Я спросила Ромку почти между делом, уже собираясь выходить из дома, что приготовить к празднику, чтобы ему действительно хотелось, и он, немного подумав и вздохнув так, как вздыхают люди, привыкшие не ждать многого, ответил:
– Сделай мой любимый салат, ну этот, с грибочками, а остальное пусть будет на твоё усмотрение.
Я поймала себя на том, что улыбаюсь, потому что ещё несколько лет назад он бы отмахнулся, сказал, что ему всё равно, или вовсе попытался уйти от разговора, словно сам факт подготовки к празднику был чем-то опасным.
Праздники долгое время не существовали для него как что-то радостное, особенно Новый год, который для большинства людей ассоциируется с ожиданием, светом и возможностью начать сначала.
В его памяти это время было связано совсем с другим. Его отец пил всегда, но к праздникам относился с особым усердием, словно считал необходимым «отметить» заранее, начиная за неделю до января и не останавливаясь ещё несколько дней после.
В доме появлялись такие же пьяные друзья, разговоры становились громче и злее, а воздух – тяжелее, и единственным безопасным местом оставалась его комната с запертой дверью.
Как ни странно, отец никогда не пытался вломиться к нему в комнату, сломать замок. Просто не замечал сына – бежать за добавкой не посылал – знал,что не дадут.
Для Ромки у него было другая нагрузка.
Пьяный отец сажал его напротив себя, заставляя выслушивать невнятный бубнёж, причём требовал участвовать в “разговоре”, подтверждать услышанное, всячески выказывать внимание.
Потом приходили “друзья” и папаша терял к сыну интерес. Ромка незаметно выскальзывал к себе, закрывал дверь на ключ и замыкался в свою скорлупу.
Мать, женщина тихая и мягкая, старалась не усугублять, терпела и сглаживала углы, будто надеялась, что если переждать, всё само закончится.
Молча сидела на кухне, ожидая, когда мужу что-нибудь понадобится.
А Ромка оставался в одиночестве, слушал шум за стеной и ждал, когда можно будет снова выйти, считая часы до конца праздников. В такие моменты Новый год казался ему издёвкой: где-то люди радовались, дарили подарки, смеялись, а у них дома было только ощущение небезопасности и пустоты, без ёлки, без сюрпризов, без мысли о том, что этот день может быть добрым.
Когда мы начали жить вместе, я быстро поняла, что праздники для него – это не радость, а напряжение, которое он скрывает привычной сдержанностью. Он не запрещал мне радоваться, не обрывал разговоры, но сам оставался чуть в стороне, словно наблюдал со стороны за чем-то, что ему не принадлежит. И я не пыталась заставить его любить Новый год, не убеждала, что «всё будет хорошо», потому что понимала: такие вещи не лечатся словами.
Первые годы мы просто были рядом. Украшали дом без спешки, готовили ужин, смотрели фильмы, и если в какой-то момент ему хотелось тишины, она у нас была. Постепенно он перестал ждать худшего, перестал внутренне сжиматься, когда приближался декабрь, и однажды я заметила, что он сам включил гирлянду и задержал на ней взгляд дольше обычного, будто проверял, можно ли этому свету доверять.
С тех пор каждый год я кладу ему под ёлку сладкий подарок и подписываю его «от Деда Мороза». Роман, конечно, не верит, и каждый раз говорит об этом с лёгкой улыбкой, но всё равно ищет глазами коробку, когда заходит в комнату, и в этот момент в нём появляется что-то очень настоящее и хрупкое. Я вижу, как у него понемногу заживает то место, где раньше был страх, и как Новый год перестаёт быть воспоминанием о запертой двери и становится просто вечером, который можно прожить спокойно и вместе.
Когда он сказал, что хочет свой любимый салат, а остальное доверяет мне, я поняла, что это и есть исцеление: не громкое, без обещаний и торжественных слов, а тихое, растянутое во времени, в котором прошлое больше не определяет будущее, а праздник наконец становится тем, чем и должен быть – временем, когда можно чувствовать себя в безопасности и радоваться покою.
***
С приветом, ваш Ухум Бухеев