Тамара Викторовна провела пальцами по корешку книги. Рыжий от времени, потёртый. Привычка – как утренний чай, как поправить подушку под головой Фёдора Степановича перед началом.
«Мы уезжали всё дальше и дальше на север», – начала она.
За окном февраль сыпал мелким снегом. В палате пахло антисептиком и чуть-чуть – старой бумагой. Этой бумаге было лет сорок, не меньше. Коричневый переплёт, золотые буквы стёрлись, но всё ещё читались: «Два капитана».
Десять лет. Каждый день, кроме воскресений, Тамара приходила в эту палату пансионата «Тихая гавань». Садилась у кровати. Открывала книгу. И читала.
Когда она устроилась сюда, ей было сорок восемь. Теперь – ближе к шестидесяти. Волосы поседели, колени стали хуже гнуться по утрам, а голос приобрёл ту хрипотцу, которая бывает у людей, много говорящих вслух. Пальцы – короткие, широкие в основании – знали эту книгу наизусть. Где корешок треснул, где страницы слиплись от старости, где пятно от чая.
А Фёдор Степанович всё лежал. Дышал. Не открывал глаз.
Врачи давно махнули рукой. Говорили – вегетативное состояние, шансы минимальны, готовьтесь к худшему. Дочь приезжала раз в полгода, оставляла деньги на счёте, исчезала обратно в Москву. Медсёстры менялись, санитарки уходили в декрет, возвращались, снова уходили. Только Тамара оставалась.
– «Ветер крепчал, и я подумал о Кате», – читала она, не глядя в страницы. Знала наизусть. Каждое слово, каждую запятую, каждый абзац.
Книга лежала на тумбочке в первый день. Среди вещей, которые привезла дочь: бритва, пижама в полоску, шерстяные носки, фотография женщины с грустными глазами в простой деревянной рамке. И этот том. Потрёпанный, читаный-перечитанный, с загнутыми уголками страниц.
Тамара взяла его однажды – просто чтобы чем-то занять тишину. Молчание давило. Приборы пищали, за окном шумел город, а в палате – ничего. Пустота. И она начала читать. Сначала – себе, чтобы не сойти с ума. Потом – ему, потому что так казалось правильным.
И уже не смогла остановиться.
Каждый день – сначала. Доходила до конца, переворачивала последнюю страницу, а утром открывала первую. Круг замыкался. Сколько раз? Она считала первые два года. Потом бросила. Какая разница?
Между страницами лежала закладка. Засушенный лепесток пиона, бледно-розовый, хрупкий, как крыло мотылька. Тамара никогда его не убирала. Боялась, что рассыплется. Просто двигала вперёд, страница за страницей, осторожно, кончиками ногтей.
– «Я не знал тогда, что эта встреча изменит всё», – прочитала она.
И Фёдор Степанович открыл глаза.
***
Тамара не сразу заметила. Продолжала читать по инерции, голос привычно плыл по строчкам. Губы двигались сами, мозг не участвовал.
– «Она стояла у окна, и свет падал на её волосы...»
– Триста двенадцатая.
Голос был сухой. Хриплый от десяти лет молчания. Но это был голос.
Тамара подняла взгляд. Медленно, как во сне.
Глаза Фёдора Степановича – серые, с тяжёлыми веками под густыми бровями – смотрели прямо на неё. Осмысленно. Ясно. Без той мутной пелены, которая бывает у только что проснувшихся.
– Что? – прошептала она.
– Страница. Триста двенадцатая. Вы остановились.
Книга выпала из рук. Ударилась об пол, раскрылась веером.
Тамара вскочила. Опрокинула стул. Закричала что-то – сама не поняла что. Прибежали медсёстры, зазвенели приборы, замелькали белые халаты. Кто-то оттеснил её от кровати, кто-то вызвал врача, кто-то побежал за главным.
А Фёдор Степанович лежал и смотрел в потолок. Спокойно, будто ничего особенного не произошло. И губы его чуть дрогнули – в чём-то похожем на улыбку.
Тамара стояла у стены, прижав руки к груди. Сердце колотилось так, что казалось – сейчас выскочит.
Десять лет. Три тысячи шестьсот пятьдесят дней. И он – просто открыл глаза.
***
Через три дня он уже сидел в кровати. Ел сам, хотя руки дрожали – мышцы атрофировались, нужна была реабилитация. Разговаривал мало, но каждое слово звучало отчётливо. Как будто экономил их все эти годы.
Врачи разводили руками. Случай нетипичный. Кома длилась десять лет – и вдруг полное восстановление когнитивных функций. Рефлексы в норме, речь сохранена, память... Память поражала больше всего.
– Медицинское чудо, – говорил главврач, качая головой. – Напишу статью. Такого в практике не было.
Тамара приходила, как всегда. Но теперь не читала. Сидела рядом на привычном стуле, не зная, куда деть руки. Они привыкли держать книгу. Без книги казались чужими.
– Вы слышали? – спросила она наконец, когда они остались одни. – Всё это время?
Фёдор Степанович повернул к ней голову. Движение далось тяжело – шея не слушалась. Нос с горбинкой, резкие черты – он был красив когда-то. Даже сейчас, после десяти лет неподвижности, с ключицами, торчащими углами под больничной рубахой, с запястьями тонкими, как у подростка.
– Слышал, – сказал он. – Каждый день. Каждую страницу.
Тамара почувствовала, как что-то сжалось в груди. Странное чувство – не радость, не облегчение. Что-то другое. Будто все эти годы она кричала в колодец, не ожидая ответа. И вдруг колодец отозвался.
– Почему вы не... – она не закончила. Глупый вопрос. Что он мог сделать? Моргнуть? Пошевелить пальцем?
– Иногда я уплывал, – сказал Фёдор. – Далеко. В темноту. Там не было ничего. Ни времени, ни пространства. Просто... ничего.
Он помолчал, собираясь с силами.
– Но ваш голос возвращал. Каждый раз. Как маяк.
Тамара опустила глаза.
– Вы хорошо читаете, – продолжил он. – Правильно интонируете. Делаете паузы там, где надо. Чувствуется, что любите книгу.
Тамара не любила эту книгу. Не сначала. В первый год она её ненавидела – за однообразие, за предсказуемость, за то, что приходилось читать одно и то же снова и снова. Но за три тысячи прочтений книга стала частью её самой. Как рука, как голос, как привычка гладить корешок перед началом.
– Это ваша книга, – сказала она. – Я нашла её на тумбочке. Среди ваших вещей.
– Не моя, – ответил Фёдор. – Её.
И замолчал, глядя в окно.
***
Следующие дни тянулись странно. Тамара приходила утром, уходила вечером. Но теперь между ними был разговор. Короткий, прерывистый – Фёдор быстро уставал. Но настоящий.
Он расспрашивал о пансионате, о персонале, о том, что изменилось в мире за десять лет. Тамара рассказывала – о смартфонах, которые стали ещё умнее, о президенте, который сменился дважды, о том, что булка хлеба теперь стоит шестьдесят рублей.
– А вы? – спросил он однажды. – Расскажите о себе.
Тамара пожала плечами.
– Нечего рассказывать. Работаю здесь. Живу в однушке на третьем этаже, окна во двор. Одна.
– Дети?
– Нет. Муж ушёл двадцать лет назад. Детей не было.
– Родственники?
– Сестра в Челябинске. Созваниваемся на праздники.
Фёдор смотрел на неё внимательно. Так смотрят учителя на учеников – оценивающе, но без осуждения.
– И вы десять лет читали книгу человеку в коме, – сказал он. – Каждый день. Без выходных.
– По воскресеньям не приходила.
– По воскресеньям, – повторил он. – Один день в неделю. Для себя.
Тамара кивнула. Ей стало неловко – будто поймали на чём-то постыдном.
– Почему? – спросил Фёдор.
– Это моя работа.
– Нет. Работа – кормить, мыть, переворачивать. Следить за пролежнями. Вызывать врача. А читать... Это что-то другое.
Тамара молчала долго. За окном темнело, февральский вечер опускался на город синими тенями.
– Потому что больше нечего, – сказала она наконец. – У меня нет ничего, кроме этой работы. Книги. Вас.
Она сама удивилась последнему слову. Но оно было правдой.
– Вы стали частью моей жизни, – продолжила она тихо. – Я знаю вас лучше, чем любого человека на земле. Знаю, как вы дышите. Когда хмуритесь во сне. Что вам снится – по тому, как двигаются ваши глаза под веками.
Фёдор молчал.
– Это ненормально, я понимаю, – Тамара усмехнулась. – Ухаживать за человеком в коме десять лет и считать его... близким.
– Нет, – сказал Фёдор. – Это нормально. Люди становятся близкими не от разговоров. От присутствия.
***
Через неделю приехала дочь.
Лариса появилась в дверях – прямая спина, развёрнутые плечи, голова чуть откинута назад. Пальто песочного цвета, шёлковый платок на шее завязан сложным узлом. Женщина под пятьдесят, ухоженная, деловая. Глаза отцовские – серые, внимательные. И испуганные.
– Папа, – сказала она с порога. Голос дрогнул.
Фёдор Степанович смотрел в окно. Не повернулся.
– Ларочка, – сказал он ровно.
Тамара хотела выйти, но Лариса остановила её жестом.
– Побудьте. Пожалуйста.
Она подошла к кровати. Села на край стула – того самого, на котором Тамара провела три тысячи шестьсот пятьдесят дней. Руки положила на колени, сцепила пальцы.
– Я думала... Врачи говорили, что ты не...
– Не вернусь? – Фёдор посмотрел на неё. – Я тоже так думал. Иногда.
Повисло молчание. Тяжёлое, давнее. В нём было всё: старые обиды, невысказанные слова, годы отчуждения.
– Папа, я хотела приезжать чаще. Но бизнес, ты понимаешь. Три салона, люди, обязательства. Это не оправдание, я знаю.
– Не оправдание.
– Я знаю.
– Но ты всё равно оправдываешься.
Лариса вздрогнула. Отец не изменился – всё так же резал правду наотмашь.
– И мама... – она запнулась. – Когда мама умерла, я не могла здесь находиться. Всё напоминало. Каждый угол, каждая вещь.
Фёдор кивнул. Лицо не изменилось.
– Ты уехала за месяц до того, как я...
– Ты сам меня выгнал, – перебила Лариса. Голос стал громче. – Помнишь? Сказал – убирайся. Сказал – не хочу тебя видеть.
Тамара сидела не шелохнувшись. Чужая жизнь, чужие счёты. Но она провела с этим человеком больше времени, чем его родная дочь. Имела право слушать.
– Я сказал, что ты думаешь только о деньгах, – произнёс Фёдор медленно. – Что променяла мать на свои салоны. Что ездила к ней раз в месяц, а она умирала и ждала тебя каждый день.
– Это было несправедливо.
– Было. – Он вздохнул, грудь поднялась и опустилась под тонкой рубахой. – Я злился. На тебя, на себя, на Бога. Мать умирала, а я ничего не мог сделать. Только читать ей книгу.
Тамара насторожилась. Книга.
– Она просила, – продолжил Фёдор. – Каждый день. «Почитай мне, капитан». Я читал. Страницу за страницей. Снова и снова. С начала.
– Я помню, – сказала Лариса тихо. – Я приезжала, а вы сидели в спальне. Ты читал, она слушала. Глаза закрыты. Улыбается.
– Она умерла. – Фёдор отвернулся к окну. – Через год я впал в кому. Ты осталась одна.
– Я осталась одна. – Лариса опустила голову. – А когда приезжала – не знала, что сказать. Что делать. Садилась, смотрела на тебя. И уезжала.
– Ты приезжала чаще, чем думаешь.
Лариса вскинула голову.
– Что?
– Ты приезжала ночью. Когда никого не было. Сидела рядом. Плакала. Говорила что-то – я не всегда разбирал. Но слышал.
Тамара увидела, как Лариса побледнела. Как пальцы вцепились в край пальто.
– Ты... Ты слышал?
– Всё. Каждое слово.
– И Тамару Викторовну? Её чтение?
– Каждый день. – Фёдор повернулся к Тамаре. – Три тысячи шестьсот пятьдесят раз. Я считал. В начале – чтобы не сойти с ума. Потом – по привычке.
Лариса посмотрела на Тамару. В глазах стояли слёзы, но она не плакала. Держалась.
– Десять лет? Вы читали ему десять лет?
– Кроме воскресений, – сказала Тамара.
– Господи. – Лариса закрыла лицо руками. Плечи затряслись. – Господи.
Тамара встала, подошла к ней. Положила руку на плечо. Лариса не отстранилась.
– Я платила за уход, – прошептала она сквозь пальцы. – Думала – этого достаточно. Деньги, хороший пансионат, врачи. А вы... вы были рядом. Каждый день.
– Это моя работа, – сказала Тамара. И сама поняла, как фальшиво это звучит.
– Нет, – Лариса подняла голову. – Это не работа. Это... я не знаю, что это. Но не работа.
***
Вечером, когда Лариса ушла в гостиницу, Тамара осталась.
Фёдор попросил чаю. Простого, чёрного, без сахара. Тамара принесла из сестринской – в белой больничной кружке, слишком горячий.
– Расскажите про книгу, – сказала она. – Я хочу знать.
Фёдор молчал долго. Смотрел на потрёпанный том, который Тамара положила ему на колени. Провёл пальцами по переплёту – тем же жестом, которым она делала это тысячи раз.
– Откройте форзац.
Тамара открыла. На пожелтевшей бумаге – надпись выцветшими чернилами, косой женский почерк: «Моему капитану. Навсегда. Твоя Н.»
– Наташа. Моя жена. – Фёдор провёл пальцем по буквам. – Так она меня называла. Капитан.
– Почему?
– В молодости я ходил на яхте. Любил море – солёный ветер, волны, горизонт без конца. Хотел стать моряком. Поступал в мореходку – не прошёл по зрению. Пошёл в педагогический, преподавал литературу тридцать лет. Но Наташа всегда звала меня капитаном. Говорила – у тебя душа моряка, какая разница, где плавать.
Он отхлебнул чай, обжёгся, поморщился.
– Она болела долго. Рак. Полтора года от диагноза до конца. Последние полгода не вставала. Я уволился, ухаживал сам. Ларка помогала – когда могла. Приезжала на выходные, готовила, убиралась. Но у неё бизнес, сотрудники, кредиты. Я понимал. Наташа понимала. Только простить не мог.
– А книга?
– Это её любимая книга. С детства. Читала раз пять, не меньше. Когда заболела – попросила: «Почитай мне, капитан. Как в детстве». Я не понял сначала – у неё же своя копия была. Потом узнал: мать ей читала. В детстве, перед сном. Каждый вечер. Одну книгу, снова и снова.
Тамара почувствовала, как горло сжалось.
– И я читал, – продолжил Фёдор. – Каждый день. С начала до конца. Дохожу до последней страницы – а она: «Ещё раз, капитан. С начала». И я начинал снова.
– Сколько раз?
– Сорок семь. Я считал.
Тамара посмотрела на книгу. Сорок семь раз – за полгода. И потом ещё три тысячи шестьсот пятьдесят – её голосом.
– Она умерла на триста пятнадцатой странице, – сказал Фёдор. Голос дрогнул. – Я читал, она слушала. Глаза закрыты, улыбка на губах. Я думал – заснула. Дочитал абзац. Посмотрел – а она уже не дышит.
Он замолчал. Тамара не торопила.
– Я не успел, – сказал он наконец. – Три страницы. Три чёртовых страницы до конца. И она ушла.
– Через год вы...
– Инсульт. В тот же день – годовщина её смерти. Сидел на кухне, смотрел на её фотографию, держал эту книгу. И всё. Темнота.
Он усмехнулся горько.
– Организм сдался. Или я сам сдался. Не знаю.
Тамара смотрела на книгу. На закладку-лепесток между страниц.
– Это от её пионов, – сказал Фёдор, перехватив взгляд. – Она любила пионы. Каждое лето срезала, ставила по всему дому. Этот лепесток – из последнего букета. Я положил в книгу, чтобы не потерять.
Тамара осторожно закрыла книгу.
– Я не знала, – сказала она.
– Откуда вам было знать? – Фёдор посмотрел на неё. – Вы просто пришли. Сели. Начали читать. И не остановились.
– Это была моя работа.
– Нет. – Он покачал головой. – Работа – другое. А вы... вы читали так, как она бы хотела. С чувством. С паузами. С пониманием.
Он замолчал надолго. За окном совсем стемнело, в палате горела только настольная лампа.
– Знаете, что я думал все эти годы?
– Что?
– Что Наташа вернулась. Что она дочитывает мне книгу. Как я ей – когда она умирала. Ваш голос не похож на её голос. Совсем другой – ниже, с хрипотцой. Но интонации... Вы читаете так, как она бы читала. Будто книга сама подсказывает вам, где замолчать, где ускориться, где понизить голос.
Тамара не знала, что сказать. Глаза защипало.
– Я преподавал литературу тридцать лет, – продолжил Фёдор. – Слышал тысячи голосов. Студенты, аспиранты, коллеги. Чтение – это не слова. Это душа. Вы вкладывали душу. Каждый день. Три тысячи шестьсот пятьдесят раз.
– Это единственное, что у меня есть, – сказала Тамара тихо. – Работа. Книги. Больше ничего.
Фёдор кивнул.
– У меня было так же. После Наташи. Только книги. И вы мне их вернули.
***
Февраль перетёк в март. Снег таял, воздух пах сырой землёй и чем-то острым, весенним.
Фёдор Степанович шёл на поправку. Реабилитолог приходил каждый день, учил заново ходить, двигать руками, держать ложку. Тело слушалось неохотно, но Фёдор был упрямый. «Капитан не сдаётся», – говорил он, когда колени подкашивались.
Лариса приезжала каждые выходные. Сначала – натянутые разговоры, долгие паузы. Потом – чуть теплее. Она привозила домашнюю еду: борщ в контейнерах, пирожки с капустой, компот из сухофруктов. Фёдор ел и хмурился: «Пересолила». Лариса огрызалась: «Сам готовь тогда». И оба улыбались – неловко, но настояще.
Тамара наблюдала. Радовалась за них. И чувствовала что-то ещё – тоскливое, щемящее. Её работа подходила к концу. Скоро Фёдор выпишется. Уедет в Москву, к дочери. А она останется здесь – в пансионате, в своей однушке на третьем этаже, с окнами во двор.
– О чём думаете? – спросил Фёдор однажды.
Тамара вздрогнула. Она сидела у окна, смотрела на тающий снег.
– Ни о чём.
– Врёте.
Она усмехнулась.
– Думаю о том, что будет дальше. Когда вы уедете.
– А что будет?
– Ничего. Новый пациент. Новая книга. Всё сначала.
Фёдор долго молчал.
– Вы можете уехать, – сказал он. – К сестре в Челябинск. Или куда-нибудь ещё. Мир большой.
– Мне шестьдесят почти. Куда я поеду?
– Куда хотите.
Тамара покачала головой.
– Я не хочу никуда. Я хочу... – она запнулась. – Я хочу, чтобы было так, как есть. Чтобы утром – книга. Голос. Смысл.
Фёдор кивнул. Он понимал.
– Смысл важнее места, – сказал он. – Наташа это знала. Она болела полтора года. Могла озлобиться, уйти в себя, сдаться. А она – слушала книгу. Каждый день. Находила в этом смысл.
– Какой?
– Связь. С детством. С матерью. Со мной. Книга была нитью. Пока я читал – она была здесь. Со мной.
Тамара молчала.
– Вы тоже это делали, – продолжил Фёдор. – Десять лет. Создавали связь. Со мной, хотя я не отвечал. С книгой, хотя ненавидели её поначалу. С самой собой – потому что когда читаешь вслух, слышишь себя иначе.
– Я не думала об этом.
– А зря.
Он помолчал.
– Вы думаете – вы просто работали. Выполняли обязанности. Но на самом деле вы жили. Полноценно. Каждый день приходили, садились, открывали книгу – и жили. Со смыслом.
Тамара сглотнула. В горле стоял ком.
– Это странный смысл, – сказала она. – Читать одну книгу человеку в коме.
– Странный, – согласился Фёдор. – Но настоящий.
***
День выписки пришёл в конце марта.
Лариса приехала с водителем, носильщиками. Вещи – немного, всё уместилось в две сумки. Квартира в Москве была готова: большая, с видом на парк, с отдельной комнатой для Фёдора. Врачи, сиделки – всё организовано. Лариса умела организовывать.
Тамара стояла у входа в пансионат. Воздух пах сырой землёй и чем-то цветочным – где-то уже распустились первые подснежники.
Фёдор вышел последним. Шёл с палкой, медленно, осторожно. Но прямо. Спина выпрямилась за эти недели, плечи развернулись. Он снова был похож на того, кем был когда-то – высокий, статный, с командирской осанкой.
Он подошёл к Тамаре. Остановился.
– Тамара Викторовна.
– Фёдор Степанович.
Он протянул ей книгу. Потрёпанный том в коричневом переплёте, с выцветшим корешком.
– Нет, – сказала она. – Это ваша. Вашей жены.
– Это наша, – ответил он. – Её, моя, ваша. Десять лет – это много. Достаточно, чтобы книга стала общей.
Он открыл форзац.
Под старой надписью – «Моему капитану. Навсегда. Твоя Н.» – появилась новая. Почерк Фёдора – крупный, чёткий, учительский:
«Моему второму капитану. С благодарностью за каждую страницу. За каждый день. За то, что не сдалась. Ф.Г.»
Тамара взяла книгу. Провела пальцами по корешку – привычным жестом, который повторяла три тысячи шестьсот пятьдесят раз.
– Вы её доберегите, – сказал Фёдор. – Она много прошла.
– Как мы.
– Как мы.
Лариса подошла, тронула отца за плечо.
– Папа, пора. Водитель ждёт.
Фёдор кивнул. Но прежде чем уйти – повернулся к Тамаре.
– Вы так и не дочитали триста двенадцатую, – сказал он. – Там Саня говорит Кате, что вернётся. Что бы ни случилось. Что есть вещи, которые сильнее смерти.
– Я знаю, – сказала Тамара. – Я читала это три тысячи раз.
– Тогда вы знаете, что он был прав.
Фёдор помолчал.
– Вы вернули мне Наташу, – сказал он. – На три тысячи шестьсот пятьдесят страниц. Каждый день, когда вы читали – она была рядом. Я слышал её голос в вашем. Чувствовал её присутствие.
Тамара молчала. Слова застряли в горле.
– Спасибо, – сказал Фёдор. – За то, что не бросили. За то, что читали. За то, что были.
Он развернулся. Пошёл к машине – медленно, опираясь на палку. Лариса поддерживала его под локоть.
У машины он остановился. Оглянулся. Поднял руку – коротким, сдержанным жестом.
Тамара подняла в ответ.
Машина тронулась. Выехала за ворота. Исчезла за поворотом.
Тамара стояла с книгой в руках. Ветер трепал страницы. Закладка-лепесток чуть сдвинулась.
Она открыла на триста двенадцатой.
«Я вернусь, – сказал Саня. – Что бы ни случилось. Потому что есть вещи важнее расстояний. Важнее времени. Важнее смерти».
Тамара закрыла книгу. Прижала к груди.
Впервые за десять лет ей не нужно было читать её сначала. Книга была прочитана до конца. История завершилась.
Но где-то внутри, в том месте, где живёт смысл – она знала: всё только начинается.
Она повернулась и пошла обратно в пансионат. В кармане лежала визитка Ларисы – с московским адресом и номером телефона. «Приезжайте в гости, – написала та на обороте. – Папа будет рад. И я тоже».
Тамара не знала, поедет ли. Но впервые за много лет у неё был выбор.
И это тоже было началом.