Первого января я снова проснулся на лавке у вокзала. Холод пробирал до костей, спина ныла так, будто я пролежал на этих досках всю ночь. Открыл глаза – знакомая вывеска над входом, знакомые облупленные колонны, знакомая табличка на стене: «Ельцы».
Десятый раз.
Рука сама потянулась к карману куртки. Ключ был на месте. Тяжёлый, латунный, с завитком на ручке – я узнал бы его на ощупь из тысячи других. Сжал в кулаке, чувствуя, как металл впитывает тепло ладони, и сел, оглядываясь.
Площадь перед вокзалом пустовала. Фонари горели жёлтым, снег лежал нетронутый – никто ещё не прошёл по нему в этот первый день года. Часы над входом показывали половину седьмого утра. Я потёр лицо, пытаясь согреться.
Каждый год одно и то же. Тридцать первого декабря я ложился спать в Перми, в своей однокомнатной квартире на первом этаже, где батареи гудели зимой как старый холодильник. А первого января просыпался здесь – в городе, где никогда не был по своей воле. В кармане куртки – ключ. Всегда один и тот же.
Я встал, отряхнул снег с брюк. Тело ломило, как после долгой дороги. Но я не помнил никакой дороги. Последнее воспоминание: часы на стене показывают без четверти двенадцать, я сижу на кухне, смотрю в окно на чужие гирлянды в соседних домах. А потом – темнота. И пробуждение здесь.
Ключ подходил к какому-то замку. Но к какому?
***
Десять лет назад это случилось впервые.
Мне было тридцать один. Обычная жизнь – работа на заводе, одинокая квартира, мать в соседнем районе. Новый год я встречал дома, один. Выпил бокал шампанского, посмотрел какой-то фильм. Уснул.
А проснулся на этой же лавке. В чужом городе. С ключом в кармане.
Сначала я решил, что сошёл с ума. Позвонил матери – она сказала, что всё в порядке, голос нормальный. Сел на первый автобус до Перми. Ехал шесть часов, трясся от страха. Что со мной? Как я здесь оказался?
Врачи ничего не нашли. Все анализы в норме. Психиатр выписал таблетки от тревоги и сказал наблюдаться. Я наблюдался. Пил таблетки. Год прошёл спокойно.
А тридцать первого декабря я снова уснул в Перми – и проснулся в Ельцые.
На третий год я попробовал не спать. Пил кофе литрами, ставил будильник каждые полчаса. Не помогло. Провалился около двух ночи – и очнулся на лавке.
На четвёртый год попросил соседа Петровича запереть меня снаружи и не открывать до утра. Он запер. Утром клялся: дверь была на замке, окно закрыто, никто не выходил. Но я проснулся в Ельцые.
Я стал изучать карту. Ельцы – маленький городок, ничем не примечательный. Население двадцать тысяч. Несколько улиц, рынок, вокзал, администрация. Никакой связи с моей жизнью.
Каждый год я ходил по улицам с ключом в руке. Пробовал двери магазинов, калитки домов, замки гаражей. Ничего не подходило. Ключ был бесполезен.
Я показывал его слесарям, ювелирам, антикварам. Один сказал, что латунь старая, послевоенная. Другой предположил, что ключ от какого-то сундука или шкатулки. Третий покрутил в руках и вернул без комментариев.
К седьмому году я смирился. Просто принял как данность: тридцать первого декабря я ложусь спать дома, а первого января просыпаюсь в Ельцые. Это моя жизнь. Странная, необъяснимая, но – моя.
***
Мать умерла в августе прошлого года.
Шестьдесят семь лет – и сердце просто остановилось. Она жаловалась на боли в груди, но к врачу не шла. Говорила: пройдёт. Я приходил к ней два раза в неделю, приносил продукты, убирал квартиру. В тот день пришёл как обычно. Она лежала на диване, бледная, дышала тяжело.
Я вызвал скорую. Сидел рядом, держал её за руку. Она пыталась что-то сказать, губы двигались, но голоса почти не было.
– Вадим... – прошептала она.
– Я здесь, мама.
– Ельцы... там...
Я наклонился ближе.
– Что там?
Но она уже не слышала. Глаза закрылись. Скорая приехала через двенадцать минут, но было поздно.
На похоронах шёл дождь. Я стоял у могилы и думал только об одном. Ельцы. Что там? Почему она это сказала? Мать никогда не упоминала этот город. Я спрашивал её – несколько раз, после первых пробуждений. Она отмахивалась.
– Не знаю никакого Ельцыа. Может, тебе снится.
– Мама, я там просыпаюсь. Каждый год. У меня ключ оттуда.
– Какой ключ? Покажи.
Я показывал. Она смотрела равнодушно.
– Первый раз вижу. Может, потерял кто-то, а ты подобрал.
И уходила на кухню. Разговор заканчивался.
А теперь – последние слова. Ельцы. Там.
После похорон я разбирал её вещи. Старые фотографии в коробке из-под обуви, письма перевязанные резинкой, документы в папке. Искал хоть что-то связанное с Ельцыом. Адрес, имя, открытку. Ничего.
Нашёл только одну фотографию отца. Молодой мужчина в тёмном свитере, снят на фоне какого-то двора – деревянный забор, угол дома, ветка дерева. На обороте – ни даты, ни имени.
Мать рассказывала об отце мало. Олег – так его звали. Погиб до моего рождения, авария. Подробностей не было. Я спрашивал в детстве – она плакала. Я перестал спрашивать.
Смотрел на фото. У него была тёмная точка под правым ухом – родинка. Я машинально потрогал своё лицо. У меня такая же. Всегда трогал её, когда задумывался.
***
К декабрю я принял решение.
На этот раз не усну.
Готовился основательно. Купил кофе – самый крепкий, какой нашёл. Поставил три будильника в разных углах комнаты. Попросил соседа Петровича позвонить мне в полночь, в час, в два и в три.
– Зачем? – спросил он.
– Не хочу спать.
– Новый год без сна? Ты совсем того, Чернов.
Но пообещал позвонить.
Тридцать первого декабря я сел у окна с чашкой кофе. За стеклом падал мелкий колючий снег. В соседних окнах мерцали гирлянды – красные, синие, белые. Где-то включили музыку.
Без пятнадцати двенадцать я чувствовал себя бодрым. Кофе работал. Я смотрел на часы, считал минуты.
В полночь где-то залаяла собака. Потом – далёкие хлопки салюта. Я подошёл к окну, посмотрел на небо. Разноцветные огни рассыпались над крышами. Красиво.
Позвонил Петрович.
– Ну что, не спишь?
– Не сплю.
– Молодец. Через час ещё позвоню.
Я допил кофе и налил ещё. Включил телевизор – какой-то концерт. Посмотрел минут десять, выключил. Походил по комнате. Сделал двадцать приседаний.
В час позвонил Петрович. Потом – в два. Я был в порядке.
Около трёх я моргнул.
И понял, что стою.
Не сижу. Стою. Посреди комнаты. Куртка на мне, ботинки зашнурованы. В кармане тяжело оттягивал ткань ключ.
Я попытался остановиться. Сказать себе: стой. Не двигайся.
Тело не слушалось.
Ноги сами шагнули к двери. Рука открыла замок – привычным движением, будто делала это тысячу раз. Я вышел на лестницу. Лампочка на площадке мигала. Потом – на улицу. Снег хрустел под подошвами.
Я шёл.
Видел всё: улицы, дома, фонари, редкие машины. Слышал свои шаги, своё дыхание. Чувствовал холод на лице. Но не мог остановиться. Будто кто-то другой управлял мной изнутри, а я был только наблюдателем.
Город кончился быстро. Дальше – пустая трасса. Я шёл по обочине, не сворачивая. Ноги не уставали. Дыхание оставалось ровным. Сознание плыло, как во сне, но я не спал. Я точно знал, что не сплю.
Прошёл час. Или два. Или пять. Время потеряло значение.
Начался рассвет – серое небо на востоке, потом розовое, потом жёлтое. Я шёл. Поля по сторонам, деревни вдалеке, редкие машины обгоняли меня и исчезали за поворотом.
И запах.
Горький, сухой. Полынь.
Мать заваривала её, когда я болел в детстве. Ставила чашку у кровати и говорила: «Дыши. Она лечит». Я ненавидел этот запах. А сейчас он плыл над полями, над обочинами, над всем.
Ельцы появился к полудню.
Я видел табличку на въезде, но ноги не замедлились. Шёл по узким улицам, мимо деревянных заборов, мимо домов с крышами в два ската, мимо палисадников с голыми кустами. На окнах – вязаные занавески. На калитках – пучки сухой полыни.
Город спал. Или отсыпался после праздника. Редкие люди смотрели на меня равнодушно – ну идёт человек, мало ли куда.
Тело замедлило шаг перед одним домом.
Крыша просела с одного угла. Краска на ставнях облупилась – когда-то была синей, теперь серая. Но во дворе было чисто: снег расчищен, дорожка посыпана песком. На крыльце – старый веник.
И полынь. Целый пучок под навесом.
Рука сама полезла в карман.
Ключ лёг в ладонь.
Я подошёл к калитке. Она была не заперта – качнулась от толчка и открылась. Прошёл по дорожке к крыльцу. Три ступеньки – доски скрипнули под ногами.
Дверь.
Замок был старый, с потёртой латунной накладкой. Ключ вошёл легко, повернулся без сопротивления.
Дверь открылась.
***
Внутри пахло полынью и свечным воском.
Я стоял в сенях, глаза привыкали к полумраку. Справа – вешалка с каким-то старым пальто, слева – полка с банками. Из комнаты падал тёплый свет – там горела свеча.
Тело остановилось. Я почувствовал, как возвращается контроль – будто кто-то отпустил невидимые нити. Пошевелил пальцами. Они слушались.
Вошёл в комнату.
За столом сидела женщина. Старая – почти девяносто, это было видно сразу. Тонкая кожа на лице, как пергамент. Синеватые жилки на висках просвечивали насквозь. Руки лежали на столе – узловатые, тёмные от времени.
Но глаза смотрели ясно. И она не удивилась.
– Наконец-то дошёл, – сказала она.
Голос был низкий, с хрипотцой. Слова тянулись медленно, будто она экономила дыхание.
Я остановился у порога. Комната была маленькая: стол, две табуретки, комод у стены, кровать за занавеской. На стенах – фотографии в рамках. Одну я узнал сразу.
Молодой мужчина в тёмном свитере. Мой отец.
– Кто вы? – спросил я.
Женщина медленно поднялась. Подошла ближе – шаги короткие, осторожные. Остановилась передо мной. Посмотрела в лицо – долго, внимательно, будто запоминала. Потом взгляд скользнул ниже, к моей шее.
– Родинка, – прошептала она. – Такая же.
Она протянула руку. Тонкие пальцы почти коснулись моей кожи, но остановились в сантиметре.
– У Олега была точно такая же. Под правым ухом. Я всегда говорила: это метка нашего рода. У моего деда была, у моего отца, у Олега. И у тебя.
Я не двигался.
– Какого Олега?
– Моего сына.
Она отступила на шаг. Села обратно на табуретку. Жестом указала на вторую – садись.
Я сел. Ноги всё равно не держали.
– Я Зинаида Фёдоровна, – сказала она. – Твоя бабушка. По отцу.
Я смотрел на неё. Потом – на фотографию на стене. Потом – снова на неё.
– У меня нет бабушки. Мать говорила, что все умерли.
– Тамара много чего говорила.
Зинаида Фёдоровна поднялась снова. Подошла к комоду, открыла верхний ящик. Достала стопку писем, перевязанных тесьмой.
– Вот. Я писала твоей матери. Каждый год. Первые десять лет – каждый месяц. Потом реже. Она не отвечала.
Положила письма на стол передо мной.
– А вот это, – она достала ещё один конверт, пожелтевший от времени, – я послала, когда ты родился. С ключом.
Я смотрел на конверт. Адрес был написан от руки, синими чернилами. Адрес матери – старый, в той квартире она жила до моего рождения.
– Ключ от этого дома, – продолжала она. – Написала, что жду. Что дверь открыта. Что он – мой единственный внук. Единственное, что осталось от Олега.
Она села. Голос дрогнул.
– Тамара не ответила. Но ключ оставила. Почему – не знаю. Может, рука не поднялась выбросить.
Я достал ключ из кармана. Положил на стол рядом с письмами. Тяжёлый, латунный, с завитком на ручке.
– Он всегда был у неё?
– Видимо, да. А потом – у тебя.
Я молчал. Пытался сложить в голове всё, что слышал.
– Олег погиб под Новый год, – сказала Зинаида Фёдоровна. – Авария. Сорок три года назад. Тебя ещё не было. Тамара узнала, что беременна, через две недели после похорон. Приезжала сюда один раз – показать тебя. Тебе было три месяца.
– Я не помню.
– Конечно, не помнишь. Тебе было три месяца. – Она слабо улыбнулась. – Я держала тебя на руках. Ты спал. Маленький, тёплый. У тебя уже была эта родинка.
Она замолчала. Свеча трещала на столе.
– Тамара уехала на следующий день. Сказала – приедет ещё. Не приехала. Я писала. Не отвечала.
– Почему?
Зинаида Фёдоровна долго молчала. Потом сказала:
– Боялась, наверное. Что ты уедешь ко мне. Что я заберу тебя. Она осталась одна – без мужа, с ребёнком. Молодая, испуганная. А я – свекровь из другого города. Чужая.
– Вы не чужая.
– Для неё – да. – Она покачала головой. – Я не виню её. Она тебя любила. Просто... не смогла поделиться.
Я взял чашку, которую она поставила передо мной. Что-то горячее, пахло травами. Отпил глоток. Горько.
– Полынь?
– Да. Олег любил. Говорил – от неё голова ясная.
Я посмотрел на стену. Рядом с фотографией отца висела ещё одна – он же, с молодой женщиной. С моей матерью. Они улыбались. Фон тот же – деревянный забор, угол дома. Этот дом.
– Они здесь познакомились?
– Нет. Олег работал в Перми на стройке. Там и встретились. Но он привозил её сюда. Два раза. Она этот двор хорошо знала.
Я молчал. Голова гудела.
– Но я приходил сюда, – сказал наконец. – Каждый год. Десять лет. Просыпался у вокзала.
Зинаида Фёдоровна кивнула.
– Не просыпался. Приходил.
– Что?
– Приходил. Ночью. Стоял у калитки. Я видела тебя из окна. Свечу зажигала в новогоднюю ночь – в память об Олеге. И ты появлялся. Каждый год.
Она посмотрела на меня.
– Но ты никогда не заходил. Стоял, смотрел на дом. Минуту, две. Потом разворачивался и уходил. А утром – просыпался на лавке у вокзала. Без памяти.
Я сжал чашку. Руки дрожали.
– Я шёл во сне?
– Выходит, так. Кровь звала. – Она помолчала. – Олег умер. Тамара молчала. Но ты всё равно искал. Не головой – чем-то другим. Тем, что глубже.
Я отодвинул чашку. Встал. Подошёл к окну. За стеклом – двор, калитка, улица. Обычный вид. Ничего особенного.
Но я приходил сюда каждый год. Десять лет. Не помня ничего.
– Почему в этом году по-другому? – спросил я. – Почему я не уснул? Почему помню дорогу?
Зинаида Фёдоровна молчала. Потом сказала тихо:
– Может, потому что Тамара умерла. Она держала тебя. Не отпускала. А теперь – отпустила.
Я обернулся.
– Она сказала перед смертью. Последние слова. «Ельцы... там...» И всё.
Старуха закрыла глаза.
– Значит, отпустила, – прошептала она. – Наконец.
***
Мы сидели до вечера.
Она рассказывала об Олеге. Каким он был – весёлым, быстрым, упрямым. Как чинил ей крышу каждое лето. Как ругался с соседями из-за межи, а потом мирился за рюмкой самогона. Как ездил на заработки в Пермь и писал ей письма – корявым почерком, с ошибками.
«Мама, тут всё хорошо. Познакомился с девушкой. Зовут Тамара. Красивая. Покажу тебе летом».
Она доставала письма из комода. Читала вслух. Голос дрожал, но не срывался.
Олегу было двадцать девять, когда он погиб. Авария – машина занесло на гололёде. Двадцать восьмого декабря. За три дня до Нового года.
– Тамара была беременна, – сказала Зинаида Фёдоровна. – Но она сама ещё не знала. Узнала после похорон. Приехала сюда, показала тебя. И уехала.
– Почему она не рассказала мне?
– Не знаю. – Старуха покачала головой. – Боялась, наверное. Что ты захочешь узнать больше. Что начнёшь искать. Что уедешь.
Она помолчала.
– Тамара тебя очень любила. По-своему. Но любовь иногда делает странные вещи.
Я смотрел на фотографии на стене. Олег – молодой, живой, улыбающийся. Моя мать – молодая, красивая, тоже улыбающаяся. Они не знали, что им осталось несколько месяцев вместе.
– Сколько ей было? – спросил я.
– Тамаре? Двадцать четыре, когда Олег погиб. А тебе сейчас сорок два. Столько же, сколько я тебя жду.
Она посмотрела на меня.
– Я каждый год ставила свечу в новогоднюю ночь. В память об Олеге. И ждала. Думала: вдруг внук придёт.
– И я приходил.
– Приходил. Но не заходил. Стоял у калитки – и уходил. А я смотрела из окна.
Голос её стал тише.
– Первые годы я думала выйти. Окликнуть тебя. Но боялась напугать. Ты был как лунатик – смотрел, но не видел. А потом – ушёл. Я выходила на крыльцо, но тебя уже не было.
Я представил это. Старая женщина на крыльце, в ночи, смотрит вслед незнакомцу. Который на самом деле её внук.
– Почему вы не нашли меня сами?
– Как? – Она развела руками. – Я не знала адреса. Тамара не отвечала на письма. Телефона у меня нет. А ехать искать... Куда? Пермь большая. И я старая. Одна.
Она замолчала. Свеча догорела почти до основания.
– Я ждала. Это всё, что я могла.
***
Ночь пришла незаметно. За окном стемнело, фонари зажглись на улице.
Зинаида Фёдоровна постелила мне на диване в соседней комнате. Комната была маленькая, холодная – топили только главную, с печью. Но она принесла тёплое одеяло, подушку.
– Завтра затоплю и здесь. Сегодня – так.
Я лёг. Не спал.
Смотрел в потолок. Думал.
Сорок два года. Вся моя жизнь. Я рос без отца, без бабушки. Мать молчала. А здесь, в этом доме, меня ждали. Каждый год. Каждую новогоднюю ночь.
И я приходил. Не зная, не помня. Тело само находило дорогу.
Кровь звала.
Я повернулся на бок. В окне виднелся кусок неба – чёрное, со звёздами. Полынь пахла даже здесь, в этой холодной комнате.
Отец любил этот запах. Говорил – от неё голова ясная.
У меня теперь тоже ясная.
***
Утром Зинаида Фёдоровна уже хлопотала на кухне. Пахло чем-то жареным.
– Блины, – сказала она. – Олег любил. И ты, наверное, любишь.
Я сел за стол. Она поставила передо мной тарелку – три блина, политые чем-то густым и тёмным.
– Варенье из ирги. Сама варю.
Попробовал. Сладко, с кислинкой.
– Вкусно.
Она кивнула. Будто не сомневалась.
Мы ели молча. Потом она убрала посуду, села напротив.
– Что теперь?
Я не знал, что ответить.
– Уедешь? – спросила она.
– Да. Мне на работу. Но...
Я замолчал. Она ждала.
– Я вернусь, – сказал я. – Летом. Или раньше. Приеду нормально – на автобусе. Не во сне.
Она улыбнулась. Первый раз за всё время – настоящей улыбкой.
– Буду ждать.
Ключ лежал на столе между нами. Тяжёлый, латунный, с завитком на ручке.
– Забери, – сказала она. – Он твой.
Я покачал головой.
– Оставлю здесь. Дверь теперь открыта. Мне не нужен ключ, чтобы вернуться.
Она долго смотрела на меня. Потом кивнула.
– Олег говорил так же. «Ключи – для чужих. Для своих дверь всегда открыта».
Я встал. Подошёл к окну. За стеклом – двор, калитка, улица. Снег искрился на солнце. Обычный зимний день.
Но я знал: это начало.
Не конец десяти лет без памяти. Начало чего-то нового.
Зинаида Фёдоровна встала рядом. Тонкие пальцы легли на моё плечо.
– Ты похож на него, – сказала она тихо. – Не лицом. Чем-то другим. Тем, как стоишь. Как смотришь.
Я не ответил. Она и не ждала ответа.
***
Автобус до Перми уходил в два часа дня.
Зинаида Фёдоровна проводила меня до остановки. Шла медленно, опираясь на палку. Я подстраивался под её шаг.
– Напишешь? – спросила она.
– Позвоню. У вас есть телефон?
– Нет. – Она покачала головой. – Но у соседки Клавы есть. Она передаст.
Я записал номер. Спрятал в карман.
Автобус подошёл – старый, с грязными стёклами. Водитель открыл дверь, посмотрел на нас равнодушно.
– Едешь?
– Еду.
Я обернулся к ней. Она стояла, сгорбившись, в старом пальто. Глаза блестели.
– Спасибо, – сказал я.
– За что?
– За то, что ждали.
Она не ответила. Только кивнула.
Я поднялся в автобус. Сел у окна. Смотрел, как она стоит на остановке – маленькая, сухая, одинокая. Автобус тронулся. Она помахала рукой.
Я помахал в ответ.
***
Обратная дорога заняла шесть часов.
Я смотрел в окно и думал. О матери, которая молчала. О бабушке, которая ждала. Об отце, которого никогда не видел.
Сорок два года. Вся моя жизнь. И только теперь – правда.
Мать боялась меня потерять. Поэтому я потерял её – так и не узнав главного. Она умерла с тайной, которую держала сорок два года. И только в последний момент – отпустила.
«Ельцы... там...»
Там – бабушка. Там – дом. Там – корни, которые я искал десять лет, не зная, что ищу.
Ключ остался на столе в том доме. Мне он больше не нужен.
Дверь открыта.
***
В Пермь я приехал поздно вечером. Квартира встретила холодом – батареи гудели, но не грели. Я включил обогреватель, поставил чайник.
Сел у окна. За стеклом – двор, фонари, снег. Обычный вид.
Но я знал: ничего уже не будет как раньше.
Десять лет я просыпался в чужом городе. Теперь понимаю – не в чужом. В своём. Просто не знал этого.
Тело знало. Кровь знала. Они несли меня к дому – каждый год, каждую новогоднюю ночь. А я не понимал. Думал, что схожу с ума.
Теперь – ясно.
Я достал телефон. Набрал номер, который записал.
– Алло? – голос незнакомый, женский.
– Это Клава? Соседка Зинаиды Фёдоровны?
– Да. А вы кто?
– Её внук. Вадим. Передайте ей, что я доехал. И что приеду летом. Обязательно.
Пауза. Потом – голос потеплел.
– Передам. Она так ждала. Столько лет. Я рада, что вы нашлись.
– Я тоже.
Положил трубку.
Чайник закипел. Я налил кипяток, бросил пакетик чая. Сел обратно у окна.
На улице шёл снег. Мелкий, колючий. Как в новогоднюю ночь.
Но теперь мне не страшно было уснуть. Теперь я знал, куда ведёт дорога.
И знал, что дверь в конце – открыта.
***
Летом я приехал, как обещал.
Автобус, шесть часов, знакомая остановка. Зинаида Фёдоровна ждала у калитки. Рядом с ней – та самая Клава, полная женщина в цветастом платье.
– Приехал! – закричала Клава через всю улицу. – Зина, он приехал!
Бабушка не кричала. Просто стояла и улыбалась.
Я подошёл. Обнял её – осторожно, боясь сломать. Она была лёгкая, хрупкая, как птица.
– Приехал, – сказала она тихо.
– Приехал.
Мы пошли в дом. Тот же двор, та же дверь, та же комната. Но теперь – летняя, светлая, тёплая. В окне – зелень, солнце.
На столе лежал ключ. Там, где я его оставил.
– Ты забыл, – сказала она.
– Не забыл. Оставил.
Она кивнула. Понимала.
Я провёл там неделю. Помог починить крышу – она и правда просела. Покрасил ставни – синие, как раньше. Наколол дров на зиму.
Зинаида Фёдоровна рассказывала об Олеге. Показывала фотографии, письма, старые вещи. Я слушал и запоминал.
Мой отец. Которого никогда не видел. Но который – мой.
***
Я вернулся в Пермь. На работу, в свою квартиру, в свою жизнь.
Но теперь – по-другому.
Звонил бабушке каждую неделю. Через Клаву, конечно – телефона у неё так и не было. Клава пересказывала, бабушка отвечала.
– Говорит, чтобы ты тёплые носки купил. У неё там холодно зимой.
– Куплю.
– И чтобы женился уже. Ей правнуков хочется.
– Передайте, что над этим работаю.
Клава смеялась. Бабушка, наверное, тоже.
***
Следующий Новый год я встретил иначе.
Не боялся уснуть. Не ставил будильники. Не пил кофе литрами.
Просто лёг и уснул.
И проснулся – в своей кровати. В Перми. Первого января, утром.
Рука машинально потянулась к карману. Но куртки не было – я лежал в пижаме.
И ключа не было.
Он остался там. В доме, где ему место.
Я встал, подошёл к окну. За стеклом – снег, солнце, воробьи на подоконнике.
Обычное утро. Первый день нового года.
Но теперь я знал: где-то далеко, в маленьком городке, горит свеча в окне. И старая женщина смотрит на дорогу.
Она больше не ждёт.
Она – дождалась.