Американский режиссёр Дэвид Мэмет в книге «О режиссуре фильма» пишет:
«Не идите за протагонистом. Вы должны понять, чего хочет протагонист <...> Историю рассказываете вы. Не давайте протагонисту её рассказывать»
В его книгу вошли лекции, которые он читал студентам на факультете кино Колумбийского университета в 1987 году. Через год после смерти Хорхе Луиса Борхеса.
А за 43 года до того, как Дэвид Мэмет обучал студентов, Борхес написал рассказ «Юг». Его повествование строится по тому же принципу, что и предлагает Дэвид Мэмет.
«Юг» — рассказ, сюжет которого выстраивается лирически, многие эпизоды рифмуются, а пространства мысли и событийности в какой-то момент образуют эффект двойной экспозиции.
«Юг» — рассказ из цикла Борхеса «Выдумки», который соседствует под одной обложкой с известнейшим «Садом расходящихся тропок».
Несмотря на то, что он посвящён персонажу (так кажется на первый взгляд), идём мы за всезнающем рассказчиком.
«Завтра я проснусь в усадьбе, подумал он; он чувствовал себя одновременно как бы двумя людьми: один двигался вперед по этому осеннему дню и по родным местам, другой терпел унизительные обиды, пребывая в отлично продуманной неволе»,
— а это говорящая цитата из самого рассказа.
Читая его, мы оказываемся одновременно внутри не двух персонажей, а двух пространств. В нём многое раздваивается. Всё это для того, чтобы сюжет собрался пусть и в ожидаемую последовательность неожиданных кадров.
«Юг» открывается так:
«Человек, который сошел с корабля в Буэнос-Айресе в 1871 году, носил имя Иоганнес Дальманн и был пастором евангелической церкви; в 1939 году один из его внуков, Хуан Дальманн, служил секретарем в муниципальной библиотеке на улице Кордова и чувствовал себя совершенным аргентинцем. По материнской линии его дедом был тот самый Франсиско Флорес из второго линейного батальона, что погиб в предместьях Буэнос-Айреса от удара копьем в стычке с индейцами Катриэля»
Перед нами описание персонажа через его родословную. Перед нами персонаж, который не из ниоткуда. Далее мы узнаем, что он отправляется в родовую усадьбу. Иными словами, тема рода важна в рассказе. Другой вопрос на каком уровне?
Вспоминается «Выстрел» — повесть Пушкина. Ведь читая Борхеса, некогда утверждавшего, что вселенную «некоторые называют библиотекой», мы можем распускать и допускать какие угодно литературные и культурные ассоциации.
Один из вариантов для читателя — пуститься во все тяжкие и пространно отвечать на вопрос, на что похоже начало рассказа «Юг».
Другой — обратить внимание на то, что всё это мы узнаём в самом начале, а начало — сильная позиция текста. Возможно, те сведения о роде героя нужны для понимания рассказа, прочитав, который мы вернёмся в начало. Чтобы перечитать и вспомнить? Не только.
Читаем дальше и узнаём, какую роль выбрал себе главный герой рассказа:
«выбрал линию романтического предка, или романтической гибели»
Далее мы узнаём о нём через отвлечённые предметы:
«Футляр с выцветшим дагеротипным портретом бородатого человека, старая шпага, счастье и смелость, порой слышимые в музыке, наизусть известные стихи "Мартина Фьерро", годы, вялость и замкнутость развили его своеобразный, но не показной креолизм».
Первый абзац (а это всё такой длиннющий первый абзац) завершается штрихами об усадьбе и неслучайной датой:
«Лето за летом он довольствовался сознанием, что владеет усадьбой, и уверенностью, что дом дожидается его на своем месте в долине. В конце февраля 1939 года с ним произошел неожиданный случай»
По завершении первого абзаца уже начинает ломаться событийная логика, на смену которой приходит логика мысли автора.
Второй абзац начинается не с описания случая. А с мыслей, причём афористических, автора об этом случае:
«Судьба, равнодушная к человеческим прегрешениям, не прощает оплошностей. В тот вечер Дальманну удалось достать растрепанный экземпляр "Тысячи и одной ночи" Вайля; спеша рассмотреть свое приобретение, он не стал дожидаться лифта и взбежал по лестнице; в темноте что-то задело его лоб».
Почему дата — 1939 г. из предыдущей цитаты неслучайна?
Потому что в основе рассказа случай из биографии Борхеса.
«Борхес писал после того, как едва не погиб от сепсиса в 1938 году», —
Герой рассказа «Юг» чуть не умер от воспаления. Ему делают операцию. Его спасли. Читаем дальше:
«Дальманн стоически переносил процедуры, очень болезненные, но, узнав от хирурга, что чуть не умер от заражения крови, расплакался от жалости к себе. Физические страдания и постоянное ожидание страшных ночей не давали ему думать о таких отвлеченных вещах, как смерть»,
— тут два момента.
Так проявляется противоречивость натуры главного героя. Намечен конфликт между тем, что человек чувствует и что он думает. А во-вторых, фокус снова смещается на всезнающего рассказчика, рассуждающего не о ситуации с героем, а о «такой отвлечённой вещи, как смерть».
«Действительность любит симметрию и некие анахронизмы; Дальманн был доставлен в лечебницу в наемном экипаже, и сейчас наемный экипаж вез его к вокзалу на площади Конститусьон. Первая свежесть осени после летнего зноя казалась символом его судьбы, поборовшей жар и смерть»,
— так начинается следующий абзац.
Если предыдущий начинался с того, что не прощает судьба, то здесь «действительность любит». И прощать (или нет), и любить может человек. Вот так Борхес очеловечивает абстракции.
«Дальманн узнавал их, чувствуя счастье и легкое головокружение; чуть раньше, чем перед глазами, в памяти вставали перекрестки, афишные тумбы, безыскусные черты Буэнос-Айреса. В желтом свете наступающего дня все возвращалось к нему».
После краткой пейзажной зарисовки мы узнаём о том, что «возвращалось к нему». Начиная со следующего абзаца возвращаться начнёт уже он.
Возвращаться на юг.
«Все знают, что Юг начинается на той стороне улицы Ривадавиа. Дальманн любил повторять, что это не просто фраза и что, перейдя улицу, оказываешься в мире более древнем и более надежном».
Борхес не рассказывает о своём герое. Он цитирует его. А вместе с тем и перемещает нас из пространства им созданной реальности в пространство текста.
«В холле вокзала он обнаружил, что до поезда еще полчаса. Ему вдруг вспомнилось, что в кафе на улице Бразиль (рядом с домом Иригойена) живет огромный кот, который позволяет гладить себя, точно надменное божество. Он вошел. Кот лежал там, спал. Дальманн заказал чашку кофе (это удовольствие в клинике было ему запрещено), не спеша положил сахар, попробовал и подумал, ведя рукой по черному меху, насколько это общение иллюзорно, ведь они как бы разделены стеклом, поскольку человек живет во времени, в череде событий, а сказочный зверь — в сиюминутности, в вечности мгновения»
Несколько предложений. Один абзац.
А остановиться хочется на пяти моментах.
Первое. Нас переключают на картинку, которую видит герой.
Второе. Сразу же мы попадаем в пространство его воспоминаний. И тут же нас выбрасывает в реальность героя.
Третье. Сравнение с лечебницей — и оппозиция там-здесь.
Четвёртое. Общение героя с котом и сопоставление с ним себя — очередной лик героя. В начале рассказа его жизнь сопоставляется с жизнью «романтического предка», а теперь с жизнью кота.
Пятое. Едва заметный переход от героя к мысли автора — через то, о чём герой подумал.
Ну, не потрясающий ли монтаж смыслов в одном абзаце?!
«Во всю длину предпоследнего перрона протянулся поезд. Пройдя несколько вагонов, Дальманн выбрал почти пустой <...> Когда поезд тронулся, он открыл чемодан и вытащил, не без колебания, первый том "Тысячи и одной ночи". Решиться взять с собою книгу, настолько связанную постигшими его несчастьями, служило знаком того, что они миновали, было веселым и тайным вызовом поверженным силам зла».
Поезд. Дорога. Путь человека. Всё это такое знакомое для литературы и не только. Книга, что под рукой у героя «первый том "Тысячи и одной ночи"».
Вопрос: зачем Борхес тут же даёт свою трактовку написанного?
Это как сам пошутил — сам посмеялся (сам написал — сам и проанализировал)? Или за этим что-то большее? Понаблюдаем.
А пока посмотрим на рифмы. Дальше идут три абзаца. В первом и в третьем из них рифмуются по смыслу последние предложения:
- «Счастье не давало ему сосредоточиться на Шахразаде с ее напрасными чудесами;
- «Дальманн закрыл книгу и стал просто жить»;
- «Посевы и деревья казались ему знакомыми, хотя названий он не помнил, ведь его представление о деревенской жизни было в основном ностальгическим и литературным».
Жизнь и представления о ней в литературе. Так же, как и чувства, которые испытывал герой перед операцией и абстрактные размышления о смерти. Эпизоды рассказа разные, но смыслы наслаиваются.
«Иногда он засыпал, и в его снах ощущалось движение поезда. Ослепляющее белое солнце полудня превратилось в желтое, предвечернее, и собиралось стать красным. Вагон тоже не был таким, как на вокзале Конститусьон, когда отходил от перрона: долина и время, пройдя сквозь вагон, преобразили его. Рядом с поездом бежала его тень, вытягиваясь к горизонту. Первозданность земли не нарушалась ни селениями, ни другими следами пребывания человека».
Борхес не останавливается на том, что «вагон тоже не был таким». Он вновь прибегает к расшифровке своей мысли и пишет о том, как вагон «долина и время <...> преобразили». Так называемая расшифровка позволяет протянуть мысль до «первозданности земли» и «следов пребывания человека».
Читаем дальше:
«... и Дальманна охватило чувство, что он путешествует не только на Юг, но и в прошлое. От этого фантастического предположения его отвлек контролер, который, проверив билет, предупредил, что поезд остановится не на той станции, что обычно, а на предыдущей, едва известной Дальманну».
Знакомое ощущение, не так ли? Уже однажды мы проваливались в другое пространство (тогда были воспоминания героя, а сейчас чувство, что он путешествует в прошлое), и тут же нас оттуда вырывали обратно, как и во время чтения этих строк.
Поезд, в котором путешествует в прошлое герой рассказа, останавливается посреди поля, не доезжая до нужной остановки. Дальше — пешком. И всезнающий рассказчик снова спешит на помощь — комментирует скорость, с которой идёт герой:
«Дальманн шел медленно. Он не боялся устать, а просто хотел просить радость прогулки. Кругом пахло клевером, и он чувствовал себя совершенно счастливым».
И вот мы там, где оживёт событийность. Но пока она не оживает. Даже лошади как образ движения (и образ времени) на привязи:
«Когда-то альмасен был выкрашен пунцовой краской, но годы смягчили, ему на пользу, пронзительный цвет. Что-то в бедной архитектуре здания напомнило Дальманну гравюру, кажется, из старинного издания "Поля и Виргинии". К ограде было привязано несколько лошадей»
Борхес — не Борхес без отсылок. Но тут вот что интересно — с одной стороны, показано влияние времени. А с другой — тут же упоминается гравюра из старинного издания.
«Дальманн решил, что хозяин знаком ему, потом понял, что его ввело в заблуждение сходство того с одним из служащих лечебницы».
Упоминание лечебницы и сопоставление с ней не новы. А то, что хозяин будто бы раздвоен — тот, кто он есть и кем он кажется — рифмуется с цитатой, где сам герой чувствовал себя одновременно двумя людьми.
«За одним из столов шумно ели и пили парни, на которых Дальманн поначалу не обратил внимания».
Зато мы об этом узнаём раньше героя. Борхес как бы опережает протагониста и сам рассказывает его историю. Как и предлагает делать студентам (и читателям) Дэвид Мэмет.
Читаем рассказ Борхеса дальше:
«На полу, привалясь к стойке, неподвижный, будто неживой, сидел старик. Годы сточили и обкатали его, как вода камень или как поколения людей мудрую фразу».
Вновь фраза — и новый виток рассуждений о том, что сильнее (и дольше) жизнь или текст, и об их метаморфозах.
«Дальманн устроился у окна. Темнота окутывала равнину, но ее запахи и шумы еще проникали сквозь железные прутья».
Герой выбирает самое ощутимое место, где уловимо происходящее за пределами заведения. Фокус в рассказе «Юг» смещается на персонажа.
Дэвид Мэмет в книге «О режиссуре фильма» вот что пишет по этому поводу:
«Очевидно бывают случаи, когда вам понадобится следовать за протагонистом какое-то время — но только тогда, когда это наилучший способ рассказать историю».
Читаем рассказ Борхеса дальше (немного осталось):
«Вдруг Дальманн почувствовал, как что-то легкое ударилось о его щеку. Рядом со стаканом обычного мутно-зеленого стекла на одной из полосок скатерти лежал шарик хлебного мякиша. Только и всего, но ведь кто-то его бросил».
Поразительно, что такого интеллектуального писателя как Борхес занимают такие незначительные и бытовые детали. Но затем мы вновь встречаем расшифровку действий героя:
«Сидевшие за другим столом, казалось, не именит к этому отношения. Растерянный Дальманн решил сделать вид, что ничего не случилось, и раскрыл томик "Тысячи и одной ночи", как бы пытаясь отгородиться от действительности».
Далее повествование будто бы огромными шагами возвращается к началу рассказа:
«Он собрался уйти и уже поднялся на ноги; когда подошел хозяин и встревоженным голосом принялся успокаивать его. — Сеньор Дальманн, да не обращайте вы на парней внимания».
Всё вроде хорошо, как и в тот день, когда у героя в руках оказалась не раз упомянутая в рассказе книга. Но вдруг его окликнули, как и тогда, «что-то задело его лоб».
«Дальманну не показалось странным, что этот человек называет его по имени, но он почувствовал, что примирительные слова только ухудшили дело».
А мы, когда читали, это заметили? Диалог Борхеса с читателем звучит всё громче.
«До этого момента глупая выходка пеонов задевала случайного человека, в сущности, никого, теперь же выпад оказался направлен против него лично, и это могло стать известно соседям».
Так что изменилось? Что-то на событийном плане или в восприятии героя? Изменилось второе. Как тонко Борхес вновь отправляет на конфликту чувства и мысли — того, что происходит в реальности рассказа, то, что ощутимо, и того, что подумалось и воспринялось.
Дальше — изображение действий и тут же комментарии к ним (почему герой себя ведёт так или иначе):
«Парень с узкими раскосыми глазами поднялся, пошатываясь. Стоя в двух шагах от Дальманна, он орал ругательства, будто боясь, что его не услышат. Он хотел казаться пьянее, чем на самом деле, и в этом крылась жестокость и насмешка. Не переставая сыпать ругательствами и оскорблениями, он подбросил кверху длинный нож, ведя за ним взглядом, поймал на лету и вызвал Дальманна драться. Хозяин дрожащим голосом вставил, что Дальманн невооружен. В этот момент произошло нечто неожиданное».
«… нечто неожиданное» похоже на случай, с последствиями которого герой столкнулся в лечебнице.
«Застывший в углу старый гаучо, который показался Дальманну символом Юга (его Юга), бросил ему под ноги кинжал. Словно сам Юг решил, что Дальманн должен принять вызов. Нагнувшись за кинжалом, он понял две вещи. Во-первых, что это почти непроизвольное движение обязывает его драться. Во-вторых, что оружие в его неловкой руке послужит не защитой ему, а оправданием его убийце. Когда-то давно он, как все юноши, забавлялся с ножом, но его знания не шли дальше того, что удар следует наносить снизу вверх, а нож держать острием внутрь. В лечебнице не допустили бы, чтобы со мной случалось что-либо подобное, подумал он».
В этих строках — всё, что там нужно знать о рассказе «Юг». И сам юг, и лечебница и дальние воспоминания.
«— Пошли во двор, — сказал парень. Они вышли, Дальманн без надежды, но и без страха. Он подумал, переступая порог, что умереть в ножевой драке под открытым небом, мгновенно, было бы для него освобождением, счастьем и праздником в ту первую ночь в лечебнице, когда в него вогнали иглу. Почувствовал, что, если бы тогда мог выбрать или придумать себе смерть, он выбрал бы или придумал именно такую».
«… придумал бы смерть» рифмуется с тем, что когда герой был близок к смерти он о ней не думал. А теперь успел и придумать, и выбрать.
Думать и жить разное — в очередной раз напоминает Борхес. При этом мысль тесно соприкасается с тем, что воплощается в реальности — ведь рассказ заканчивается словами:
«Дальманн крепко сжимает нож, которым вряд ли сумеет воспользоваться, и выходит в долину».
Финальные строки Борхес, который комментировал чуть ли ни каждое движение героя, оставляет без объяснений. Но опять же мы уже знаем, что произойдёт с героем, а герой нет.
В рассказе «Юг» раздваиваются образы, соприкасаются разные сцены и всё причудливо совмещается. Борхес не идёт за персонажем. Не ведёт за ним читателя. Он берёт читателя за руку. Приглашает к разговору. И делится своими мыслями о реальном и текстовом, жизненном и литературном. Герой и его путь — иллюстрация идей автора. Не более и не менее того. В финале рассказа он вернул своего героя к событиям его рода — герой повторил путь деда.
Так вот чуть запутанно, слегка высмеивая традицию романтизма и вместе с тем поэтично Борхес написал о вечном возвращении.
P.S. Ранее этот материал был опубликован в тг-канале автора блога.
Буду рада всем в телеграм-канале «сквозь время и сквозь страницы», где вас ждут как разборы произведений, так и другие (около) книжные посты.