Галина поставила салатник на стол с таким грохотом, что Кирюша вздрогнул. Укроп пах резко, по-летнему. Шашлык шипел на мангале за верандой, и дым тянулся к соседскому забору.
Зять сидел на своём обычном месте — с краю, у перил. Ни слова.
Десять лет одно и то же. Она накрывает, он молчит. Она спрашивает — он кивает. Она злится — он смотрит в тарелку.
– Игорь, подай хлеб, – сказала она нарочно громко.
Он потянулся, подал. Не поднимая глаз.
Господи, за что ей это? Галина отвернулась к плите. Руки сами потянулись к фартуку, начали тереть ткань. Десять лет она терпит этого человека. Десять лет пытается понять, чем провинилась.
Лена вышла из дома с кувшином компота.
– Мам, ты чего такая?
– Ничего. Всё нормально.
Дочь посмотрела на мужа, потом на мать. Привычный взгляд — тот самый, который Галина ненавидела. Будто Лена извиняется за неё перед ним. Будто это она, Галина, виновата.
– Кирюш, руки помыл? – спросила Лена.
– Помы-ы-ыл! – Внук уже тянулся к огурцам. Светлые вихры торчали во все стороны, веснушки темнели на загорелом носу. Восемь лет. И он, кажется, единственный в этой семье, кто не чувствует напряжения.
Или чувствует, но не понимает.
Галина села напротив зятя. Так уж вышло — за этим столом они всегда друг напротив друга. Десять лет смотрит на его макушку. На очки в тонкой оправе. На руки, которые режут мясо.
Он ни разу — ни разу! — не посмотрел ей в глаза.
– Вкусно, мам, – сказала Лена.
– Угу.
Игорь кивнул. Молча.
Ну конечно. Что ему стоит сказать «спасибо»? Одно слово. Семь букв. Но нет — даже этого она не заслуживает.
Галина помнила их первую встречу. Лена привезла его знакомиться — высокий, худой, двадцать восемь лет. Стоял в прихожей как столб. Она тогда подумала: стесняется. Бывает. Молодой парень, интеллигентный, программист какой-то. Они все такие.
Но он молчал весь вечер.
Она спрашивала про работу — он кивал. Про планы — пожимал плечами. Про семью — отводил глаза. Лена отвечала за него, будто он немой.
А потом, уже в дверях, он сунул ей в руку бумажку. Сложенную вчетверо.
– Это что? – спросила она.
Он покраснел и вышел.
Галина тогда так разозлилась, что смяла записку и бросила в карман. Не читая. Подумала — номер телефона какой-нибудь. Или глупость. Или... да неважно что. Главное — он не удосужился сказать словами.
Потом забыла. Куртку постирала, записка исчезла.
А молчание осталось.
***
– Бабуль, а почему дядя Петя приезжает без тёти Светы?
Галина моргнула. Кирюша смотрел на неё, крутя вилку в пальцах.
– Они поссорились, Кирюш.
– А-а-а. А вы с дедой тоже ссорились?
– Бывало.
– А папа с мамой не ссорятся. Никогда-никогда.
Игорь поднял голову. Впервые за обед.
– Правда, пап? – Кирюша повернулся к отцу. – Ты же маме никогда не кричишь. Ты вообще тихий.
– Кирюш, ешь давай, – сказала Лена.
Но мальчик уже завёлся — перескакивал с темы на тему, как все дети.
– А Ванькин папа орёт на Ванькину маму, Ванька говорит. А мой папа не орёт. Потому что папа же не любит разговаривать. Да, пап?
Игорь смотрел на сына. Что-то было в его взгляде — Галина не могла понять что. Не злость. Не раздражение. Что-то другое.
– Папа нормально разговаривает, – сказала Лена. Голос напрягся. – Кирюш, хватит.
– Ну нет же! – Мальчик засмеялся. – Дома разговаривает, а тут нет. Потому что папа же з-заикается, когда волнуется. Он при бабушке боится говорить, чтобы не опозориться. Он мне сам сказал.
Тишина.
Ложка Галины замерла в воздухе.
– Кирилл! – Лена вскочила.
– Что? – Мальчик испуганно захлопал глазами. – Я что-то плохое сказал?
Галина смотрела на зятя.
Игорь сидел неподвижно. Лицо побелело. Руки — она только сейчас заметила — сжимали край стола так, что побелели костяшки.
Заикается?
Десять лет. Десять лет он молчал — не потому что презирал её. Не потому что считал недостойной разговора. Он молчал, потому что...
Нет. Не может быть.
– Лена, – сказала Галина. Голос охрип. – Это правда?
Дочь стояла, прижав ладони к лицу. Кирюша испуганно притих.
– Мам... – Лена опустила руки. Глаза блестели. – Мам, я столько раз хотела сказать. Но он просил не говорить. Он думал... он думал, ты будешь его жалеть. Или смеяться. Он не хотел, чтобы ты знала.
Звуки отдалились. Солнце било в глаза, но Галина не моргала.
Десять лет.
Она встала. Ноги не слушались.
– Игорь.
Он не поднял головы.
– Игорь, посмотри на меня.
Медленно, очень медленно он поднял глаза. За стёклами очков — страх. Настоящий, детский страх.
Ей шестьдесят три года. Она думала, что всё уже видела. Но этот взгляд — взгляд взрослого мужчины, который боится, что его будут презирать за то, что он не может контролировать, — этот взгляд она видела впервые.
– Почему ты не сказал? – прошептала она.
Он открыл рот. Закрыл. Пальцы разжались, снова сжались на краю стола.
– Я... – Он замолчал. Лицо пошло красными пятнами.
– Игорь, – Лена шагнула к нему. – Не надо. Не заставляй себя.
– Н-нет. – Он поднял руку, останавливая жену. – Н-надо.
Галина стояла и смотрела, как её зять — этот молчаливый, непонятный человек, которого она десять лет считала высокомерным хамом, — пытается выдавить из себя слова.
– Я д-давал вам. Д-десять лет назад. – Каждый слог давался ему с усилием. – Записку. В п-прихожей. Вы не п-прочитали.
Записка.
Та самая бумажка, которую она смяла и бросила в карман.
– Там было... – Он сглотнул. – Там было: я з-заикаюсь, когда волнуюсь. П-простите, что молчу. Я не х-хочу вас обидеть. Я п-просто не могу говорить н-нормально.
Галина схватилась за спинку стула.
Десять лет.
Десять лет она говорила дочери: «Что за муж, который слова не скажет матери жены?»
Десять лет она жаловалась подругам: «Зять как истукан. Молчит, будто я пустое место.»
Десять лет она цедила ему «здравствуй» и «до свидания» — потому что он не заслуживал большего.
А он всё это слышал.
И молчал.
Потому что не мог ответить.
– Игорь... – Голос сломался. – Я не знала. Я правда не знала.
Он достал из кармана бумажник. Потёртый, коричневый. Открыл.
И вытащил записку.
Такую же — сложенную вчетверо. Края истёрлись, сгибы почти разошлись.
– У м-меня была к-копия, – сказал он тихо. – Н-на случай, если п-потеряете первую. Н-носил с собой. В-все десять лет.
Галина взяла записку. Развернула.
Почерк ровный, аккуратный. Буквы чуть выцвели, но читались ясно.
«Галина Петровна, простите, что не могу говорить. У меня заикание с детства. Когда волнуюсь — не могу сказать ни слова. Это не значит, что я вас не уважаю. Я очень хочу понравиться маме Лены. Пожалуйста, не обижайтесь на моё молчание. Игорь.»
Буквы расплылись.
Она не сразу поняла, что плачет.
***
Лена увела Кирюшу в дом. Мальчик оглядывался, не понимая, что происходит. Почему бабушка плачет. Почему мама такая бледная. Почему папа сидит и не двигается.
Галина опустилась на стул. Записка лежала на столе между ними — маленький листок, который мог изменить всё десять лет назад.
– Я не прочитала. – Она смотрела на бумагу. – Обиделась, что ты молчишь, и не прочитала. Выстирала с курткой.
Игорь молчал.
– А ты... ты все эти годы думал, что я прочитала и всё равно...
Он кивнул.
Господи.
Он думал, что она знает. Знает — и всё равно презирает. Всё равно говорит про него гадости. Всё равно смотрит как на врага.
– Я говорила при тебе. – Слова выходили тяжело, как камни. – Говорила Лене: что за муж, который рта не раскроет. Говорила при внуках. При соседях. Ты слышал?
Пауза.
– Д-да.
– Всё слышал?
– В-всё.
Галина закрыла лицо руками.
Десять лет она унижала человека, который физически не мог защититься. Десять лет создавала ему репутацию холодного хама — а он слушал и молчал. Потому что не мог ответить.
Что она наделала?
– Игорь. – Она опустила руки. – Я не знаю, как просить прощения. Я не знаю, есть ли слова, которые это исправят. Но я прошу. Слышишь? Я прошу прощения. За всё.
Он смотрел на неё. Глаза за стёклами очков — влажные.
– За каждое слово, которое ты слышал. За каждый взгляд. За каждый вздох, когда ты входил. За всё.
Тишина.
Пчёлы жужжали у соседской яблони. Пахло укропом и остывшим шашлыком. Солнце село ниже, и тень от навеса легла на стол.
– Я п-понимаю, – сказал он наконец. – Вы не з-знали.
– Это не оправдание!
– Н-нет. – Он покачал головой. – Но это... п-причина. Я т-тоже виноват. М-мог сказать через Лену. М-мог написать ещё раз. Но я... – Он замолчал, собираясь с силами. – Я р-решил, что вы уже р-решили. Что не хотите м-меня знать. И п-перестал пытаться.
– Мы оба идиоты, – сказала Галина.
Он посмотрел на неё — и вдруг улыбнулся. Первый раз за десять лет она видела его улыбку. Не натянутую, не вежливую. Настоящую.
– М-может быть.
***
Галина не заметила, когда Лена вернулась. Но теперь дочь стояла в дверях, прислонившись к косяку. Слушала.
Галина увидела её — и поманила рукой.
– Иди сюда.
Дочь подошла. Села рядом с мужем. Взяла его за руку.
– Мам, ты не представляешь, сколько раз я хотела сказать.
– Почему не сказала?
– Он просил. – Лена посмотрела на Игоря. – Когда мы только начали встречаться, он сразу предупредил. Сказал: твоя мама будет думать, что я её не уважаю. Но если ты расскажешь — она будет меня жалеть. А я не хочу жалости. Хочу, чтобы приняла как есть.
– Как есть, – повторила Галина.
Как есть. А она приняла — как было удобно. Молчит — значит, хам. Не смотрит в глаза — значит, презирает. Не отвечает на вопросы — значит, считает её недостойной.
Ни разу не подумала: а вдруг не может?
– Мам, – сказала Лена тихо. – Ты помнишь, что говорила? Перед рождением Кирюшки?
Галина помнила.
«Зачем тебе ребёнок от этого молчуна? Он же слова не скажет родному сыну!»
Игорь услышал это.
И всё равно остался.
– Я ужасная мать, – сказала Галина. – И ещё более ужасная тёща.
– М-мам.
Он запнулся на этом слове сильнее, чем на других. Будто пробовал на вкус.
Она вздрогнула.
Игорь никогда не называл её мамой. Никогда. Даже вежливого «мама» — ни разу за десять лет.
Он смотрел на неё — серьёзно, без улыбки.
– Вы н-не ужасная. Вы з-защищали дочь. Д-думали, что я её н-не люблю. Л-любая мать так бы думала.
– Я должна была спросить!
– А я д-должен был сказать. – Он помолчал. – Мы оба д-должны были. Но не с-смогли. Д-десять лет.
Десять лет.
Галина посмотрела на записку, которая всё ещё лежала на столе.
Десять лет этот листок — его копия — пролежал в бумажнике. Каждый день он доставал деньги, карточки — и видел её. Напоминание о том, что его не приняли. Что его попытка объясниться провалилась.
Но он не выбросил.
Носил с собой.
Зачем?
– Почему ты её хранил? – спросила она.
Игорь опустил глаза.
– Н-надеялся. – Голос стал тише. – Ч-что когда-нибудь вы с-спросите. И я с-смогу показать.
Надеялся.
Десять лет — и он всё ещё надеялся.
Галина встала. Обошла стол.
И обняла его.
Он вздрогнул — всё тело напряглось. Не привык. Конечно, не привык. Она ни разу его не обнимала. Даже на свадьбе — холодное пожатие руки, и всё.
А потом он расслабился. И обнял в ответ.
Лена плакала рядом, закрыв рот ладонью.
– П-простите м-меня тоже, – сказал Игорь. – За м-молчание.
– Прощаю, – сказала Галина. – А ты меня?
Пауза.
Долгая.
– Д-да.
Она отступила. Посмотрела ему в глаза — впервые за десять лет. Они были серые, умные, грустные. Но складка между бровей разгладилась, плечи опустились.
Что-то отпустило.
***
Кирюша выглянул из двери.
– А почему все обнимаются? Бабуль, ты больше не злая на папу?
Галина засмеялась. Впервые за весь день — по-настоящему.
– Иди сюда, разбойник.
Он подбежал, ткнулся головой ей в бок.
– А я думал, ты папу не любишь. Ты же всегда говоришь «этот твой отец».
Как ножом по сердцу.
– Больше не буду так говорить. – Она погладила светлые вихры. – Папа твой — хороший человек. Просто бабушка глупая была. Не понимала.
– А теперь понимаешь?
– Теперь понимаю.
Кирюша посмотрел на отца.
– Пап, а ты теперь будешь разговаривать при бабушке?
Игорь улыбнулся. Той же улыбкой — настоящей.
– П-попробую, сын. П-попробую.
– Только не волнуйся! – Мальчик погрозил пальцем. – А то начнёшь заикаться, и снова молчать будешь. А я хочу, чтобы вы разговаривали. Чтобы было как у Ваньки с его бабушкой. Они всё время болтают.
– Будем, – сказала Галина. – Обещаю.
***
Вечером, когда Кирюшу уложили спать, они сидели на веранде втроём. Лена принесла чай, Игорь — старое одеяло с чердака. Стало прохладно, но уходить не хотелось.
– Мам, ты правда простила? – спросила Лена.
– Я просила прощения, а не прощала. – Галина обхватила чашку ладонями. – Мне прощать нечего. Я десять лет издевалась над человеком, который не мог ответить.
– Ты не знала.
– Я не спросила. Это разные вещи.
Игорь молчал. Но теперь это молчание было другим. Не стеной — паузой.
– Я в-вот что хотел с-сказать. – Он поставил чашку. – Я н-не сержусь. П-правда не сержусь. Я с-сам виноват. М-мог написать ещё. М-мог попросить Лену. М-мог... – Он махнул рукой. – М-много чего мог. Н-но выбрал молчать. П-потому что так п-проще.
– Проще молчать и страдать?
– Д-да. Ч-чем говорить и з-заикаться.
Галина смотрела на него.
Тридцать восемь лет. Взрослый мужчина. Хороший муж, судя по всему. Хороший отец — Кирюша его обожает. И всю жизнь — страх. Что будут смеяться. Что будут жалеть. Что будут отворачиваться.
– Больше не молчи, – сказала она. – Пожалуйста. Даже если заикаешься. Даже если долго. Я подожду. Хоть час. Хоть два. Только говори.
Он кивнул.
– И ещё кое-что. – Галина достала телефон. – Завтра я позвоню Зинаиде. И Нине. И Тамаре. Всем, кому жаловалась на тебя. И скажу, что была неправа. Что ты — лучший зять, какого можно желать. И что я идиотка.
– Н-не надо.
– Надо. Я тебя десять лет позорила. Теперь буду десять лет хвалить. Баланс.
Он засмеялся. Негромко, но искренне.
– Вы у-упрямая.
– Ещё какая.
Лена смотрела на них и улыбалась. Слёзы давно высохли, но глаза всё ещё блестели.
– Мам, ты не представляешь, как долго я этого ждала.
– Десять лет, – сказала Галина. – Я представляю.
– Нет. Даже дольше. Ещё когда познакомила вас — мечтала, что вы подружитесь. Что он станет тебе как сын. А потом... всё пошло не так. И я не могла ничего сделать.
– Теперь сможем. – Галина протянула руку и взяла ладонь дочери. Другую руку положила на руку Игоря. – Все вместе.
Ночь опустилась на дачу. Звёзды проступили сквозь навес. Запах укропа сменился запахом ночной фиалки.
Где-то в доме спал Кирюша — мальчик, который одной фразой разрушил десятилетнюю стену.
Записка лежала в кармане Галины. Она забрала её себе — и теперь будет хранить. Как напоминание. Как урок.
Не молчи. Спрашивай. Не суди, пока не знаешь.
Десять лет. Они не вернутся. Слова, сказанные за спиной, не исчезнут. Обиды, причинённые невольно, не забудутся сразу.
Но впереди — ещё много лет. И теперь они будут другими.
Галина посмотрела на зятя. На дочь. На тёмные окна дома, где спал внук.
Семья. Настоящая. Наконец-то.
Всё остальное — впереди.
Понравилось — 👍. Есть что сказать — пишите.