы ты знала, что твоя шутка попала в яблочко.
Удар. Ещё один.
– Баб…
– Я не хотела этого видеть. Твоё лицо. Когда поймёшь, что сказала умирающей.
– Ты не…
– Тогда – почти. Врачи давали полгода, если повезёт.
Алина замерла.
Полгода. А прошло уже столько времени.
– Но ты же…
– Повезло, – бабушка пожала плечами. – Лечение сработало не сразу. Полгода на грани. Потом – ремиссия. Потом рецидив. Потом снова ремиссия. Организм оказался упрямый. Как я сама.
– Баб.
– Что?
– Ты всё это время молчала, потому что не хотела видеть моё лицо?
– Да.
– Это… это глупо.
– Знаю.
– И жестоко.
– Тоже знаю.
Алина выдохнула. Откинулась на спинку кресла.
– Мы обе хороши.
– Семейное.
Тишина. Но другая – не враждебная. Просто тишина двух людей, которые наконец-то услышали друг друга.
– Баб, – Алина повернула голову. – А сейчас? Что врачи говорят?
– Говорят – живи. Сколько протяну – столько и живи.
– И сколько это?
– Не знаю. Никто не знает. Может, год. Может, десять. Может, под машину завтра попаду – и всё.
– Не смешно.
– А я не шучу, – бабушка посмотрела на неё. – Жизнь – она такая. Никто ничего не знает. Я тогда готовилась умирать – а до сих пор тут. Ты тогда пошутила – и всё это время мучилась. Глупо всё.
– Глупо, – согласилась Алина. – Но можно по-другому.
– Как?
– Разговаривать. Быть рядом. Не молчать, когда больно.
Бабушка долго смотрела на неё. Потом кивнула.
– Попробую.
– Не «попробую». Пообещай.
– Ты точно как мать.
– Пообещай.
Вздох. Долгий, тяжёлый.
– Обещаю.
Алина сжала её руку. Бабушка не отдёрнула.
***
До юбилея оставалось два часа пути. Автобус мерно покачивался. За окном начал падать снег – редкий, февральский.
– Баб, – Алина вдруг улыбнулась. – А помнишь, как ты меня в детстве пирогами кормила? С капустой?
Бабушка фыркнула.
– Ты их терпеть не могла.
– Неправда! Я любила!
– Ты их собаке скармливала. Думала, не замечу.
– Ну… может, иногда…
– Всегда.
Они посмотрели друг на друга – и Алина увидела, как бабушкины губы дрогнули. Не улыбка. Почти улыбка.
– Баб, я ещё хочу пирогов.
– С капустой?
– С чем угодно. Главное – твоих.
Бабушка отвернулась к окну. Но Алина заметила – плечи чуть расслабились. Пальцы на сумке разжались.
– Приедешь на выходных, – сказала бабушка тихо. – Напеку.
Что-то отпустило в груди. Наконец-то.
– Приеду.
– И мать привози. Она тоже… – пауза. – Она тоже должна знать.
– О болезни?
– Обо всём.
Алина кивнула.
– Расскажем вместе?
– Вместе.
Снег за окном падал гуще. Автобус вёз их к тёте Тамаре, к юбилею, к родне, которая ничего не знала. Впереди был трудный разговор. Много трудных разговоров.
Но сейчас – в эту минуту, на этом сиденье, в этом автобусе – Алина держала бабушку за руку. И бабушка не отпускала.
Сумка лежала на коленях. Расстёгнутая. Бумаги внутри – уже не секрет.
Всё это молчание закончилось.
Что будет дальше – неизвестно. Сколько времени у них осталось – тоже неизвестно. Но одно Алина знала точно: больше никакого молчания. Ни дня. Ни часа.
– Баб.
– М?
– Я тебя люблю.
Пауза. Долгая.
– И я тебя.
Слова – простые, тихие. Но после стольких лет тишины они звучали громче любого крика.
Автобус ехал дальше. Снег падал. А две женщины – двадцати восьми и семидесяти четырёх лет – сидели рядом, держась за руки.
Впервые за три года.
Дочитали? Хорошо. Откликнулись? Ещё лучше.