Слова падали как камни. Тяжёлые, холодные, безжалостные. «Ты мне никто!» – выкрикнула Настя и развернулась к двери. Я стояла посреди своей крошечной однушки на Щёлковской, которую сняла после развода, и чувствовала, как под ногами проваливается пол. Нет, не пол – весь мир. Двадцать девять лет я растила эту девочку, недосыпала, отказывала себе в новых сапогах, чтобы купить ей модные джинсы, варила её любимый борщ каждое воскресенье. А теперь – никто?
Дверь хлопнула. Я осела на диван, обитый дешёвой тканью, купленный с рук на «Авито». Всё здесь было с рук, вся моя новая жизнь – словно чужая, поношенная. После тридцати двух лет брака осталась с двумя чемоданами и больным сердцем. Буквально больным – аритмия, таблетки, давление. Врач говорил: «Берегите нервы, Галина Петровна». Как их беречь, когда собственная дочь смотрит на тебя как на предательницу?
За окном моросил октябрьский дождь. Москва утопала в серости, в липких лужах, в тоске. Я включила чайник – единственный звук, который не давал окончательно провалиться в пустоту. Телефон молчал. Настя заблокировала меня везде: в «Вацапе», в «Одноклассниках», даже звонки не проходили. Месяц назад я ещё надеялась, что она остынет, поймёт. Сегодня она пришла – я обрадовалась так, что сердце заколотилось, – но пришла только за старыми фотоальбомами. И чтобы высказать. Окончательно.
– Ты разрушила семью! – кричала она, тыча пальцем мне в грудь. – Папа один, больной, а ты тут устроилась, живёшь в своё удовольствие!
В своё удовольствие. Я хотела засмеяться – или зарыдать. Моё удовольствие – это работа санитаркой в районной поликлинике, зарплата двадцать три тысячи, съёмная квартира за восемнадцать. Это разогретая гречка на ужин и бессонные ночи под звуки соседского телевизора. Это таблетки от давления и страх, что не доживу до пенсии. Да, просто курорт.
– Настя, послушай, – попыталась я тогда, протягивая руку к её плечу. Она отшатнулась, словно я прокажённая.
– Не трогай меня. Ты выбрала себя. Ну и живи теперь одна.
«Выбрала себя». Эти слова звучали как приговор. Неужели хотеть дышать полной грудью, не вдыхать перегар по утрам, не слушать пьяные оскорбления – это эгоизм? Валера пил последние пять лет. Каждый вечер. Сначала по бутылке пива, потом по три, потом водка. Я умоляла, водила к наркологу, плакала, угрожала. Он обещал, клялся – и снова напивался. Орал на меня, называл старой кошёлкой, обвинял во всех бедах. А Настя делала вид, что не замечает. Она давно съехала, живёт со своим Мишей в Мытищах, у них ипотека, ребёнка пока нет. Она приезжала к нам раз в месяц, целовала отца, мило беседовала за столом и уезжала, оставляя меня наедине с его запоями.
Когда я подала на развод, Валера разыграл спектакль. Рыдал, умолял, божился, что исправится. Настя поверила. Вернее, захотела поверить. Потому что так проще – верить, что мама виновата, что она бросила несчастного папочку. А правда слишком страшна: признать, что отец – алкоголик, что мать терпела годами, что семья давно разбита, просто никто не хотел это озвучивать.
Чайник закипел. Я заварила дешёвый пакетик «Липтона», прижала кружку к груди. Тепло не доходило до сердца. Я думала о Насте – о малышке с косичками, которая бежала ко мне из детского сада с криками «Мамочка!». О школьнице, которая делала со мной уроки, уткнувшись в плечо. О невесте, которая плакала от счастья, примеряя платье. Где делась та девочка? Когда она превратилась в чужую, холодную женщину с каменными глазами?
Телефон молчал. Я открыла наш последний диалог – месячной давности. «Настя, как дела? Может, встретимся?» – «Занята». Всё. Три буквы вместо тридцати лет любви.
На следующий день я пришла на работу разбитая. Лариса Михайловна, наша медсестра, посмотрела на меня и присвистнула:
– Галь, ты чего? Как с того света.
– Дочка приходила, – выдавила я, натягивая халат.
– И что, опять скандал?
Я кивнула. Лариса вздохнула, похлопала меня по плечу:
– Отойдёт. Дети вообще неблагодарные существа. Пока сами не родят, не поймут.
Но Настя не рожала. Год назад был выкидыш – она тогда позвонила мне ночью, рыдая в трубку. Я примчалась, сидела в больнице, держала за руку. Тогда она шептала: «Мам, хорошо, что ты есть». А теперь – никто.
Рабочий день тянулся бесконечно. Я мыла полы в коридорах, меняла бахилы, протирала кушетки. Механически, на автомате. В голове крутилось одно: «Ты мне никто». Как будто заевшая пластинка. Никто, никто, никто.
Вечером, уже дома, я достала старый альбом – тот самый, за которым приходила Настя. Она взяла не все, оставила половину. Может, специально? Я листала страницы: вот она, годовалая, с тортом, измазанная кремом. Вот на море, трёхлетняя, строит замок из песка. Вот первый класс – белые банты, букет астр. На каждой фотографии она улыбается. А я рядом – моложе, счастливее. Я помню тот день на море, как Валера тогда был трезв, шутил, качал Настю на руках. Это было до того, как всё покатилось под откос.
Может, я правда виновата? Может, надо было терпеть дальше, ради неё? Но она взрослая, у нее своя жизнь, свои проблемы. Я разве не имею права на свободу? На спокойную старость без страха, что муж придёт пьяный и устроит погром?
Слезы капали на старые фотографии. Я вытирала их рукавом, но они текли снова. Господи, за что? Неужели нельзя было сделать так, чтобы все остались довольны, чтобы никто не страдал?
Телефон ожил. Я вздрогнула, схватила его – вдруг Настя? Нет. Реклама какого-то магазина. Я швырнула телефон на диван и разрыдалась по-настоящему, в голос, не стесняясь. Благо соседи привычные – через стенку постоянно кто-то орёт или плачет.
Прошла неделя. Потом ещё одна. Я пыталась жить – работа, дом, сериалы по вечерам.
Лариса Михайловна притащила меня на йогу для пенсионеров в районный ДК. «Отвлечёшься», – сказала она. Я ходила, делала нелепые упражнения, слушала, как инструктор Женя, девочка лет двадцати пяти, щебечет про энергию и чакры. Мне было всё равно. Внутри поселилась пустота, огромная, ледяная.
Однажды в поликлинику привезли старушку – инсульт. Я помогала перекладывать её на каталку. Бабуля была в сознании, плакала. Рядом стояла дочка, лет пятидесяти, держала мать за руку, шептала: «Мамочка, всё будет хорошо, я с тобой».
Я смотрела на них и думала: а будет ли со мной рядом кто-то, когда мне станет плохо? Или я умру одна в этой съёмной квартире, и обнаружат меня только через неделю по запаху?
– Галина Петровна, вы чего застыли? – окликнула меня врач.
Я встряхнулась, пошла дальше. Но мысль засела занозой: я одна. Совсем одна. Валера мне чужой, Настя отреклась. Подруги разбежались – одни остались с бывшим мужем, другие просто исчезли, видимо, не хотели связываться с неудачницей. Родители давно умерли. Брат живёт в Новосибирске, созваниваемся раз в год на Новый год. Я никому не нужна.
Этот страх начал меня душить. Я просыпалась ночью в холодном поту, хваталась за телефон – проверить, не написала ли Настя. Нет, конечно нет. Я набирала сообщение: «Дочка, прости, если я в чём-то виновата. Давай поговорим». Стирала. Набирала снова: «Настя, я скучаю. Я люблю тебя». Стирала. Мне было стыдно унижаться, но гордость не грела холодными ноябрьскими вечерами.
В конце ноября Лариса затащила меня на встречу женского клуба «Рассвет» – группа поддержки для женщин после развода. Собирались в библиотеке на Первомайской, человек десять, возраст от сорока до семидесяти. Вела встречи психолог Ирина, полная женщина с добрыми глазами.
– Расскажите о себе, – предложила она, когда дошла очередь до меня.
Я сидела, сжав руки в кулаки, и молчала. Что рассказывать? Что я неудачница, что дочь меня ненавидит, что жизнь кончена?
– Меня зовут Галина, – выдавила я наконец. – Развелась полгода назад. Дочь не общается. Говорит, что я ей никто.
Слова вырвались сами, и я снова заплакала. Господи, когда же кончатся эти слезы?
Ирина протянула мне салфетки, мягко сказала:
– Галина, то, что вы чувствуете, – это нормально. Развод – это потеря. А потеря отношений с ребёнком – двойная травма.
– Но я же ничего плохого не сделала! – вырвалось у меня. – Я просто ушла от алкоголика! Разве я не имела права?
– Имели, – твёрдо ответила Ирина. – Безусловно имели. Но дочь переживает свою боль. Для неё рухнул привычный мир, и проще обвинить вас, чем признать, что отец болен.
Другие женщины закивали. Одна, Светлана, рассказала похожую историю – сын встал на сторону отца, не разговаривает уже два года. Другая, Тамара, поделилась, что дочь вернулась только через пять лет, когда сама развелась и поняла мать.
– Пять лет, – прошептала я. – Я столько не выдержу.
– Выдержите, – спокойно сказала Тамара. – Потому что выбора нет. Либо жить, либо умереть. Я выбрала жить.
Эти слова отрезвили меня. Я действительно медленно умирала – от жалости к себе, от обиды, от одиночества. Но ведь мне всего пятьдесят восемь! Впереди ещё могут быть годы, может быть даже хорошие.
После встречи я шла домой через парк. Шёл снег, первый в этом году, крупными мягкими хлопьями. Я подставила лицо, зажмурилась. Холодные снежинки таяли на щеках, смешиваясь с новыми слезами. Но эти слезы были другими – не безнадёжными, а какими-то очищающими.
Дома я достала блокнот, который когда-то купила для записи рецептов, но так и не использовала. Открыла первую страницу. Ирина советовала вести дневник – записывать чувства, мысли, маленькие победы. «Это помогает увидеть прогресс, – говорила она. – Когда вам станет совсем тяжело, перечитаете и поймёте, что вы сильнее, чем кажетесь».
Я написала: «18 ноября. Сегодня была на встрече. Впервые за месяцы почувствовала, что я не одна. Что другие тоже проходят через это. Настя молчит. Больно до одури. Но я должна жить. Для себя. Потому что больше не для кого».
Положила ручку, перечитала. Корявые фразы, сбивчивые. Но честные. Может, это и есть начало – признать боль, но не утонуть в ней?
Декабрь выдался морозным. Москва укуталась в снег, дворники махали лопатами, дети визжали на горках. Я работала, ходила на встречи в «Рассвет», пыталась найти хоть какой-то смысл. Лариса уговорила меня пойти в бассейн – справку взяли в нашей же поликлинике. Я плавала неумело, задыхаясь и хватаясь за бортик, но вода смывала тревогу, хоть ненадолго.
Перед Новым годом я решилась – написала Насте: «Доченька, поздравляю с наступающим. Желаю счастья и здоровья. Люблю тебя. Мама».
Ответа не было. Я не плакала. Я словно выплакала все слезы за прошедшие месяцы. Просто положила телефон и пошла к Ларисе в гости – она позвала встречать Новый год вместе с её сестрой и племянниками.
Мы сидели за столом, ели салат оливье, смотрели голубой огонёк. Дети носились с бенгальскими огнями, Ларисина сестра рассказывала анекдоты. Я улыбалась через силу, но под бой курантов вдруг подумала: а ведь это тоже жизнь. Не та, что я планировала, но жизнь. И в ней есть добрые люди, которые не бросили меня.
В январе в поликлинике случилась реорганизация. Сокращали ставки, урезали зарплаты. Мою ставку сохранили, но денег стало ещё меньше – двадцать тысяч. Я пересчитала бюджет и поняла: не хватает даже на еду. Квартплата, таблетки, проезд – всё съедало последнее. Я стала искать подработку.
Нашла объявление: «Требуется сиделка для пожилой женщины, три раза в неделю, вечером». Позвонила. Ольга Семёновна, восьмидесятилетняя бабушка с больными ногами, жила одна в пятиэтажке на Щёлкове. Внучка приезжала редко, нужен был кто-то помогать по хозяйству, готовить ужин, поговорить.
Я пришла в первый раз – и растерялась. Квартира старая, советская, но чистая, уютная. Пахло пирогами и лавандой. Ольга Семёновна встретила меня настороженно, оглядела с головы до ног:
– Вы молодая ещё. Зачем вам старухой заниматься?
– Мне пятьдесят восемь, – улыбнулась я. – Не такая уж молодая. И деньги нужны.
– Муж не помогает?
– Развелись.
– А дети?
Я замолчала. Ольга Семёновна поняла без слов, махнула рукой:
– Ладно, проходите. Чай будете?
Мы пили чай с её пирогом – шарлотка, пышная, тающая во рту. Я даже забыла, когда последний раз ела домашнюю выпечку. Ольга Семёновна рассказывала про свою жизнь – война, эвакуация, муж погиб, одна подняла троих детей. Дети выросли, разъехались, звонят по праздникам.
– Не обижаетесь? – спросила я.
– А толку обижаться? – пожала плечами старушка. – У них своя жизнь. Я своё отдала, теперь они отдают своим детям. Круговорот, милая.
Эти простые слова почему-то задели за живое. Круговорот. Может, я слишком много хочу от Насти? Может, нужно просто отпустить, жить своей жизнью?
Но как отпустить единственного ребёнка?
Февраль ворвался метелями и простудами. В поликлинике аврал – очереди до потолка, все болеют, все злые. Я бегала с тряпкой, мыла, убирала, слушала, как врачи орут на пациентов, а пациенты орут на врачей. Приходила домой без сил, падала на диван. Потом собиралась и шла к Ольге Семёновне – готовила ей ужин, мыла посуду, читала вслух газету. Бабушка слабо видела, очки не помогали.
Мы подружились. Она рассказывала истории из жизни, я слушала, иногда делилась своими. Осторожно, по чуть-чуть. Как-то призналась про Настю.
– Сказала, что я ей никто, – выговорила я, и горло сжалось. – Вот так вот, Ольга Семёновна. Родная дочь – и никто.
Бабушка помолчала, потом сказала:
– А вы ей кто хотите быть?
Я опешила:
– Как кто? Мать же!
– Мать – это не звание, милая. Это работа. Каждый день. Вы работали тридцать лет – хорошо. А она выросла и уволила вас. Больно, да. Но теперь вы свободны.
– Свободна... – повторила я. – Звучит страшно.
– Свобода всегда страшна, – кивнула Ольга Семёновна. – Потому что ответственность только на тебе. Не на муже, не на детях. На тебе. Вот и живите теперь так, как хотите вы, а не как от вас ждут.
Я думала об этих словах всю дорогу домой. Снег скрипел под ногами, мороз щипал щёки. Как я хочу жить? Странно, но я не знала ответа. Всю жизнь жила для других – для мужа, для дочери, для работы. А для себя? Что я вообще люблю? Что мне нравится?
Дома я снова достала блокнот. Написала: «Чего я хочу?» И задумалась. Минут пятнадцать сидела с ручкой над бумагой. Наконец вывела: «Хочу не бояться. Хочу спать спокойно. Хочу, чтобы дочь любила меня. Хочу быть нужной».
Перечитала и зачеркнула последние две строчки. Любовь дочери – не в моей власти. Быть нужной – тоже. Остались первые две: не бояться и спать спокойно. Это уже есть.
Валера больше не орёт по ночам, не бьёт посуду. Я просыпаюсь в тишине. Да, в одиночестве, но в тишине. Может, это уже победа?
Добавила в список: «Хочу научиться печь пироги, как Ольга Семёновна. Хочу поехать на море. Хочу купить себе красивое платье».
Пироги, море, платье. Маленькие, смешные желания. Но мои.
В марте случилось неожиданное. Я мыла пол в коридоре поликлиники, когда услышала знакомый голос. Обернулась – Миша, Настин муж. Он стоял у регистратуры, какой-то осунувшийся, серый.
Сердце ухнуло вниз. Я бросила тряпку, подбежала:
– Миша! Что случилось? Настя...
Он вздрогнул, посмотрел на меня – и я увидела в его глазах растерянность, почти страх.
– Галина Петровна... Здравствуйте.
– Что с Настей? – повторила я, хватая его за рукав.
– Она... в больнице. Положили вчера. Аппендицит, операция.
Земля ушла из-под ног. Я схватилась за стену:
– Где? В какой больнице?
– В Мытищах, в городской. Всё прошло нормально, но...
– Но что?
Миша отвёл глаза:
– Она не хотела, чтобы вам говорили.
Удар в сердце. Физический, настоящий. Я прижала руку к груди, попыталась дышать ровно.
– Галина Петровна, вы как? – забеспокоился Миша. – Может, сядете?
Я мотнула головой. Слёзы душили, но я не дала им пролиться. Не здесь, не при людях.
– Она моя дочь, – сказала я тихо, но твёрдо. – Какая бы обида ни была. Спасибо, что сказал.
Миша кивнул виноватым кивком и ушёл. Я стояла посреди коридора, и медсестры обходили меня, косились. Наверное, думали, что мне плохо. Мне и правда было плохо – но не от давления. От того, что дочь лежит после операции, ей больно и страшно, а я не могу быть рядом. Потому что она запретила. Потому что я ей никто.
Остаток дня работала как робот. Лариса спросила, что случилось, я отмахнулась. Вечером вместо Ольги Семёновны поехала в Мытищи. Села на электричку, тряслась сорок минут, вышла в чужом городе. Больница – типовая, серая коробка. Хирургия на третьем этаже.
Я поднялась, остановилась у ординаторской. Что я делаю? Она же не хочет меня видеть. Может, хуже сделаю? Может, развернуться и уехать?
Но ноги сами пошли по коридору. Я заглянула в палаты – четырёхместные, бледные лица, запах лекарств. В пятой палате увидела её.
Настя лежала у окна, бледная, с капельницей в руке. Глаза закрыты. Я замерла на пороге. Боже, как она похудела. Лицо осунулось, под глазами синяки. Сердце сжалось от жалости и любви – такой острой, что стало трудно дышать.
Я тихо подошла, села на стул у кровати. Настя не шевелилась – спала или притворялась. Я достала из сумки апельсины – купила по дороге, в ларьке у вокзала. Положила на тумбочку. Глупо, конечно – после операции нельзя фрукты. Но руки должны были что-то делать.
– Зачем пришла? – хрипло спросила Настя, не открывая глаз.
Я вздрогнула. Значит, не спала.
– Миша сказал. Я... хотела увидеть, что ты жива.
– Жива, как видишь. Можешь идти.
Голос ледяной, чужой. Но я услышала в нём боль – не только физическую.
– Настя, я понимаю, что ты злишься. Но я твоя мать. Не могу не волноваться.
Она открыла глаза, повернула голову. Посмотрела на меня – долго, изучающе. Я видела в этом взгляде столько всего: обиду, злость, усталость. И что-то ещё, что не могла разгадать.
– Ты бросила папу, – выдавила она. – Он один, больной, а ты...
– Твой папа алкоголик, – перебила я. Резко, но твёрдо. – Он пьёт пять лет. Я пыталась лечить его, умоляла, водила по врачам. Он не хотел. А я не обязана угробить свою жизнь ради его болезни.
– Ты обязана! – вспыхнула Настя и попыталась приподняться. Лицо исказилось от боли. – В браке клянутся: в горе и радости!
– Я клялась тридцать два года назад, – устало сказала я. – И двадцать семь лет держала клятву. Но последние пять – это не горе. Это добровольное самоубийство. Его и моё.
Настя молчала. Дышала тяжело, держалась за шов.
– Тебе больно, – сказала я. – Не надо волноваться. Полежи.
– Уйди, – прошептала она. – Прошу.
Я встала. Хотела коснуться её руки – не посмела. Вышла в коридор, прислонилась к стене. Руки тряслись. Я сделала это. Приехала, увидела её, сказала правду. Пусть она пока не приняла – но я сказала. Не промолчала, не проглотила, как всегда.
На выходе из больницы окликнул Миша. Курил у подъезда, нервно, одну за другой.
– Галина Петровна, простите. Я не хотел...
– Всё нормально, – остановила я его. – Миша, скажи честно. Она как? В жизни, я имею в виду. Счастлива?
Он замялся, затушил сигарету:
– Если честно... не знаю. Последние месяцы какая-то не такая. Молчит много, плачет по ночам. Я спрашиваю – отмахивается.
– Выкидыш, – кивнула я. – Переживает.
– Да вроде не только... – Миша посмотрел на меня. – Она по вам скучает, Галина Петровна. Просто гордая очень. Признаться не может.
Слова обожгли. Я вцепилась в сумку, чтобы не расплакаться.
– Спасибо, – выдавила я. – Позвони, если что-то понадобится. Я приеду.
Ехала домой в электричке и смотрела в чёрное окно. Отражение – усталая женщина с седыми прядями, в дешёвой куртке. Но в глазах блеснуло что-то новое. Сила, что ли. Я больше не жертва. Я сделала выбор – ушла от алкоголика, живу ка к могу, но живу. И дочь рано или поздно это поймёт. Или не поймёт – но я всё равно сделала правильно.
Дома написала в блокноте: «15 марта. Видела Настю. Была в больнице. Она всё ещё злится, но я сказала правду. Впервые не оправдывалась, не умоляла. Просто сказала, как есть. И знаете что? Полегчало».
Настю выписали через неделю. Миша написал в «Вацапе» – спасибо, что разблокировал. Я не стала названивать, не стала напрашиваться. Просто отправила сообщение: «Выздоравливай. Если нужна помощь – я рядом».
Ответа не было. Я не ждала.
Март перешёл в апрель. Снег таял, город утопал в грязи и слякоти, но солнце светило ярче, дни становились длиннее. Я записалась на курсы по выпечке в районном центре – бесплатные, для пенсионеров и малоимущих. Приходила по субботам, месила тесто, училась делать эклеры и профитроли. Ольга Семёновна хвалила мои пироги, говорила, что у меня талант.
– Могли бы на продажу печь, – говорила она. – Люди платят за домашнее.
Идея показалась безумной, но я её обдумывала. Почему нет? Подработка нужна, руки есть, печь научилась. Разместила объявление в районном чате: «Домашняя выпечка на заказ. Пироги, пирожки, шарлотка. Недорого». Первый заказ пришёл через два дня – женщина просила испечь торт на день рождения ребёнка. Я пекла всю ночь, переживала, что не получится. Получилось. Заказчица осталась довольна, заплатила полторы тысячи. Полторы тысячи! За один торт! Я смотрела на купюры и не верила.
Заказы пошли. Понемногу, но стабильно. Я пекла по вечерам, после работы и Ольги Семёновны. Уставала до полусмерти, но впервые за долгое время чувствовала – я что-то создаю. Своими руками. Для себя.
Лариса смеялась:
– Галь, ты прямо ожила! Щёки розовые, глаза горят. Любовник завёлся?
– Дура, – огрызнулась я, но улыбнулась. – Торты мои любовники.
На самом деле дело было не в тортах. Дело в том, что я нашла себя. Кусочек себя, который не был ни женой, ни матерью. Просто Галиной, которая любит печь и у которой это хорошо получается.
В начале мая позвонила Настя. Я как раз замешивала тесто для заказа, телефон лежал на столе. Увидела имя на экране – и сердце подпрыгнуло. Вытерла руки, схватила трубку:
– Алло?
Молчание. Я слышала дыхание на том конце.
– Настя? Ты там?
– Я... – голос дрогнул. – Мам, можно я приеду?
Мир остановился. Я вцепилась в телефон, боясь, что это сон.
– Конечно. Конечно, доченька. Когда?
– Сейчас. Я уже еду.
Трубка отключилась. Я стояла посреди кухни в муке, с трясущимися руками. Она назвала меня мамой. Впервые за полгода.
Я металась по квартире, пытаясь привести в порядок, убрать хоть что-то. Тут же вспомнила про тесто – надо в духовку ставить, заказчик вечером заберёт. Сунула противень, засекла время. Переоделась, причесалась, накрасилась – стёрла, показалось вульгарно. Заварила чай, достала печенье. Села, встала. Села снова.
Звонок в дверь прозвучал как гром. Я распахнула – на пороге Настя. В джинсах, куртке, с маленьким рюкзаком. Бледная, худая, с красными глазами. Мы стояли и смотрели друг на друга.
– Проходи, – выдавила я.
Она прошла, огляделась. Я видела, как она оценивает убогую мебель, облезлые обои, тесноту.
– Чай? – предложила я.
Настя кивнула. Мы сели за стол. Молчали. Я не знала, с чего начать, боялась спугнуть.
– Прости, – сказала она наконец. Тихо, глядя в чашку. – За то, что наговорила тогда.
Горло сжало. Я хотела ответить – голос не слушался.
– Я была зла, – продолжала Настя. – Мне казалось, что ты предала папу. Предала меня. Что ты разрушила семью ради себя.
– И сейчас не кажется? – осторожно спросила я.
Она помолчала, подняла глаза:
– Я ездила к папе. На прошлой неделе. После больницы. Он... – она запнулась. – Он был пьяный. В три часа дня. Квартира грязная, везде бутылки. Я пыталась с ним говорить – он орал, обвинял тебя, меня, весь мир. И я вдруг поняла, что ты терпела это годами. Каждый день.
Слеза скатилась по её щеке. Потом ещё одна. Я протянула руку через стол, накрыла её ладонь своей. Она не отдёрнула.
– Мне жаль, что так вышло, – сказала я. – Я правда пыталась его спасти. Но он не хотел.
– Знаю. Миша рассказал. Он помнит, как ты возила папу в клинику, как уговаривала. А я не хотела видеть. Проще было обвинить тебя.
– Ты имела право злиться, – мягко сказала я. – Развод родителей – это всегда больно. Даже когда тебе двадцать девять.
Она всхлипнула, и я не выдержала. Встала, обошла стол, обняла её. Настя вцепилась в меня, зарыдала в плечо – долго, навзрыд, как маленькая. Я гладила её по волосам, целовала в макушку, шептала: «Тише, родная, тише, я здесь».
Мы простояли так минут десять. Может, больше. Потом Настя отстранилась, вытерла лицо рукавом:
– Я дура, да?
– Нет, – улыбнулась я сквозь слёзы. – Ты моя дочь. Любимая, родная.
Она посмотрела на меня – внимательно, по-новому:
– Мам, а ты... ты как? Одна здесь, в этой квартире. Тебе хватает денег?
– Хватает, – соврала я. – Работаю, ещё пироги пеку на заказ.
– Правда? – удивилась Настя. – Покажешь?
Я показала ей свою крошечную кухню, формы, книжку с рецептами. Рассказала про курсы, про первый заказ, про то, как страшно и радостно одновременно начинать что-то новое в пятьдесят восемь лет.
– Ты молодец, – серьёзно сказала Настя. – Я бы не смогла. Ты сильная, мам.
Эти слова стоили всех слёз, всех бессонных ночей, всех месяцев одиночества.
Мы проговорили до вечера. Настя рассказала про выкидыш, про страх, что не сможет родить, про ссоры с Мишей, который хочет ребёнка. Про работу, которая выматывает. Про то, как ей было тяжело после развода родителей, но она не могла признаться – гордость мешала.
– Я думала, что если приму твою сторону, предам папу, – говорила она. – А потом поняла, что предала тебя.
– Ты никого не предавала, – возразила я. – Ты пыталась справиться со своей болью. У каждого свой способ.
Когда Настя собралась уезжать, я проводила её до двери. Мы обнялись – крепко, по-настоящему.
– Приедешь ещё? – спросила я, стараясь говорить спокойно.
– Приеду, – кивнула она. – Обещаю. И позвоню. Мам, прости, что заблокировала тебя.
– Ничего, – улыбнулась я. – Главное, что сейчас мы вместе.
Она ушла. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и заплакала. Но это были не горькие слёзы последних месяцев – это были слёзы облегчения, радости, благодарности. Моя девочка вернулась. Не до конца, не навсегда – но вернулась.
Телефон зазвонил – заказчица за тортом. Я спохватилась, вытащила из духовки – чуть не сгорел, пока мы с Настей говорили. Но ничего, нормально вышло. Я украсила его кремом, упаковала в коробку. Женщина пришла, ахнула от восторга, дала чаевые сверху.
Вечером я позвонила Ольге Семёновне – извинилась, что не пришла.
– Ничего страшного, милая, – успокоила бабушка. – Дочка приезжала?
– Откуда знаете?
– По голосу слышу. Ну что, помирились?
– Кажется, да, – выдохнула я. – Начали хотя бы.
– И правильно. Жизнь коротка, чтобы тратить её на обиды.
Я записала в блокнот: «5 мая. Настя приезжала. Просила прощения. Мы плакали, обнимались, говорили. Кажется, лёд тронулся. Не знаю, что будет дальше, но сегодня я счастлива. Впервые за долгое время – просто счастлива».
Дни побежали быстрее. Настя звонила – не каждый день, но регулярно. Раз в неделю приезжала, мы пили чай, болтали. Осторожно, как две женщины, которые заново знакомятся. Я рассказывала про работу, про заказы, про Ольгу Семёновну. Настя делилась планами, показывала фотографии ремонта в квартире, советовалась насчёт обоев.
Однажды она сказала:
– Мам, а может, ты к нам переедешь? У нас комната пустая стоит.
Сердце ёкнуло от радости – и тут же сжалось от страха. Жить вместе? Опять зависеть от кого-то? Опять раствориться?
– Спасибо, доченька, – мягко ответила я. – Но мне здесь хорошо. Я привыкла. И потом, у меня работа, заказы, Ольга Семёновна.
Настя кивнула с пониманием:
– Ты изменилась, мам. Стала какая-то... самостоятельная что ли.
– Может быть, – улыбнулась я. – А может, я всегда такой была, просто не знала.
В июне я взяла отпуск. Впервые за десять лет отпуск не на даче у родственников мужа, а для себя. Накопила денег с заказов, купила путёвку в Крым – самую дешёвую, в Феодосию, в домик у моря. Настя проводила меня на вокзал, сунула в сумку банку домашнего варенья:
– Чтоб не голодала.
Я смеялась и плакала одновременно.
Две недели я провела у моря. Плавала, загорала, ходила босиком по гальке. Читала книги, которые давно хотела прочесть. Знакомилась с другими отдыхающими – такими же женщинами моего возраста, с похожими историями. Мы сидели вечерами на берегу, пили дешёвое вино из пластиковых стаканчиков, болтали о жизни. И я вдруг поняла: мне хорошо. По-настоящему хорошо. Не потому, что рядом кто-то есть. А потому, что я есть. Я, Галина, пятьдесят восемь лет, разведённая, с больным сердцем и маленькой зарплатой. Но живая. Свободная. Нужная самой себе.
Когда вернулась, Настя встретила на вокзале. Я загорела, отъелась на южных фруктах, купила себе яркий платок.
– Мам, ты прямо красотка! – восхитилась дочь.
– Ещё куда гожусь, – подмигнула я.
Мы шли по Комсомольской площади, и я вдруг поймала себя на мысли: я не боюсь будущего. Да, денег мало. Да, здоровье не то. Да, живу одна в съёмной квартире. Но у меня есть работа, которую я умею делать. Есть руки, которые создают красивые торты. Есть Ольга Семёновна, которая ждёт меня с пирогами. Есть Лариса и девочки из «Рассвета», с которыми можно поплакать и посмеяться. И – самое главное – есть дочь. Которая прошла свой путь от ненависти к принятию. Которая снова называет меня мамой.
Осенью Настя сообщила, что беременна. Я рыдала в трубку от счастья.
– Только давай без стереотипов, – попросила дочь. – Я не хочу, чтобы ты бросала всё и нянчилась. У тебя своя жизнь.
– А я и не собиралась, – честно призналась я. – Помогу, конечно. Но жить буду для себя.
– И правильно, – серьёзно сказала Настя. – Мам, я хочу, чтобы ты была счастлива. Не ради меня, не ради внука. Ради себя.
Эти слова дорогого стоили. Моя дочь выросла. Стала мудрее, взрослее. И я тоже выросла – в пятьдесят восемь лет снова научилась жить.
Сейчас, сидя за столом и допивая остывший чай, я думаю о том странном пути, который прошла. От послушной жены алкоголика до свободной женщины. От матери, готовой на всё ради ребёнка, до человека, который умеет говорить «нет». От «ты мне никто» до «я люблю тебя, мам». Дорога была страшная, болезненная. Я теряла, падала, плакала ночами в подушку. Но я прошла её. И стала собой.
Телефон завибрировал. Сообщение от Насти: «Мам, завтра УЗИ. Поедешь со мной?»
Я улыбнулась, набрала ответ: «Конечно, доченька. Во сколько?»
За окном темнело. Включились фонари, город засыпал и просыпался одновременно. Я встала, подошла к окну, посмотрела на огни Москвы. Где-то там живёт Валера – со своими бутылками и обидами. Где-то там живёт моя дочь – с мужем, с будущим ребёнком, с новой жизнью. А здесь живу я. В маленькой квартире, с большими мечтами и спокойным сердцем.
Я никому больше не должна доказывать свою правоту. Не должна оправдываться за выбор, за развод, за желание жить. Я просто живу. Пеку торты, хожу на работу, плаваю в б ассейн по вторникам, навещаю Ольгу Семёновну. Радуюсь внукам – во множественном числе, потому что верю, что их будет больше одного. Радуюсь себе.
Иногда, в минуты слабости, думаю: а если бы я не развелась? Если бы промолчала, стерпела, осталась? Настя бы не кричала те страшные слова, семья была бы целой – хотя бы на бумаге. Но потом представляю: я, шестидесятилетняя, убираю за пьяным мужем, слушаю оскорбления, глотаю таблетки горстями и жду смерти как избавления. Нет. Я выбрала жизнь. Пусть трудную, одинокую поначалу, страшную. Но свою.
В блокноте осталась одна чистая страница. Я открыла её, подумала и написала: «Дорогая я, из прошлого. Ты боялась, что потеряешь дочь навсегда. Ты думала, что жизнь кончена. Что ты никому не нужна. Но знаешь что? Ты справилась. Ты выжила. Ты научилась любить себя – не вместо дочери, а вместе с ней. Ты поняла главное: быть матерью не значит раствориться в ребёнке. Быть матерью – значит показать пример, как жить с достоинством, даже когда всё рушится. Спасибо тебе за смелость. За то, что не сдалась. Люблю. Твоя я, из будущего».
Захлопнула блокнот, вытерла слёзы. Опять плачу. Но эти слёзы светлые, тёплые. Слёзы благодарности.
Завтра поеду с Настей на УЗИ. Увижу малыша на экране – крохотного, размером с фасолинку. Моего внука или внучку. Настя сжимает мою руку и шепчет: «Мам, как думаешь, кто будет?» А я отвечу: «Не важно. Главное, чтобы счастливым рос. И чтобы его мама была счастлива. А она будет, я знаю».
Потом вернусь домой, испеку заказной торт на юбилей, пойду к Ольге Семёновне – почитаю ей газету. В выходные – встреча в «Рассвете», мы планируем поездку в Коломну, на экскурсию. Обычная жизнь. Моя жизнь.
Когда-то я была женой Валеры. Потом – только матерью Насти. А теперь я просто Галина. Человек со своими мечтами, страхами, радостями. Человек, который имеет право на ошибки и на счастье. Который может сказать «нет» и не чувствовать вины. Который может любить, но не забывать про себя.
«Ты мне никто», – сказала дочь полгода назад. И тогда эти слова убивали. Теперь я понимаю: она была права по-своему. Я действительно ей никто из прошлого. Я больше не жертвенная мать, готовая на всё ради семьи. Я другая. Новая. И эта новая Галина нравится мне больше.
Может, в этом и есть настоящая любовь – не та, что требует жертв и растворения. А та, что даёт пространство. Я люблю Настю, но не живу ею. Она любит меня, но не обязана спасать. Мы просто есть друг у друга. Рядом. На расстоянии вытянутой руки и открытого сердца.
За окном зажглась реклама – яркая, мигающая: «Всё будет хорошо!» Банальный слоган кредитного банка. Но я улыбнулась. Да, всё будет хорошо. Не идеально. Не как в сказке. Но хорошо по-настоящему. Потому что хорошо – это когда ты просыпаешься и не боишься нового дня. Когда можешь позвонить дочери и услышать в ответ: «Привет, мам». Когда у тебя есть любимое дело и силы его делать. Когда ты свободна.
Я подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение – морщины у глаз, седина в волосах, усталость. Но в глазах – жизнь. Я живу. Я здесь. Я справилась.
– Молодец, Галка, – сказала я своему отражению. – Ты большая молодец.
И отражение улыбнулось в ответ.
Где-то далеко прозвонил телефон. Я подошла, взяла трубку. Незнакомый номер:
– Алло, это по объявлению? Торты печёте? Мне нужен на свадьбу, большой. Возьмётесь?
– Возьмусь, – твёрдо ответила я. – Конечно возьмусь.
Жизнь продолжается. С внуками и тортами, с обидами и примирениями, с потерями и обретениями. Я больше не жду, что кто-то сделает меня счастливой. Я делаю это сама. Каждый день. Маленькими шагами. И знаете что? У меня получается.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: