Мы здесь, в поселке, народ привычный. К тишине привычный, к темноте, к тому, что лес осенью подступает к самым огородам и дышит сыростью. Чужаки к нам редко заезжают, а если и заезжают, то быстро назад поворачивают. Неуютно им тут. А нам ничего, живем.
Только вот есть у нас на дальнем краю, у самого ельника, изба одна. Стоит пустая уже лет десять, как последняя хозяйка, бабка Анисья, померла. Дом крепкий, пятистенок, венцы еще век простоят. Но никто туда не заселяется, и местные стороной обходят, особенно по сумеркам.
Я в ту пору присматривал за пустующими домами — кому крыльцо поправить, кому снег с крыши скинуть, чтобы не провалилась. Родственники умерших стариков, городские, иногда присылали копейку за труды. Вот и за Анисьиным домом я приглядывал. Ключи у меня были.
По осени дело было, в ноябре. Позвонил мне племянник этой бабки из города, говорит, собирается дом продавать, просил зайти, проверить, не растащили ли чего мародеры, да печь протопить, чтоб сырость выгнать перед показом. Деньги пообещал хорошие, а мне на зиму дрова закупать надо было. Согласился я, дурак. Знал ведь, что место нехорошее, слухи про него ходили разные, но думал — байки деревенские, бабьи страхи.
Пришел я туда засветло. В доме дух тяжелый стоял — нежилой, застоявшийся. Пахло старым тряпьем, сушеными травами, что под потолком висели, и землей. Мыши шуршали в подполе.
Я первым делом печь затопил. Дрова нашлись в сарае, сухие. Огонь занялся быстро, но тепла в доме не прибавлялось, только стылый воздух начал по углам шевелиться.
Ходил я по комнатам, осматривал хозяйство. Все на месте было: и мебель старая, и посуда в горке, и фотографии пожелтевшие на стенах. Будто хозяйка только вчера вышла.
Странность я заметил, когда на кухне замешкался. Там над рукомойником зеркальце висело небольшое, в оловянной раме. Мутное уже, пятнами пошло. Я мимо проходил, и краем глаза будто тень поймал. Вроде как за спиной у меня, в дверном проеме, кто-то стоял. Я резко обернулся — никого. Только половицы скрипнули. Списал на сквозняк да на игру света — день-то пасмурный был, серый.
Пока то да се, пока заслонку проверял, пока воды принес — стемнело. В ноябре у нас ночь быстро падает, будто мешок на голову надели. Электричества в доме давно не было, я с собой фонарь аккумуляторный прихватил.
Включил я фонарь, поставил на стол в горнице. Свет яркий, холодный, тени от него резкие, длинные по стенам заметались. И стало мне как-то совсем не по себе. Зябко, да не от холода, а изнутри пробирает. Тишина такая, что в ушах звенит, только печь гудит потихоньку.
В горнице у стены стояло трюмо старинное. Огромное, в полный рост, с тумбами по бокам. Зеркало темное, глубокое, как омут. Я старался на него не смотреть, пока мимо ходил. Неприятно было. Казалось, что оно за мной следит.
Решил я, что хватит с меня, пора домой. Дрова прогорят — и ладно. Стал собираться. Надел телогрейку, шапку. И черт меня дернул напоследок в это трюмо глянуть. Вроде как проверить, все ли в порядке с одеждой.
Подошел. Посветил фонарем на себя. Луч в зеркало ударил, высветил мое отражение — лицо бледное, глаза испуганные.
А потом я увидел, что за моей спиной творится.
В зеркале горница была не пустая. За моей спиной, в темноте, куда свет фонаря не доставал, стояли люди.
Много их было. Человек десять, а может и больше. Стояли плотно, плечом к плечу. Все в какой-то серой, бесформенной одежде, лица — как маски из сырой глины, серые, неживые. И глаза у всех — пустые, темные провалы.
Они не двигались. Просто стояли и смотрели в отражении мне в затылок.
Я знал их. Вон тот, высокий, с бородой лопатой — это же дед Митрий, что десять лет назад в лесу сгинул. А рядом баба в платке — сама Анисья, хозяйка дома. И другие… все они были наши, деревенские, только давно помершие.
Я стоял, не в силах пошевелиться, и смотрел в зеркало. И тут Анисья в отражении медленно, дергано, как сломанная кукла, подняла руку и показала пальцем на меня.
Я обернулся.
Горница была пуста. Только мои тени плясали по стенам.
Сердце колотилось так, что ребра трещали. Я понял, что байки были не байками. Этот дом был не просто пустой, он был… переполненный. Только не с нашей стороны.
Я рванулся к двери, но в сенях вспомнил, что там тоже висит зеркало — большое, ростовое, у самого выхода. Я затормозил, не смея войти в темноту сеней.
Вернулся в горницу. Меня трясло. Я чувствовал, как холод подбирается ко мне. Не печной жар, а могильный холод. Он исходил от зеркал.
Я посмотрел на окно. За стеклом была черная ночь. Стекло превратилось в черное зеркало.
И в этом окне, прямо за моим плечом, стоял дед Митрий. Он был уже совсем близко. Я видел его серую, потрескавшуюся кожу и провалы глаз. Он тянул ко мне руку.
Я физически почувствовал, как ледяные пальцы коснулись моего плеча. Не здесь, в комнате, а там, в отражении. Но холод прожег меня насквозь через телогрейку.
Я понял: если они схватят меня там, в зазеркалье, я останусь здесь навсегда. Стану таким же серым и буду стоять за спиной у следующего дурака, который сюда сунется.
Они окружали меня. Любая блестящая поверхность — дверца серванта, полированный шкаф, оконное стекло — все они были забиты этими серыми фигурами. Они ждали, когда я посмотрю на них. Мой взгляд был для них дверью.
И тогда я сделал единственное, что пришло в голову. Я зажмурился. Изо всех сил, до боли в глазах.
Я слышал, как они зашелестели вокруг. Сухой, тихий шорох, как будто осенние листья ветром несет по полу. Холод стал нестерпимым. Я чувствовал их присутствие в сантиметрах от себя. Казалось, они толпятся вокруг, дышат мне в лицо сырой землей.
Не открывая глаз, на ощупь, я попятился к выходу. Спотыкался о половицы, натыкался на углы. Я знал, где дверь. Главное — не смотреть.
— Не вижу вас, нет вас, — шептал я, как заговор.
Я добрался до сеней, нащупал дверную ручку. Чувствовал, что в сенях, у того большого зеркала, их особенно много. Казалось, мне приходится буквально продираться сквозь плотную, ледяную толпу. Меня толкали, чьи-то холодные руки скользили по моей одежде.
Я рванул дверь наружу, вывалился на крыльцо и скатился по ступенькам в мокрую траву. Фонарь я где-то выронил. Вскочил и побежал. В темноту, прочь от дома, не разбирая дороги, через кусты, к спасительным огонькам жилых домов.
Я не оборачивался. Я знал: если обернусь и увижу хоть одно отражение — в луже, в оконном стекле соседнего дома — они будут там.
Домой я прибежал весь в грязи, мокрый от пота. Запер дверь на все засовы, зашторил окна. Всю ночь просидел со включенным светом, не смыкая глаз.
Утром я позвонил племяннику Анисьи. Сказал, что печь протопил, но больше туда не пойду ни за какие деньги. И ключи пусть сам забирает, я их на крыльце оставил (соврал, конечно, потерял я их там, в сенях, но возвращаться не собирался).
Он, кажется, обиделся, но мне было плевать. Дом тот так и стоит. Городские его не купили — видать, тоже что-то почувствовали, когда приезжали смотреть.
Я живу в поселке по-прежнему. Только вот что изменилось: в моем доме больше нет зеркал. Я все поснимал и вынес в сарай. Бреюсь на ощупь, привык уже. Окна на ночь завешиваю плотными одеялами, чтобы ни полоски света не пробивалось.
Потому что я знаю: они никуда не делись. Они там, в амальгаме, ждут. Стоит мне только зазеваться и глянуть в отражение чуть дольше положенного — и я увижу за своим плечом серую тень. И она будет ближе, чем в прошлый раз.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #мистика #деревенскиеистории #зеркала