Бабушка стояла в дверях и смотрела, как внучка рисует. Варя сидела за столом, склонив голову набок, и вела карандашом по бумаге – медленно, будто не рисовала, а вспоминала.
– Что это? – спросила Людмила Петровна.
Варя не подняла головы.
– Лес.
– Какой лес?
– Этот. – Она ткнула пальцем в окно. За окном темнели ели, начиналась просека, уходившая вглубь – туда, где деревня Глухово заканчивалась и начиналась настоящая тайга.
Людмила подошла ближе. На листе были тропинки – одна прямая, одна изогнутая, будто обходила что-то. Овраг, заштрихованный коричневым. Ручей – тонкая синяя полоска. И поваленное дерево, нарисованное аккуратно, с корнями, торчащими в сторону.
– Красиво, – сказала она. – Это ты придумала?
Варя подняла на неё глаза. Светлые, почти прозрачные. Шесть лет, через месяц в школу, а смотрит так, будто знает что-то, чего взрослые не понимают.
– Это дорога домой, – сказала она.
Людмила хотела спросить – откуда домой? Из какого места? Но Варя уже вернулась к рисунку. Добавляла детали – камень у тропинки, куст с ягодами. Пальцы у неё были тонкие, кости просвечивали под кожей. И привычка странная – когда не рисовала, водила указательным пальцем по воздуху. Будто обводила что-то невидимое. Людмила замечала это с первого дня, как Варя приехала на каникулы.
Она отошла к плите. Поставила чайник. Старая эмалированная посудина, ещё материна, служила уже сорок лет. В этом доме всё было старым – мебель, посуда, половицы под ногами. Людмила прожила здесь всю жизнь. Пятьдесят восемь лет в одной деревне, в одном доме, на одной улице. Учительница начальных классов – тридцать два года. Теперь на пенсии. Пальцы толстые в суставах, сгибаются не до конца. Артрит. Голос низкий, сорванный ещё в молодости, когда приходилось кричать через весь класс.
Надо было позвонить Ане. Дочь звонила каждый вечер из Твери – ест? спит? не скучает? – и Людмила отвечала одно и то же: всё хорошо, не волнуйся. Аня работала бухгалтером в строительной фирме. Привыкла всё считать, всё контролировать. А тут ребёнок в двухстах километрах, в деревне, где связь ловит через раз.
Варя дорисовала и положила карандаш.
– Бабушка, – сказала она, – завтра не ходи за грибами одна.
Людмила обернулась.
– Почему?
– Я тоже хочу.
– Рано тебе в лес, Варюша. Там заблудиться легко.
Варя улыбнулась. Спокойно, уверенно.
– Я не заблужусь.
И снова этот взгляд. Будто видит насквозь. Людмила отвернулась. Почему-то стало не по себе.
***
На следующий день Варя весь день просидела во дворе. Рисовала, смотрела на лес, кормила кур. Обычный день. Обычная внучка. Людмила успокоилась – показалось, наверное. Дети говорят странные вещи, это нормально. Воображение. Фантазия.
Вечером Аня позвонила как обычно.
– Как она?
– Хорошо. Рисует много.
– Что рисует?
Людмила посмотрела на стол, где лежали Варины листы.
– Деревья. Птиц. Лес.
Аня помолчала.
– Мама, она не говорит ничего странного?
Людмила замерла.
– А что она должна говорить?
– Не знаю. – Голос у Ани был напряжённый, плечи, наверное, по привычке задраны к ушам. – Перед отъездом сказала мне одну вещь. Я не придала значения, а теперь думаю.
– Что сказала?
– Что скоро я приеду. Что ей нужно будет помочь.
Людмила почувствовала, как холодок пробежал по спине.
– В каком смысле – помочь?
– Не знаю. Я спросила – она отмахнулась. Сказала, что пошутила.
Людмила посмотрела в окно. Варя сидела на крыльце, палец её скользил по воздуху – вверх, вниз, в сторону. Будто чертила невидимую карту.
– Всё будет хорошо, – сказала Людмила. – Не накручивай себя.
Но голос прозвучал неуверенно.
***
Людмила ушла за грибами утром, когда солнце только поднялось над елями. Взяла корзину, нож, повязала платок. Варя ещё спала – или делала вид, что спит. Людмила заглянула в комнату, увидела одеяло, поднявшееся от дыхания, и тихо закрыла дверь. Не стала будить.
Грибов было много. Июнь выдался дождливый, а потом ударило тепло, и лес ожил. Прелая хвоя, земля, мох – всё это смешивалось в густой лесной дух. Людмила помнила эти места с детства, каждую тропу, каждый овраг. Подосиновики, белые, маслята – корзина наполнялась быстро.
Она вернулась через три часа. Солнце уже стояло высоко. Над домом вились мухи, куры копошились в пыли у забора.
– Варя?
Никто не ответил.
Людмила поставила корзину на крыльцо. Прошла по комнатам. Кровать пустая, одеяло откинуто. На кухне стакан с недопитым молоком, белая плёнка сверху – простояло давно. На столе карандаши, разбросанные веером. И рисунок – тот самый, с тропинками и оврагом, – лежал на подоконнике, придавленный камешком. Будто Варя специально оставила его на видном месте.
– Варя!
Тишина.
Людмила вышла во двор. Сердце уже колотилось – тяжело, неровно. Обошла дом. Заглянула в сарай – темно, пахнет сеном и старым деревом. В баню – пусто. За поленницу – никого.
– Варя!
Голос сорвался на крик. Куры разбежались, хлопая крыльями.
Людмила побежала к соседям. Ноги не слушались, колени подгибались. Она стучала в двери, спрашивала – не видели? не проходила? – и лица людей становились всё серьёзнее с каждым ответом.
Никто не видел.
Через час позвонили в полицию.
***
Аня приехала к вечеру. Четыре часа от Твери – она гнала так, что два раза чуть не вылетела с трассы. Вышла из машины – лицо серое, под глазами тени, плечи приподняты к ушам, будто ждёт удара.
– Где искали?
– Везде. – Людмила стояла у калитки, не могла сдвинуться с места. – Полиция приехала. Волонтёры собираются. МЧС обещали вертолёт.
– И ничего?
Людмила покачала головой. Слов не было.
Следователь Рогов вышел из дома. Под пятьдесят, форменная куртка вытертая на локтях до белизны. Ходил он тяжело, ставил ногу всей ступнёй – будто каждый шаг давался с трудом.
– Мы делаем всё возможное, – сказал он. – Завтра расширим зону поиска. Квадрокоптеры, собаки.
– Она маленькая, – сказала Аня. Голос ровный, но руки дрожали – она прятала их в карманы куртки. – Шесть лет. Как она могла далеко уйти?
– Дети уходят дальше, чем думают взрослые. Особенно если идут целенаправленно.
Аня вздрогнула.
– Целенаправленно?
– Следы ведут в лес. По просеке, потом сворачивают. Она не металась, не искала дорогу. Шла.
– Куда?
Рогов развёл руками.
– Это мы и пытаемся понять.
Аня посмотрела на лес. Тёмный, молчаливый. Бесконечный. Ели сливались в одну сплошную стену, и где-то там – её дочь. Маленькая. Через месяц в школу.
– Найдите её, – сказала Аня.
Это не было просьбой.
***
Первую ночь Аня не спала. Сидела на кухне, смотрела в окно, пила чай – чашка за чашкой, пока не закончилась заварка. Людмила пыталась уложить её, но дочь только качала головой.
– Я не могу.
– Тебе нужны силы.
– Потом.
Людмила села рядом. Взяла её за руку.
– Это моя вина, – сказала тихо. – Я не должна была уходить. Не должна была оставлять её одну.
Аня молчала.
– Она просила взять её с собой. Я отказала. Сказала – рано тебе в лес.
– Ты не могла знать.
Но голос был пустым. Без обвинения, но и без прощения.
К рассвету Людмила задремала прямо за столом. Когда открыла глаза, Ани уже не было. Ушла с поисковиками.
***
Прошёл день.
Утром Людмила проснулась от шума – машины подъезжали одна за другой. Волонтёры из соседних районов, люди с собаками, кто-то на квадроцикле. Рогов стоял у калитки, раздавал карты, делил людей на группы.
– Северный сектор уже прочёсывали, – говорил он. – Сегодня берём восточный. Там болото, осторожнее.
Аня подошла к нему.
– Я пойду с вами.
– Вам лучше остаться.
– Я пойду.
Рогов посмотрел на неё. Кивнул.
Людмила тоже пошла – с другой группой. Ходили шеренгой, на расстоянии вытянутой руки. Кричали: «Варя! Варюша!» – пока не сорвали голоса. Искали до темноты.
Ничего.
Вечером Аня вернулась грязная до колен, с царапинами на руках. Молча села за стол. Людмила поставила перед ней тарелку с супом. Аня смотрела на неё, не притрагиваясь.
– Ешь, – сказала Людмила.
– Не могу.
– Надо.
Аня взяла ложку. Поднесла ко рту. Рука дрожала.
Людмила отвернулась к окну. За стеклом – темнота. Где-то там, в этой темноте, её внучка. Одна.
Потом прошёл второй день. И третий начался так же – с машин, с голосов, с надеждой, которая таяла с каждым часом.
Волонтёры приезжали и уезжали. Машины стояли вдоль дороги, люди ходили группами по пять-шесть человек, переговаривались по рациям. Квадрокоптеры поднимались над деревьями, жужжали, как огромные стрекозы. Собаки брали след у просеки и теряли его у ручья – того самого, который Варя нарисовала на своей карте.
Людмила ходила с одной из групп. Кричала, пока голос не пропал совсем. Искала до темноты, возвращалась, падала на кровать и лежала без сна. Потолок в трещинах, знакомый до последней линии. В этой комнате она родилась. В этой комнате хоронила мать. В этой комнате теперь сходила с ума от страха.
Аня возвращалась позже всех. Входила в дом, молча ела то, что Людмила ставила перед ней, и уходила в комнату. Не плакала. Людмила видела – дочь держится. Но держится на последнем, на тонкой ниточке, которая вот-вот порвётся.
На третий вечер один из волонтёров – молодой парень с усталым лицом – сказал то, что все боялись произнести.
– Три дня для ребёнка – это много. Даже летом. Ночью температура падает до десяти градусов. Еды нет, воды мало. Если она не у ручья, то…
Он не договорил.
Аня смотрела на него. Молча. Лицо неподвижное, как маска.
Потом развернулась и ушла в лес. Одна.
Людмила хотела пойти за ней, но Рогов остановил.
– Пусть. Ей нужно.
– Она сорвётся.
– Нет. Такие не срываются. Такие держатся до конца.
Людмила осталась у дома. Перебирала Варины вещи – футболки, носки, резинки для волос. Рисунки. Внучка рисовала постоянно, каждый день. Деревья, птиц, облака. Их дом в Твери. Бабушкину кошку. И этот – тот самый. Лес с тропинками. Овраг. Ручей. Поваленное дерево с корнями.
Людмила взяла его в руки. Посмотрела внимательнее.
Тропинка вела от нижнего края листа – будто от дома – вглубь. Сворачивала влево у камня. Огибала овраг справа. Пересекала ручей в узком месте. И выходила… куда?
Людмила перевернула лист.
На обороте была дата. Детским почерком, неровные цифры.
Десятое июня.
Людмила замерла.
Варя потерялась двенадцатого. Это рисунок она сделала за два дня до того, как ушла в лес.
***
Вечер третьего дня. Солнце садилось, окрашивая небо в красное. Рогов собирался отправить людей по домам – искать в темноте бессмысленно, только сами заблудятся.
Людмила сидела на крыльце. Аня – рядом. Они не разговаривали уже несколько часов. Всё было сказано. Или ничего не было сказано – Людмила уже не понимала.
В руках она держала рисунок. Тот самый.
И тут из просеки показалась фигурка.
Сначала Людмила решила – показалось. Тени, игра света. Но фигурка двигалась. Шла по тропинке, маленькая, неровной походкой, но уверенно.
– Господи, – выдохнула Людмила.
Аня вскинула голову. Увидела. Вскочила.
Варя шла к дому. Грязная, в порванном платье, волосы спутались. Но шла сама. В руке – что-то белое, мятое.
Людмила побежала первой. Ноги несли сами, не чувствуя земли. Рогов закричал что-то в рацию, люди засуетились, но Людмила не слышала. Только дочь за спиной, тяжёлое дыхание, топот ног.
– Варя!
Девочка остановилась. Подняла голову. Лицо грязное, исцарапанное. Но глаза – спокойные. Светлые, почти прозрачные.
– Привет, бабушка.
Голос ровный. Будто не три дня в лесу провела, а вышла погулять.
Аня догнала мать. Упала на колени, схватила дочь, прижала к себе. Не говорила ничего – не могла. Просто держала. Плечи у неё тряслись, но она не плакала.
Людмила стояла рядом. Руки дрожали так сильно, что пришлось спрятать их за спину.
Рогов подошёл, присел на корточки. Лицо у него было растерянное – за двадцать лет работы он, наверное, такого не видел.
– Варя, – сказал мягко, – как ты нашла дорогу?
Девочка посмотрела на него поверх материного плеча.
– Я знала.
– Откуда?
Она освободила одну руку. Протянула то, что держала.
Мятый лист бумаги. Грязный, надорванный с угла.
Рисунок. Тот самый.
Рогов развернул его. Долго смотрел. Потом поднял глаза на лес. Потом снова на рисунок.
– Это карта, – сказал он тихо. – Точная карта.
Людмила шагнула ближе. Забрала рисунок из его рук.
Тропинка – та самая, по которой Варя только что вышла. Поворот у камня. Обход оврага справа. Ручей в узком месте. Поваленное дерево – ориентир.
Всё совпадало. До последней линии.
Аня поднялась, не выпуская дочь.
– Что это? – Голос хриплый, сорванный.
– Рисунок, – ответила Людмила. – Варя нарисовала его… – она запнулась, – раньше.
Перевернула лист. Показала дату.
Десятое июня.
За два дня до того, как Варя потерялась.
***
Врач приехал через час. Молодой, из районной больницы, с чемоданчиком в руке. Осмотрел Варю, проверил пульс, давление, зрачки. Посветил фонариком, попросил следить за пальцем. Дал воды с глюкозой – Варя выпила жадно, попросила ещё.
– Обезвоживание средней степени, – сказал врач Ане. Они стояли в коридоре, говорили тихо. – Истощение небольшое. Царапины поверхностные. В целом – состояние лучше, чем я ожидал.
– Лучше?
– Три дня в лесу для шестилетнего ребёнка – это серьёзно. Я видел случаи хуже. Гораздо хуже.
Аня прислонилась к стене. Ноги не держали.
– Как она выжила?
Врач пожал плечами.
– Июнь, тепло, ночи не холодные. Ручей рядом – она пила воду. Ела ягоды, судя по пятнам на платье. И шла. Не сидела на месте, не впала в панику. Редкость для ребёнка.
– Она сказала, что знала дорогу.
Врач посмотрел на неё.
– Дети говорят разное. После стресса воображение работает иначе.
– Это не воображение.
Врач промолчал. Закрыл чемоданчик.
– Физически она в порядке, – сказал. – Психологически – наблюдайте. Кошмары, страхи, отложенные реакции. Если что-то настораживает – звоните.
Он ушёл. Аня вернулась в комнату.
Варя сидела на кровати и ела хлеб с маслом – спокойно, будто ничего не случилось. Людмила сидела рядом, гладила внучку по голове.
– Что ты ела в лесу? – спросила Аня.
– Ягоды. У ручья росли.
– Пила воду из ручья?
– Да.
– Не боялась?
Варя посмотрела на неё.
– Нет.
– Почему?
– Потому что знала, что вернусь.
Аня закрыла глаза. Открыла. Варя уже доедала хлеб.
– Откуда знала?
Варя не ответила. Отложила корку, легла на подушку и через минуту уснула.
***
Ночью они сидели на кухне – Аня, Людмила и Рогов. Варя спала в соседней комнате, дверь оставили приоткрытой.
Рисунок лежал на столе между ними. Тропинки, овраг, ручей, дерево. Дата на обороте.
– Это невозможно, – сказала Аня. Голос был ровный, но под ним – трещина. – Карта точная. Я сравнивала – тропинка, поворот, всё на своих местах. Она не могла знать.
– Она бывала в этой части леса раньше? – спросил Рогов.
– Нет. Я не разрешала ей уходить дальше двора.
– Может, видела карту? Снимки со спутника?
Аня покачала головой.
– Ей шесть лет. Она рисует цветными карандашами, а не изучает топографию.
Рогов помолчал. Потёр переносицу.
– Я напишу в отчёте, что ребёнок ориентировался по солнцу и звёздам. Вышел случайно, на инстинктах. Другого объяснения я дать не могу.
– Это не объяснение, – сказала Аня.
– Я знаю.
Он встал. Надел куртку.
– Главное – она жива. Остальное… – он развёл руками, – остальное не моя область.
Дверь за ним закрылась. Аня и Людмила остались одни.
Долго молчали. За окном темнота и лес. Тишина такая, что слышно, как потрескивает фитиль в лампе.
Потом Аня сказала:
– Ты что-то знаешь.
Это не был вопрос.
Людмила сидела неподвижно. Руки на коленях, пальцы сплетены.
– У меня была сестра, – сказала она. – Зина.
Аня подняла голову.
– Ты никогда о ней не говорила.
– Не могла.
Людмила посмотрела в окно. Её отражение смотрело в ответ – старое, усталое лицо.
– Зина была младше на три года. Тихая девочка, молчаливая. Всё время рисовала. Карандашами, мелками, углём – чем попадётся. Мама ругалась, что тратит бумагу, которая в те годы стоила денег. А Зина всё равно рисовала. На газетах, на обёрточной бумаге, на обоях – если ничего другого не было.
Людмила замолчала, собираясь с мыслями.
– Я была старше, не обращала внимания. Ну рисует и рисует, мало ли. А потом начала замечать. Зина рисовала вещи, которых не было. Дядю Колю с забинтованной рукой – а через неделю он порезался на пилораме. Соседскую корову в канаве – а через месяц та провалилась в яму за деревней. Мелочи, понимаешь? Мы думали – совпадения.
– А потом?
– Потом она нарисовала речку. Нашу, за деревней. Берег, камыши, ивы над водой – всё как есть. И себя – маленькую фигурку у самой кромки. А рядом – волну. Большую, как стена. Выше неё ростом.
Людмила замолчала. Руки её слегка дрожали.
– Мама посмотрела, посмеялась. Какая волна в нашей речке? Там по колено, даже в разлив. Папа сказал – выдумщица растёт. Зина ничего не ответила. Только убрала рисунок под подушку. Я видела – она его прятала.
Аня слушала, не шевелясь.
– Через неделю – половодье. Раннее, никто не ждал. Снег в горах сошёл разом, вода поднялась за ночь. Утром река была уже не узнать – шумела, несла брёвна, мусор. Взрослые побежали смотреть. И Зина – за ними. Ей было интересно. Семь лет, любопытная.
Людмила закрыла глаза.
– Она стояла на берегу, там, где всегда стояла, когда рисовала речку. А волна – не знаю, откуда взялась, может, бревно перегородило течение и потом прорвало – накрыла берег. Там, где она стояла.
Аня выдохнула.
– Её нашли через два дня. Ниже по течению. В камышах.
Тишина.
– Мама после этого перестала разговаривать. Совсем. Три года молчала, пока не умерла. Папа начал пить. Я осталась одна – десять лет, а уже взрослая.
– Мама, – сказала Аня тихо, – почему ты молчала?
– Потому что боялась. Всю жизнь. Что это вернётся. Что кто-то из моих детей будет таким же. Или внуков. – Она открыла глаза, посмотрела на дочь. – Когда ты родилась – я следила за каждым твоим рисунком. Искала признаки. Но ты была обычной. Рисовала домики, цветочки. Ничего странного.
– А теперь Варя.
– Да.
Аня взяла рисунок со стола. Посмотрела на линии, проведённые детской рукой.
– Она не утонула, – сказала тихо. – Она вышла.
– Да.
– Потому что нарисовала дорогу домой.
Людмила кивнула.
– Зина рисовала беду. Варя – спасение. Может, это разные вещи. А может – одно и то же. Только Варя умеет иначе.
Аня долго молчала. Пальцы её сжимали рисунок – бережно, будто он мог рассыпаться.
– Я не понимаю, – сказала наконец. – Не понимаю, как это возможно. Но моя дочь жива. И если это… – она не закончила, – если это то, что помогло ей вернуться, я не буду спрашивать откуда.
Людмила потянулась к ней. Взяла за руку.
– Она другая, – сказала. – Но это не плохо. Это просто – другое.
Аня не ответила. Смотрела на рисунок. На тропинку, ведущую из леса к дому.
***
Утро было тихим. Солнце пробивалось сквозь занавески, рисовало полосы на полу. Пахло хлебом – Людмила встала рано, замесила тесто, испекла каравай. Как в детстве, когда всё было просто и понятно.
Варя проснулась сама. Умылась, переоделась в чистое платье, вышла на кухню. Движения спокойные, ни тени страха или тревоги. Будто эти три дня в лесу были обычной прогулкой.
Она села за стол. Перед ней – чистый лист и карандаши, разложенные по цветам. Людмила поставила рядом стакан молока. Варя отпила глоток и взяла карандаш.
Аня вошла на кухню. Остановилась в дверях. Ночью почти не спала – сидела у кровати дочери, смотрела, как та дышит. Боялась отвести глаза.
– Доброе утро, – сказала Варя, не поднимая головы.
– Доброе.
Аня подошла ближе. Посмотрела на рисунок. Пока только контуры – дом. Их дом в Твери – она узнала окна на третьем этаже, балкон с геранью, старую берёзу во дворе. И рядом – две фигурки. Большая и маленькая. Держатся за руки.
– Это мы? – спросила Аня.
– Да.
– А когда это будет?
Варя подняла глаза. Светлые, почти прозрачные. Глаза, которые видят то, чего другие не видят.
– Скоро, – сказала. – Через месяц. Когда пойду в школу. Первое сентября.
Аня хотела спросить ещё. Откуда знаешь? Почему рисуешь именно это? Что ещё видишь?
Но не спросила.
Потому что ответ был бы таким, который она не смогла бы понять. Или не захотела бы принять. А может – уже приняла. Там, ночью, у кровати дочери, глядя на её спокойное лицо.
Она села рядом. Взяла карандаш – жёлтый, просто чтобы руки были заняты. И смотрела, как дочь рисует.
Варя улыбнулась. Не оборачиваясь, будто почувствовала. Снова опустила голову.
Палец её скользил по воздуху – будто обводил что-то, чего Аня не видела. Невидимые линии. Дороги, которых ещё не было. Будущее, которое уже существовало где-то – в голове шестилетней девочки с прозрачными глазами.
За окном шумел лес. Тёмный, молчаливый.
Но уже не страшный.
Людмила вошла с караваем в руках. Поставила на стол.
– Завтракать, – сказала.
Варя отложила карандаш. Посмотрела на бабушку.
– Бабушка, – сказала, – я хочу ещё порисовать лес. Можно?
Людмила замерла. Аня тоже.
– Можно, – сказала Людмила после паузы. – Только…
– Я знаю. – Варя кивнула. – Не пугайся. Там ничего страшного.
И улыбнулась – спокойно, будто взрослая.
Людмила посмотрела на дочь. Аня посмотрела на мать. И обе промолчали.
Потому что некоторые вещи не требуют слов. Их можно только принять.