Осень в том году выдалась какой-то пронзительной, словно природа хотела напоследок выплеснуть все свои краски перед долгим сном. Долина, укрытая кольцом гор, горела золотом и багрянцем. Воздух был таким густым и вкусным, что его хотелось пить, как ледяную родниковую воду.
Посреди этого великолепия, по жухлой, но еще сочной траве, медленно тек живой поток — табун элитных лошадей. Их шкуры лоснились на солнце: гнедые, вороные, рыжие, они казались ожившими статуями, совершенными творениями природы.
Во главе процессии, чуть ссутулившись в седле старого мерина, ехал Илья. Ему было шестьдесят пять, и большую часть этих лет он провел вот так — под открытым небом, рядом с лошадьми. Его лицо напоминало карту местности: глубокие морщины, как русла пересохших рек, обветренная кожа цвета дубовой коры и глаза — спокойные, внимательные, видевшие в этой жизни всё. Он не просто смотрел, он считывал пространство: как гнутся верхушки кедров, как пахнет ветер, как нервно дергает ухом вожак табуна.
Чуть позади, на высокой длинноногой кобыле, трясся Даниил. Парню было шестнадцать, и всем своим видом он демонстрировал вселенскую скорбь и презрение к происходящему. Дорогая фирменная куртка, модные кроссовки, совершенно не подходящие для тайги, и наушники, висящие на шее бесполезным грузом — связи здесь не было уже вторые сутки.
— Долго нам еще тащиться? — голос Дэна нарушил тишину, вспугнув кедровку. — У меня ноги уже отваливаются. Отец обещал, что это будет «увлекательная прогулка», а не каторга.
Илья даже не обернулся, продолжая мерно покачиваться в такт шагам коня.
— Терпи, казак, атаманом будешь, — спокойно отозвался он. — До заимки еще верст десять. Лошадей нельзя гнать, они на летнем выпасе жир нагуляли, им остывать надо постепенно.
— Я не казак, — огрызнулся Дэн. — Я нормальный человек, который должен сейчас готовиться к поступлению, а не хвосты коням крутить. Если бы я не царапнул тот бампер…
— Ты не царапнул, Даня, ты машину в узел завязал, — усмехнулся в усы Илья. — И слава Богу, что сам цел остался. Отец твой прав: труд на свежем воздухе мозги прочищает лучше любой лекции. Смотри, красота-то какая вокруг. Горы, тайга… Дыши.
— Дышу, — буркнул парень. — Холодом несет.
Илья нахмурился. Он тоже это чувствовал. Ветер переменился внезапно. Еще час назад он ласково перебирал гривы, а теперь тянул с севера ледяной сыростью. Небо, до этого пронзительно синее, начало стремительно бледнеть, затягиваясь белесой мутью. Птицы затихли. Даже ручей, вдоль которого они шли, казалось, приглушил свое журчание.
— Подгоняй, — коротко бросил Илья, выпрямляясь в седле. — Не нравится мне это.
К вечеру они добрались до зимовья — крепкого сруба, поставленного в низине, защищенной скалами. Но то, что началось ночью, не мог предсказать ни один прогноз. Это был не просто снегопад. Казалось, небеса разверзлись и решили вывалить на землю весь запас зимы за одну ночь. Снег шел сплошной стеной, плотной, тяжелой, беззвучной. Он падал и падал, засыпая перевал, засыпая тропы, засыпая мир.
Утром Дэн проснулся от того, что в избушке было темно, хотя часы показывали девять утра. Он толкнул тяжелую дверь, но та не поддалась.
— Дед Илья! — крикнул он, чувствуя, как внутри зарождается липкий страх. — Дверь заклинило!
Илья, уже не спавший, возился у печки, раздувая угли.
— Не заклинило, парень. Завалило. Окно выставлять придется.
Когда они выбрались наружу, перед ними предстала картина, от которой захватывало дух и стыла кровь. Долины больше не было. Было белое море. Снега навалило в рост человека. Лошади, сбившись в плотную кучу под навесом, испуганно храпели. Их теплый пар поднимался вверх, оседая инеем на бревнах. Тишина стояла звонкая, мертвая.
Илья молча прошел к сараю, с трудом пробивая собой траншею, достал рацию. Старая, проверенная техника зашипела, пробиваясь сквозь помехи.
— База, База, я Тайга-1, прием… — голос Ильи был ровным, но Дэн заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих тангенту.
Ответ пришел не сразу. Сквозь треск прорвался голос отца Дэна, искаженный расстоянием и тревогой:
— Илья! Слава богу! Мы думали, вас накрыло лавиной. Что у вас?
— Заперты, — коротко ответил конюх. — Снега метра два, не меньше. Перевал закрыт наглухо. Лошади целы, но идти не могут. Вязнут по грудь. Нам нужна техника.
Пауза на том конце затянулась. Дэн подошел ближе, прислушиваясь.
— Илья… — голос отца стал жестче, суше. — МЧС не даст технику. Прогноз плохой, идет циклон. Вертолет может забрать только людей. У вас полчаса на сборы, «вертушка» вылетит, как только появится окно в облачности.
— А табун? — тихо спросил Илья.
— Илья, ты не понимаешь. Это стихийное бедствие. Форс-мажор. Страховка всё покроет. Я уже узнавал. Оставить их. Это приказ. Спасайте себя. Данила там? Дай ему трубку!
Илья медленно протянул рацию парню. Дэн взял холодный пластик.
— Пап?
— Сынок! Собирайся немедленно. Бери только документы и самое необходимое. Вертолет сядет на плато, вам придется подняться туда. Слышишь? Бросайте всё!
Дэн посмотрел на отца, точнее, на рацию в своей руке, потом перевел взгляд на Илью. Старик стоял, опустив руки, и смотрел на лошадей. К нему подошла Звездочка — молодая кобыла с белой отметиной во лбу. Она была жеребая, вот-вот должна была принести потомство. Илья гладил её по бархатному носу, что-то шепча, и Звездочка доверчиво тыкалась ему в ладонь, ища тепла.
— Пап, а как же Звездочка? — спросил Дэн, и голос его дрогнул. — Она же живая. Они все живые.
— Даниил! Не время для сентиментальности! Это бизнес, это жизнь! Лошади застрахованы. Ты — нет! Я не хочу слышать возражений. Илья проследит. Конец связи.
Рация замолчала. Илья вздохнул, надел шапку поглубже и взялся за лопату.
— Ну, чего стоишь? — спросил он буднично. — Иди собирайся. Вертолет ждать не будет.
— А ты? — Дэн смотрел на него широко открытыми глазами.
— А что я? — Илья копнул снег, отбрасывая тяжелый ком в сторону. — Я на вертолетах не летаю. Укачивает меня. Да и Звездочке рожать скоро. Кто у нее роды принимать будет? Страховой агент?
— Ты останешься? Но это безумие! Папа сказал…
— Папа твой — человек городской, деловой. Ему цифры важны. А я, брат, конюх. У меня трудовая книжка здесь, — он похлопал по карману фуфайки, а потом указал на табун. — И совесть тоже здесь. Иди, парень. Тебе жить надо.
Дэн стоял, переминаясь с ноги на ногу. Вдали послышался нарастающий рокот. Вертолет. Звук спасения. Звук теплого дома, горячего душа, интернета и вкусной еды. Нужно было просто сделать шаг.
Илья не гнал его. Он просто методично расчищал площадку перед навесом, чтобы лошадям было где стоять. Старик выглядел маленьким на фоне огромных белых гор, но каким-то непостижимо прочным, словно он сам был частью этих скал.
Вертолет завис над плато, подняв вихрь снежной пыли. Сбросили трос с люлькой, так как сесть было негде. Пилот махал рукой, торопил.
Дэн сделал шаг к тропе, ведущей наверх. Потом остановился. Посмотрел на свои модные кроссовки, уже промокшие насквозь. Оглянулся на Илью. Тот даже не смотрел вверх. Он подносил охапку сена — остатки с летнего запаса — к морде Звездочки.
— Эй! — крикнул Дэн, перекрывая шум винтов. — Эй, пилот!
Он замахал руками, скрещивая их над головой. Знак отказа. Пилот недоуменно завис, потом еще раз махнул — давай, мол, время идет! Дэн показал неприличный жест, потом снова скрестил руки и ткнул пальцем вниз, в землю. «Я остаюсь».
Вертолет повисел еще минуту, словно не веря, потом, накренившись, начал набирать высоту и ушел в серую пелену облаков. Шум стих.
Илья перестал копать. Он медленно выпрямился, оперся на черенок лопаты и посмотрел на Дэна долгим, тяжелым взглядом.
— Дурак ты, Даниил, — сказал он тихо. — Ой, дурак. Ты хоть понимаешь, на что подписался? Это не кино про героев. Это голод, холод и работа до кровавых мозолей.
— Понимаю, — голос Дэна сорвался на петуха, но он тут же откашлялся. — Не мог я улететь. Не по-пацански это. Своих бросать.
Илья хмыкнул, но в глазах его мелькнуло что-то теплое.
— Ну, раз «не по-пацански»… Бери вторую лопату. Вон там, у стены. Начинаем копать тоннели.
— Зачем? — Дэн неуверенно взял инструмент.
— Трава там, — Илья топнул по снегу. — Под низом. Лошадь сама такой наст не пробьет, ноги порежет. Будем вскрывать квадраты, как консервные банки. Это называется тебеневка, только ручная. Работать будем от рассвета до заката. Понял?
— Понял, — кивнул Дэн.
Так началась их зима. Романтика исчезла к обеду первого дня. Снег был тяжелым, слежавшимся. Лопата то и дело натыкалась на ледяную корку. Спина начала ныть через двадцать минут, через час она горела огнем, а к вечеру Дэн просто не чувствовал своего тела. Руки, несмотря на перчатки, покрылись волдырями.
— Не так держишь, — учил Илья, показывая, как перехватывать черенок, чтобы меньше уставать. — Не спиной тяни, ногами толкай. Используй вес тела. Вот так.
Они прокопали первую траншею метров на десять. Лошади, умные животные, сразу поняли, что делают люди. Они шли следом по прокопанному коридору и жадно выгрызали сухую траву со дна снежного колодца.
Вечером, в избушке, Дэн сидел, уставившись в одну точку. Руки тряслись так, что он не мог удержать кружку с кипятком.
— Больно? — спросил Илья, намазывая хлеб каким-то варевом из банки.
— Терпимо, — соврал Дэн, морщась.
— Дай сюда, — Илья взял его руки в свои, жесткие и горячие. Достал баночку с гусиным жиром. — Терпи сейчас. Щипать будет.
Он аккуратно смазал сорванные мозоли.
— Завтра будет хуже, — честно предупредил старик. — Мышцы забьются. Встать не сможешь. Но надо. Если не встанем — они не поедят. Если не поедят — замерзнут. У лошади печка внутри, пока желудок работает.
— Илья, а почему отец так поступил? — тихо спросил Дэн. — Он же… он же любил этих лошадей. Хвастался ими перед друзьями.
— Любить, когда всё хорошо — это просто, Даня, — вздохнул Илья, подбрасывая поленья в печь. — А вот любить, когда трудно, когда убытки, когда страшно — это талант нужен. Отец твой неплохой человек, просто он забыл, каково это — землей пахнуть. Цифры ему глаза застили. Ты на него зла не держи. Страх у каждого свой.
Дни слились в бесконечную белую полосу. Утро начиналось затемно. Растопить печь, натопить снега для воды (ручей замерз до дна), выпить пустого чаю и — за лопаты. Дэн научился различать оттенки снега. Он узнал, что снизу, у земли, снег рыхлый, «сахарный», а сверху — «бетон». Он научился дышать так, чтобы холодный воздух не обжигал легкие.
Он изменился. Исчезла надменность, исчез лишний вес, лицо осунулось и потемнело от ветра и солнца, которое, отражаясь от снега, жарило нещадно.
Особенно сблизился он со Звездочкой. Кобыла чувствовала его заботу. Когда Дэн, обессиленный, падал в сугроб во время перекура, она подходила к нему и дышала в шею.
— Ты как батарея, Звездочка, — шептал он, зарываясь лицом в её густую зимнюю гриву. — Теплая. Ничего, потерпи. Скоро весна. Я обещаю.
Однажды вечером, когда метель выла особенно тоскливо, Илья не стал ложиться спать. Он достал старое ружье — двустволку, висевшую на стене, и начал чистить его.
— Зачем это? — насторожился Дэн.
— Гости были, — коротко ответил Илья. — Следы видел на гребне. Разведчики.
— Кто?
— Волки. Зима лютая, в лесу дичи нет. А у нас тут — пятьдесят сочных стейков, по их мнению. И два десерта.
У Дэна похолодело внутри.
— И что делать?
— Огонь, — сказал Илья. — Волки огня боятся больше, чем пули. Патронов у нас кот наплакал. Будем жечь костры по периметру. Спать по очереди.
С той ночи жизнь превратилась в триллер. Они днем копали, а ночью дежурили. Дэн научился спать урывками, по пятнадцать минут, просыпаясь от любого шороха.
Первая атака случилась в глухую, безлунную ночь. Лошади забились в угол загона, испуганно всхрапывая. Из темноты, за кругом света от костра, засветились десятки желтых огоньков.
— Не стреляй, пока наверняка не увидишь! — крикнул Илья, размахивая горящей головней. — Береги патроны!
Волки были умны. Они не лезли на рожон, они изматывали. То тут, то там серые тени делали выпады, заставляя людей метаться.
Вдруг Звездочка, стоявшая с краю, дико заржала и опустилась на передние ноги.
— Началось! — крикнул Илья. — Рожает! Дэн, к ней! Я прикрою!
Дэн бросил факел в сугроб и кинулся к кобыле. Она лежала на снегу, бока тяжело вздымались.
— Ну же, девочка, давай, хорошая, — шептал Дэн, гладя её по мокрой шее. Руки его дрожали, но страха за себя не было. Был только страх за неё.
В этот момент огромный матерый волк, воспользовавшись тем, что Илья отвлекся на другую сторону, перемахнул через изгородь. Он нацелился не на людей, а на беспомощную кобылу.
Дэн увидел его боковым зрением. Время словно замедлилось. Он видел желтые глаза, видел слюну, капающую с клыков, видел, как напрягаются мышцы зверя для прыжка. Думать было некогда.
Дэн схватил лопату, которой расчищал место для родов, и с диким, звериным воплем бросился наперерез.
— А-а-а-а! Пошел вон!
Он ударил плашмя, со всей силы, вложив в удар всё отчаяние и всю злость, что копились в нем эти месяцы. Удар пришелся волку по боку. Зверь клацнул зубами в сантиметре от ноги Дэна, отлетел, перекувырнулся и, зарычав, снова сгруппировался.
Дэн стоял между волком и рожающей лошадью. В руках у него была только лопата. Но в глазах была такая ярость, такая готовность умереть, но не отступить, что зверь замешкался.
Грохнул выстрел. Это подоспел Илья. Волк взвизгнул, крутанулся на месте, кусая себя за заднюю лапу, и метнулся в темноту.
— Ушли! — прохрипел Илья, перезаряжая ружье. — Они ушли! Дэн, ты как?
Дэн не ответил. Он осел на снег рядом со Звездочкой. На сене, в пару, лежал мокрый, черный комочек. Жеребенок. Он пытался поднять голову и тихонько пищал.
— Живой… — выдохнул Дэн, и по грязным щекам потекли слезы. — Илья, он живой!
Илья подошел, прихрамывая (старая травма давала о себе знать на холоде), посмотрел на парня, на жеребенка, и положил тяжелую руку Дэну на плечо.
— Ты молодец, Данила. Настоящий мужик. Теперь давай, обтирай его соломой, а то замерзнет. Мать-то обессилела.
Февраль стал самым страшным испытанием. Еда у людей закончилась. Остался только мешок овса для лошадей. Илья принял решение: они стали варить овес и есть эту пустую, клейкую кашу вместе с животными.
— Ничего, — приговаривал Илья, жуя безвкусное варево. — Лошадь — животное благородное, еда у нее чистая. Выживем.
Дэн похудел так, что одежда висела на нем мешком. Сил едва хватало, чтобы поднять лопату. Илья сдал совсем. Он все чаще кашлял, все дольше сидел у печки, не в силах встать.
Однажды утром Илья не смог подняться с нар.
— Даня, — позвал он слабым голосом. — Слушай меня. Лыжи стоят в сенях. По насту дойдешь. Иди вниз, к людям. Я… я не дойду. А ты молодой, спасайся.
Дэн стоял у печки, помешивая овсяную кашу. Он обернулся. Его лицо, заросшее юношеской бородой, было суровым и спокойным.
— Ешь, дед, — сказал он, поднося миску. — Разговоры эти брось.
— Ты не понял! — попытался повысить голос Илья, но закашлялся. — Умрем мы тут оба! Лошадей не спасти уже, сил нет копать!
— Есть силы, — твердо сказал Дэн. — Я вчера новую поляну вскрыл. Там травы — по колено. Звездочка уже там пасется с малым. И мы поедим. Своих не бросаем, помнишь? Ты сам учил.
Он насильно влил в рот старику несколько ложек варева.
— Я пойду копать, Илья. А ты лежи, набирайся сил. Весна скоро. Я чувствую. Воздух другой стал.
И Дэн ушел. Он копал один за двоих. Он разговаривал с лошадьми, и ему казалось, что они понимают его, поддерживают своим тихим ржанием. Когда руки отказывались подниматься, он смотрел на жеребенка, который смешно прыгал по расчищенным дорожкам, и силы возвращались. Он знал: он не имеет права сдаться. Он теперь — вожак. На нем стая.
Март пришел не с солнцем, а с туманом. Снег стал рыхлым, тяжелым, просел. По ночам еще морозило, но днем капало с крыш.
Дэн долбил канавку, чтобы отвести воду от сарая, когда услышал звук. Не ветер, не треск дерева. Гул. Ровный, механический гул.
Он выпрямился, щурясь от яркого света. Снизу, со стороны перевала, ползли две черные точки. Вездеходы.
Дэн не стал прыгать и кричать. Он просто оперся на лопату и ждал. Ему было странно видеть технику здесь, в его мире белого безмолвия.
Вездеходы, рыча, пробивались через талый снег. Из первого выпрыгнули люди в форме МЧС, с носилками, с какими-то чемоданами. Следом, неуклюже спотыкаясь, вылез отец Дэна.
Он бежал к избушке, проваливаясь в снег, глаза его были полны ужаса. Он ожидал увидеть занесенный снегом сруб, тишину, смерть.
Но он увидел табун. Худой, с торчащими ребрами, но живой табун, который стоял на черных проталинах и жевал жухлую траву. А навстречу ему, от сарая, шел человек. Не мальчик, которого он отправил на перевоспитание. На него шел странник, одетый в лохмотья, пропитанные дымом и потом, с черным от загара и копоти лицом, с глазами, в которых отражалась вечность.
Рядом с человеком, смешно перебирая ножками, бежал окрепший жеребенок.
— Даня? — прошептал отец, останавливаясь. — Сынок?
Дэн подошел ближе. От него пахло тайгой, лошадьми и дымом. Он посмотрел на отца спокойно, без обиды, без вызова. Как взрослый смотрит на ребенка.
— Здравствуй, пап, — голос у Дэна был хриплый, низкий. — Мы тут. Все живы. Илья только приболел, ему врач нужен.
Отец бросился к нему, хотел обнять, но замер, увидев руки сына. Руки, лежащие на черенке лопаты, были сплошной коркой из старых и новых мозолей, шрамов, въевшейся земли. Это были руки труженика, руки творца, руки спасителя.
Отец схватил эти руки и прижался к ним лицом. Его плечи затряслись.
— Прости… Господи, прости меня… Я думал… Я уже похоронил вас… Страховка эта чертова…
— Не надо, пап, — Дэн осторожно высвободил руку и положил её на плечо отцу. — Всё нормально. Мы справились. Только… ты в следующий раз верь в нас, ладно? В людей. И в лошадей.
К ним подошли спасатели. Врач уже бежал в избушку к Илье.
— Ну что, герой, — сказал один из эмчеэсников, с уважением глядя на расчищенные гектары снега. — Давай в вездеход. Там чай горячий, бутерброды.
Дэн покачал головой.
— Илью забирайте, ему надо. А я… — он оглянулся на табун. Звездочка смотрела на него, прядая ушами. — Я с ними пойду. Тут снег сошел почти. Своим ходом дойдем. Им двигаться надо, размяться после стояния. Да и не брошу я их теперь.
— Но Даня! — воскликнул отец. — Ты же истощен!
— Я в порядке, пап. Правда. Я только сейчас жить начал.
Финал этой истории был тихим и светлым.
Зеленый, сочный майский луг. Солнце заливает долину теплым светом. Табун, гладкий, сытый, носится по полю, поднимая брызги росы. Жеребенок, уже большой и сильный, пытается обогнать ветер.
У костра сидят двое. Илья, похудевший, но бодрый, заваривает чай с чабрецом. Дэн, подстриженный, в чистой одежде, но с теми же внимательными, взрослыми глазами, подбрасывает ветки в огонь.
Они молчат. Им не нужны слова. Они понимают друг друга по тому, как трещит костер, как шумит река.
Илья делает глоток, щурится на солнце и говорит:
— Говорят, лошади живут тридцать лет. Но эту зиму, Даня, они будут помнить вечно. И жеребятам своим расскажут.
— Что расскажут? — улыбается Дэн. — Как мы кашу с ними из одной миски ели?
— Нет, — Илья серьезно смотрит на парня. — Расскажут, что в ту зиму люди доказали, что они тоже умеют быть верными. Что человек — это не тот, кто сильнее, а тот, кто не бросает.
Дэн кивает и смотрит на Звездочку, которая, заметив его взгляд, отделяется от табуна и идет к костру, чтобы положить голову ему на плечо.