— Андрей, не грызи ногти, это выглядит жалко, — голос Кати прорезал тишину кухни, как скальпель.
Я вздрогнул. Рука замерла у рта. В кармане халата жгло бедро старое письмо, найденное в бюро отца.
Десять лет я строил наш дом на фундаменте, который, как оказалось, был прогнил насквозь.
На столе стояла её чашка с недопитым кофе. На ободке — след помады. Тот самый оттенок «пыльной розы», который отец всегда дарил матери, а потом, оказывается, и ей.
В коридоре послышались шаги. Мой отец, полковник Денисов, вошел в кухню, пахнущий лекарствами.
— Доброе утро, — буркнул он, не глядя на меня. Но на Катю посмотрел. Долго. Почти просительно.
Я выложил письмо на стол. Пожелтевший лист бумаги между солонкой и хлебницей выглядел как улика на месте преступления.
— «Моя маленькая К.», — прочитал я вслух. Голос сорвался, превратившись в сухой шелест.
Катя замерла с чайником в руке. Струя кипятка лилась мимо чашки, прямо на скатерть, но она не замечала.
— «Я отдаю тебя сыну, потому что так он будет под присмотром… А ты всегда рядом со мной», — я дочитал до конца.
Отец тяжело опустился на табурет. Его гранитное лицо вдруг поплыло, став мягким и дряблым, как тающий воск.
— Ты не должен был это Чита , — глухо произнес он. — Это была наша сделка с судьбой. Тебе — семья, мне — покой.
Я засмеялся. Это был нехороший, лающий звук. Соседская собака за стеной отозвалась коротким воем.
— Сделка? Ты подложил мне свою любовницу, папа! Ты устроил мне «счастливую жизнь» из обносков своих чувств!
Катя наконец поставила чайник. Она медленно повернулась. В её глазах не было стыда. Только усталость, копившаяся десятилетие.
— Ты думаешь, я была вещью, которую передают по наследству? — её голос вибрировал от скрытого гнева.
— А кем ты была? — я шагнул к ней, чувствуя, как внутри лопаются струны. — Ты ведь знала, кто я, когда мы «случайно» встретились на той выставке?
— Знала, — она не отвела взгляд. — Твой отец сказал, что ты его лучшая копия. Только без его трусости.
— И ты решила, что копия сойдет за оригинал? — мой сарказм был единственным щитом против этой правды.
Отец ударил ладонью по столу. Ложки жалобно звякнули.
— Замолчи! Я любил её так, как тебе и не снилось. Но я был женат. У меня была карьера. Ты.
— Ах, я был помехой? — я повернулся к нему. — Так зачем было тащить её в мою жизнь через двадцать лет?
— Потому что я не мог видеть, как она стареет без меня! — выкрикнул отец. Его лицо багровело. — Я хотел, чтобы она была в семье!
Я смотрел на них обоих. Они стояли в лучах утреннего солнца, и я видел, как они похожи в своем общем горе.
Я был для них не мужем и не сыном. Я был живым мостом. Контейнером для хранения их общего прошлого.
— Ты хоть любила меня, Катя? — спросил я тихо. — Или ты закрывала глаза и представляла его, когда я касался тебя?
Она промолчала. Это молчание было длиннее, чем все наши десять лет брака. Оно было бесконечным.
— Я честно старалась, Андрей. Ты добрый. Ты надежный. Ты... не он. В этом была твоя прелесть. И в этом была твоя беда.
Я взял ключи от машины. Пальцы были холодными, как дверная ручка в морге. Мне нужно было выйти. Выдохнуть этот воздух.
— Куда ты в таком состоянии? — отец попытался схватить меня за рукав, но я стряхнул его руку, как назойливое насекомое.
— Пойду проверю, не осталось ли в этом доме чего-то, что принадлежит лично мне. Хотя, кажется, даже моё имя окажется чужим.
Я вышел в подъезд. Скрип половиц в коридоре теперь казался мне насмешкой. Каждым шагом я топтал их общую тайну.
На улице пахло дождем и бензином. Я сел в машину и долго смотрел на свои руки на руле.
У меня были его пальцы. Его форма ногтей. Его манера хмурить брови. Я был идеальным алиби для их запретной любви.
Мир вокруг продолжал жить: дворник шуршал метлой, соседка вела ребенка в сад. А я сидел в эпицентре взорванной реальности.
Десять лет я был счастлив. Но это счастье было взято в аренду у человека, который предал меня еще до моего рождения.
Я завел мотор. Машина вздрогнула. В зеркале заднего вида я увидел окно нашей кухни. Там горел свет.
Они сейчас сидят там. Наверное, он плачет, а она гладит его по руке. Так, как гладила меня вчера вечером.
Я нажал на газ. Впереди была пустая трасса, но я не знал, куда ехать. Ведь от самого себя, собранного из чужих обломков, не уедешь.
Мы привыкли считать, что предательство это удар в спину. Но самое страшное предательство — это когда тебя годами обнимают руки, которые на самом деле тянутся к другому.
Вопрос к читателям:
А как бы вы поступили, осознав, что ваша семейная идиллия — это всего лишь декорация для чужого, не прожитого до конца романа? Смогли бы вы простить, если бы цена прощения — ваше собственное «я»?🤔