Многоэтажка висит в воздухе и никуда не падает. За этим стоит не безумие, а целая философия.
Первый раз видишь такой дом и невольно замедляешь шаг. Двадцатиэтажная махина нависает над головой, а внизу вместо привычного цоколя – бетонные «лапы» и сквозной ветер. Между опорами – пустота. Голуби, обрывки пакетов, чьи-то припаркованные машины. Мозг посылает простой сигнал: это не должно стоять.
Но стоит. Десятилетиями. В Москве и Петербурге, в Минске и Киеве. Дома на ножках – одни из самых странных построек позднего СССР. Прохожие до сих пор задирают головы: зачем? Кому пришло в голову поднять жилой дом над землёй?
У советских архитекторов были причины. И начинались они не в Москве.
Откуда взялась идея поднять дом над землёй
Приём родился в Европе. В 1952 году Ле Корбюзье достроил в Марселе «Жилую единицу» – гигантский дом на бетонных пилонах. Манифест звучал дерзко: земля под зданием принадлежит городу, а не дому. Пусть люди ходят, дети играют, ветер гуляет, а жильё парит над всем этим.
Идея разлетелась по миру. Бразильский архитектор-коммунист Оскар Нимейер поставил на опоры президентский дворец в Бразилиа. В Москве ещё раньше, в конце 1920-х, Моисей Гинзбург приподнял над землёй дом Наркомфина – один из первых экспериментов русского авангарда. К 1960-м приём стал каноном: брутализм возвёл открытый бетон и тяжёлые пилоны в эстетический принцип.
Советские архитекторы смотрели на это с жадным интересом. Журналы с фотографиями нимейеровских построек ходили по рукам в проектных институтах. Вопрос был не «зачем», а «когда разрешат».
Разрешили.
Зачем это делали в СССР
Защита от воды
Самая приземлённая и самая веская причина. Четыре дома на Новосмоленской набережной в Ленинграде поставили на ножки не ради красоты. Территория намывная, рядом устье Смоленки. При ветре с залива река выходит из берегов и подбирается к кустам у домов. Городские нормативы требовали защитить жильё от наводнений. На противоположной стороне набережной дома подняли на стилобат. Здесь пошли другим путём – вознесли на опоры.
Открытое пространство под домом
Знаменитый московский «дом-сороконожка» на Беговой улице – 1978 год, архитектор Андрей Меерсон. По замыслу здание стояло у воды, и ножки сохраняли жителям вид на водоём. Построили у грохочущей магистрали – вид потерялся, ножки остались. Зато под домом появился сквозной проход, жители четвёртого этажа избавились от взглядов прохожих в окна, а продуваемость защищала фасады от сырости и грибка.
Архитектурный жест
В эпоху бесконечных панелек монолитный железобетон был роскошью. Им занимались штучно, по особым проектам. Архитектор Виталий Сохин, автор ленинградских домов на Новосмоленской, использовал монолит как высказывание: складчатые фасады, многоугольная геометрия, двадцать два этажа. На фоне типовой застройки это звучало вызывающе. Дом на ножках говорил: архитектура – не только крыша над головой.
Почему перестали строить
Красивая идея столкнулась с грубой материей.
Монолит заливали вручную и заливали криво. В домах на Новосмоленской стены «гуляют» на три сантиметра: пол косит влево, потолок – вправо. На верхних этажах при штормовом ветре корпус ощутимо покачивается. Утешение так себе, когда за окном балтийский шторм.
Продуваемость, задуманная как благо, обернулась ледяным сквозняком. Под опорами скапливался мусор » ничьё пространство, ничья ответственность. С фасадов сыпался цемент из стыков балконов: камни падали на припаркованные машины. Один житель Новосмоленской вернулся из отпуска – разбитое лобовое. Председатель ЖСК пожал плечами: «Хулиганы».
А главное – дорого. Каждый дом требовал индивидуального проекта, мощного свайного основания, тонн бетона. В стране, штамповавшей панельные пятиэтажки конвейером, это было непозволительной роскошью. К концу 1980-х стало ясно: приём эффектен, но для массового строительства – мёртв.
Что с этими домами сейчас
Они никуда не делись. Стоят на Беговой, на Новосмоленской, в десятке городов бывшего Союза. Не падают – свай под каждым забито столько, что перфоратор ломается четырежды, прежде чем пробьёт одну стену.
Люди в них живут. Ругаются с управляющими, перекрывают батареи зимой – слишком жарко, – ловят из окон шпиль Петропавловки и далёкий салют. Осенним утром туман затапливает набережную, и соседний дом в двухстах метрах исчезает. Белая пелена, бетонные ноги уходят в молоко – махина парит над городом.
Собственно, в этом и была идея. Архитектура модернизма верила: дом способен оторваться от земли. Буквально – на бетонных опорах. Метафорически – от серости типовой застройки, от приземлённости позднесоветского быта.
Стены кривые, камни сыплются, ветер воет в опорах. Но когда идёшь вдоль набережной и задираешь голову – эти дома всё ещё пытаются взлететь. И что-то в этой попытке до сих пор вызывает уважение.