Тяжелые колеса грузовика, перемалывая прошлогоднюю хвою и влажный мох, в последний раз чавкнули на повороте, и гул мотора начал медленно растворяться в плотной тишине тайги.
Иван Савельич стоял, опершись на длинную сучковатую палку, и смотрел вслед уходящей машине, пока сизый дымок выхлопа окончательно не растаял в воздухе, пахнущем прелой листвой, сыростью и тем особенным, острым запахом, который бывает только в глухом лесу ранней осенью. Теперь он остался один. Совсем один, если не считать старых кедров, что обступили поляну плотным кольцом, да покосившейся от времени, почерневшей от дождей и снегов деревянной часовни, ради которой он и приехал в эту глушь.
— Ну что, Иван, — тихо сказал он сам себе, поправляя на плече лямку старого брезентового рюкзака. — Вот мы и дома. Или почти дома.
Голос прозвучал глухо, словно лес мгновенно поглотил звук, не желая нарушать свой вековой покой. Савельич вздохнул, оглядываясь. Место было дикое, но удивительно красивое. Поляна, скрытая от посторонних глаз за стеной ельника, полого спускалась к невидимой отсюда, но слышимой по шуму перекатов речушке. А в центре, на небольшом возвышении, стояла она — старая, забытая людьми часовня. Купол давно провалился, обнажив стропила, похожие на ребра огромного зверя, нижние венцы сруба скрылись в высокой траве и зарослях крапивы, но само строение, срубленное когда-то старыми мастерами «в лапу», все еще держалось с удивительным достоинством.
Савельич медленно подошел к стене. Снял рукавицу. Его ладонь, широкая, с въевшейся в кожу древесной пылью, осторожно коснулась шершавого бревна. Пальцы нащупали трещины, мох, забившийся в щели. Он закрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям. Дерево было холодным, но живым. Под слоем времени и сырости чувствовалась крепость сибирской лиственницы.
— Живая, — прошептал он, и уголки его глаз, окруженные сеткой глубоких морщин, чуть дрогнули. — Потерпи, матушка. Потерпи. Мы тебя подлечим. Мы с тобой еще поскрипим.
Он не врал ей, как не врал никогда самому себе. После того как полгода назад ушла его Мария, жизнь потеряла краски, стала похожа на черно-белую киноленту, которую крутят в пустом зале. Дети давно выросли, разъехались, у них свои заботы, свои семьи. А он остался в пустой квартире, где каждая вещь кричала о ней. И когда старый знакомый, архитектор из областного центра, предложил этот безумный, по мнению многих, проект — восстановить заброшенный скит в тайге, куда даже дороги нормальной нет, — Савельич согласился не раздумывая. Ему нужно было уехать. Ему нужно было занять руки, чтобы не думала голова.
Первым делом нужно было обустроить быт. Рядом с часовней стояла небольшая времянка — бывшая сторожка, которую волонтеры немного подлатали к его приезду. Савельич толкнул скрипучую дверь. Внутри пахло сухой травой и мышами. Посреди комнаты стояла буржуйка, у стены — сколоченные из досок нары, на столе — керосиновая лампа.
— Не царские палаты, но жить можно, — прокомментировал он, сбрасвая рюкзак на лавку. — Сейчас, сейчас... Главное — огонь. Огонь — это жизнь.
Он действовал привычно, размеренно. Каждое движение было отточено годами работы. Достал топор, вышел на крыльцо. Сухая валежина, лежавшая неподалеку, под ударами топора звонко распадалась на поленья. Звук ударов разносился далеко, эхом отскакивая от стены леса. Савельич любил этот звук. Это был звук созидания, звук того, что человек здесь не чужой, а хозяин, но хозяин рачительный и добрый.
В печке весело затрещала береста. Тяга была хорошая, и вскоре приятное тепло поползло по маленькой комнатке. Савельич поставил на буржуйку закопченный чайник, налил воды из канистры.
— Чай, — сказал он громко, обращаясь к пустоте. — Чай — это первое дело. Сначала душу согреть, потом тело.
Он достал из рюкзака жестяную банку с заваркой, кусок сахара, кружку. За окном начинало темнеть. Сумерки в тайге падают быстро, словно кто-то набрасывает на мир синее одеяло. Лес изменился. Дневные звуки — щебет птиц, жужжание насекомых — смолкли. На смену им пришла иная, ночная жизнь. Где-то ухнула сова, заскрипела старая ель под порывом ветра.
Савельич сидел у окна, грея руки о кружку, и смотрел на темный силуэт часовни. В свете луны она казалась таинственной, словно сказочный терем.
— Ничего, — сказал он, отхлебывая горячий, крепкий чай. — Крышу перекроем, венцы заменим. Лемех новый вытешем. Будешь стоять, как невеста.
Внезапно он замер. Кружка застыла на полпути ко рту. За стеной, совсем рядом, послышался хруст ветки. Это был не ветер. Ветка хрустнула под тяжестью чего-то большого. Савельич прислушался. Тяжелое, сиплое дыхание. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Словно кто-то огромный стоял прямо под окном и принюхивался.
— Кто здесь? — громко спросил Савельич, ставя кружку на стол.
Дыхание смолкло. Потом послышался тихий, удаляющийся шорох шагов. Не бег, а именно спокойный, уверенный шаг. Савельич взял фонарь, вышел на крыльцо. Луч света выхватил из темноты стволы деревьев, кусты можжевельника, высокую траву. Никого. Только ощущение чужого взгляда, тяжелого и внимательного, сверлило спину.
— Показалось, наверное, — пробормотал он, хотя знал точно: не показалось. Лес пришел знакомиться.
Утро встретило его туманом и прохладой. Савельич вышел на улицу, потянулся до хруста в суставах, умылся ледяной водой из бочки. И тут он увидел следы. На влажной земле, прямо у крыльца, отпечатались огромные лапы. Слишком большие для волка, слишком широкие для обычной собаки.
— Ого, — присвистнул Савельич, присаживаясь на корточки. — А гость-то у нас серьезный был. Размерчик, однако... Сорок пятый растоптанный, не иначе.
Он прошел по следам. Они вели к холму, поросшему редколесьем, и там терялись. Савельич вернулся к работе. Страха не было. Было любопытство и уважение. В тайге нельзя бояться, страх притягивает беду.
Дни потекли размеренной чередой. Савельич вставал с рассветом, завтракал и шел к часовне. Работа предстояла колоссальная. Сначала нужно было расчистить завалы. Он выносил гнилые доски, сгребал мусор, выкашивал бурьян. Вечерами у него ныла спина, руки гудели, но это была приятная усталость. Она вытесняла тоску, не давала черным мыслям лезть в голову.
На третий день он снова увидел его. Савельич тесал топорм жердь для лесов, когда боковым зрением уловил движение на опушке. Он медленно, не делая резких движений, поднял голову.
Там, метрах в пятидесяти, на поваленном стволе кедра сидел зверь. Это был пес. Огромный, черный, с седой подпалиной на груди. Шерсть висела клочьями, свалявшаяся в колтуны, одно ухо было порвано, через всю морду шел старый, белесый шрам. Помесь алабая с кем-то диким и свирепым. Пес сидел неподвижно, как изваяние, и смотрел на человека.
Савельич опустил топор.
— Привет, — сказал он спокойно, не повышая голоса. — Так это ты тут хозяин?
Пес не шелохнулся. Только ноздри его широкого, черного носа дрогнули, втягивая воздух.
— Ну, здравствуй, здравствуй, — продолжал говорить Савельич, словно обращался к старому соседу. — Я Иван. Пришел вот порядок навести. Ты не серчай, я тут пошумлю немного.
Пес смотрел. В его глазах, желтовато-карих, умных и бесконечно усталых, не было агрессии. Была настороженность и какая-то древняя, вселенская тоска.
— Ты голодный, поди? — спросил Савельич. — Вид у тебя, брат, не парадный. Потрепала тебя жизнь, видно.
Он медленно полез в карман куртки, достал бутерброд с салом, который припас на перекус. Разломил его пополам.
— На вот. Это сало. Вкусное, домашнее. Не бойся.
Он бросил кусок хлеба с салом в сторону пса. Тот даже не дернулся. Просто проводил полет куска взглядом.
— Ну, как знаешь, — вздохнул Савельич. — Захочешь — возьмешь. Я не навязываюсь.
Он вернулся к работе, стараясь не смотреть на гостя. Стучал топором, напевал под нос какую-то старую песню. Через час, когда он обернулся, пса уже не было. Хлеб исчез.
— Вот и ладненько, — улыбнулся Савельич. — Вот и договорились. Будем звать тебя Леший. Подходит тебе. Ты ведь дух этого леса, верно?
Так началось их странное соседство. Леший приходил каждый день. Он никогда не подходил близко, всегда держал дистанцию, наблюдая с холма или из-за кустов. Савельич оставлял ему еду — то кость от супа, то кашу, то хлеб. Он разговаривал с псом постоянно. Рассказывал о своей работе, о дереве, о Марии.
— Понимаешь, Леший, дерево — оно память имеет, — говорил он, оглаживая свежеструганную доску. — Вот этот кедр, он триста лет рос. Он видел, как сюда первые монахи пришли. Он слышал их молитвы. И теперь он нам послужит. Мы из него лемех сделаем на купол. Знаешь, что такое лемех? Это как чешуя у рыбы, только деревянная. Красиво будет, Леший. Солнце выйдет, и купол золотом загорится. Ты увидишь.
Пес слушал. Иногда он склонял лобастую голову набок, и Савельичу казалось, что зверь понимает каждое слово.
Однажды случилась беда. Савельич разбирал прогнившую балку под потолком часовни. Оступился на шатких лесах, нога соскользнула, и тяжелое, сырое бревно, сорвавшись с упоров, рухнуло вниз, придавив ему ногу.
Боль была такая, что в глазах потемнело. Савельич вскрикнул и упал на земляной пол. Попытался высвободить ногу, но бревно было неподъемным.
— Черт! — простонал он сквозь зубы. — Вот же старый дурак...
Он лежал, хватая ртом воздух. Нога горела огнем. Вокруг ни души на сотни километров. Телефон здесь не ловил. Ситуация была, мягко говоря, скверная.
— Ну, Иван, попал ты, — прошептал он, стирая холодный пот со лба. — Давай, думай. Рычаг нужен. Рычаг.
Он начал шарить руками вокруг, ища хоть какую-то палку. Но рядом были только щепки да мелкий мусор. Холод от земли начинал пробираться под куртку.
Вдруг в проеме входа появилась тень. Леший. Пес стоял и смотрел на лежащего человека.
— Леший... — прохрипел Савельич. — Помоги, брат. Или хоть посиди рядом. Холодно.
Пес медленно вошел внутрь. Он подошел к Савельичу. Понюхал его лицо. От зверя пахло псиной, хвоей и дымом. Савельич замер, не зная, чего ждать. А вдруг решит, что старик — легкая добыча?
Но Леший не тронул. Он обошел бревно, обнюхал придавленную ногу, тихонько заскулил. А потом лег. Лег прямо рядом с Савельичем, прижавшись своим горячим, огромным боком к его боку.
Тепло зверя передалось человеку. Стало легче. Боль немного отступила, убаюканная этим живым теплом.
— Спасибо, — шепнул Савельич, и рука его сама собой легла на жесткую шерсть на холке.
Пес не зарычал. Он глубоко вздохнул и положил голову на лапы. Так они и лежали. Савельич собрался с силами, отдохнув. Он увидел вагу — крепкую жердь, лежащую чуть поодаль, до которой раньше не мог дотянуться. Теперь, немного отогревшись, он извернулся, дотянулся кончиками пальцев.
— Ну, Леший, отойди, сейчас я... — прокряхтел он.
Пес встал, отошел на шаг. Савельич подсунул жердь под бревно, уперся здоровой ногой, налёг всем весом. Бревно, неохотно чвакнув, приподнялось на пару сантиметров. Этого хватило, чтобы выдернуть ногу.
Савельич откатился в сторону, тяжело дыша. Осмотрел ногу. Ушиб сильный, отек уже пошел, но кость вроде цела.
— Жить будем, — сказал он, глядя на пса. — Спасибо тебе, Леший. Ты настоящий друг.
С того дня лед сломался окончательно. Леший перестал прятаться. Когда Савельич, прихрамывая, шел к бытовке, пес шел рядом, у плеча. Вечером он лег на крыльце, свернувшись калачиком.
Савельич заметил, что пес хромает. На задней лапе, чуть выше скакательного сустава, виднелась старая, воспаленная рана. Видимо, когда-то попал в капкан или на напоролся на острый сук.
— Надо лечить, — сказал Савельич, разглядывая рану, пока пес ел кашу из миски. — Так дело не пойдет. Заражение будет — пропадешь.
Но как обработать рану такому зверю? Он же руку откусит. Савельич пошел на хитрость. У него в аптечке было сильное снотворное, которое он пил от бессонницы. Он растолок пару таблеток, смешал с тушенкой.
— Ешь, Леший, ешь. Это вкусно.
Пес съел. Через полчаса его глаза начали слипаться. Он зевнул, пошатался и, тяжело вздохнув, рухнул на бок прямо на крыльце.
Савельич тут же принялся за дело. Вскипятил воду, достал перекись, мазь Вишневского, бинты. Он промывал гноящуюся рану, выстригал шерсть вокруг. Пес дергал лапой во сне, поскуливал, но не просыпался.
— Терпи, казак, атаманом будешь, — приговаривал Савельич, накладывая чистую повязку. — Заживет как на собаке. В прямом смысле.
Когда Леший проснулся, солнце уже садилось. Он вскочил, ошалело озираясь, щелкнул зубами. Потом посмотрел на свою лапу. Понюхал белый бинт. Посмотрел на Савельича, который сидел рядом на ступеньке и курил.
Савельич протянул руку. Пес замер. Секунда, другая... И шершавый, горячий язык коснулся ладони человека.
— Ну вот и все, — улыбнулся Савельич, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Теперь мы с тобой одной крови.
Осень сменилась предзимьем. С неба все чаще срывались белые мухи, лужи по утрам сковывал звонкий ледок. Работа на часовне шла к завершению внешнего контура. Савельич торопился закрыть крышу до больших снегов. Леший стал его неотлучным спутником. Он оказался на редкость сметливым псом. Савельич научил его подавать инструмент.
— Леший, молоток! — командовал он сверху.
Пес находил рукоятку молотка в траве, брал в зубы и, встав на задние лапы, тянулся вверх, передавая инструмент мастеру.
— Ай, молодец! Ай, умница! — хвалил Савельич. — Тебе бы в цирке выступать, а ты в лесу пропадаешь.
Ночами становилось холодно. Буржуйка едва справлялась. Савельич долго думал, а потом открыл дверь.
— Заходи, — сказал он псу, который дрожал на крыльце, покрываясь инеем. — Места хватит.
Леший вошел осторожно, стуча когтями по деревянному полу. Обошел комнату, обнюхал каждый угол. И лег у печки, положив морду на лапы.
— Вот так-то лучше, — кивнул Савельич, устраиваясь на нарах. — Вдвоем теплее.
Зима пришла в одну ночь. Савельич проснулся от странной, ватной тишины. Выглянул в окно и ахнул. Все вокруг было белым. Снег завалил поляну по колено, шапки снега висели на елях, крыша часовни превратилась в белый сугроб.
— Ну, Леший, с зимой нас, — сказал он, натягивая валенки.
Теперь их мир сузился до размеров расчищенной тропинки от дома до часовни и дровяника. Работы снаружи прекратились, Савельич занимался внутренней отделкой. Он резал иконостас. Дерево под резцом податливо завивалось в узоры виноградной лозы. Леший лежал рядом, наблюдая за падающей стружкой. Запах стружки смешивался с запахом смолы и печного дыма. Это был запах уюта.
Однажды вечером, когда метель выла за окном, как голодный зверь, они услышали стук. Стук в дверь.
Савельич переглянулся с Лешим. Пес вскочил, шерсть на загривке встала дыбом, но он не зарычал, а как-то странно заворчал.
Савельич взял топор, подошел к двери.
— Кто там?
Тишина. Только ветер. Он приоткрыл дверь. На пороге никого не было. Но чуть поодаль, у самого угла дома, стояла лосиха. Огромная, горбоносая, с большими влажными глазами. Она стояла по брюхо в снегу и дрожала. Снег был таким глубоким, что ей трудно было передвигаться, а наст резал ноги в кровь.
— Матушки мои... — выдохнул Савельич. — Ты откуда такая? Заблудилась?
Лосиха прянула ушами, но не убежала. Ей некуда было бежать.
— Леший, свои! — строго сказал Савельич псу, который высунул нос на улицу. — Свои, слышишь? Не трогать!
Пес посмотрел на хозяина, потом на лосиху. И сел. Инстинкт хищника уступил место чему-то другому. Может быть, пониманию того, что в такой холод все живое должно держаться вместе.
Савельич вынес охапку сена, которое осталось в сарае от прежних хозяев, насыпал соли на пень.
— Ешь, красавица. Ешь.
Лосиха опасливо сделала шаг, потом другой. Дотянулась губами до сена.
Так их стало трое. Лосиха поселилась под навесом дровяника, защищенная от ветра стеной дома. Савельич назвал её Машкой. Утром он выходил на крыльцо, Леший бежал по своим делам, а Машка встречала их тихим фырканьем.
Это было удивительное время. Савельич чувствовал себя Ноем на ковчеге. Вокруг бушевала стихия, морозы трещали такие, что деревья стреляли, как пушки, а у них на маленьком пятачке царил мир. Пес, который должен был бы загрызть лося, спал в двух шагах от неё на охапке соломы в солнечные дни. Лосиха не боялась человека. Савельич работал в часовне, и ему казалось, что святые с еще не написанных икон смотрят на него с одобрением.
— Знаешь, Леший, — говорил он вечером, когда за окном сияли звезды величиной с кулак. — Я ведь думал, что жизнь кончилась. Что все, финиш. А она вон как повернулась. Оказывается, пока ты нужен кому-то, ты живой. Вот ты мне нужен. Машка нужна. Часовня эта нужна. И я вам нужен. Значит, живем.
Зима перевалила за середину, когда случилось то, чего Савельич боялся, но гнал от себя эти мысли. В лесу появились люди.
Он услышал звук пил издалека. Визгливый, противный звук бензопил, разрывающий тишину леса. Савельич вышел на крыльцо. Звук шел со стороны вековой кедровой рощи, что примыкала к часовне с севера.
— Браконьеры, — процедил он, сжимая кулаки. — Черные лесорубы. Добрались-таки, ироды.
Он знал, что это такое. Приезжают на вездеходах, валят лучшие деревья, забирают только комлевую часть, самое ценное, а остальное бросают гнить. Варвары.
— Леший, за мной! — скомандовал он.
Он надел лыжи, взял в руки топор — не для драки, а для уверенности, — и двинулся на звук. Пес бежал рядом, проваливаясь в снег, но не отставая.
Они вышли на просеку через полчаса. Зрелище было удручающим. Два мощных вездехода стояли среди деревьев. Несколько крепких мужиков в камуфляже деловито валили огромный кедр. Дерево, прожившее триста лет, со стоном наклонилось и с грохотом рухнуло, взметнув тучу снежной пыли.
— Эй! — крикнул Савельич, выходя на открытое место. — Вы что творите, люди?!
Пилы заглохли. Мужики обернулись. Их было четверо. Здоровые, мордатые, уверенные в своей безнаказанности.
— А тебе чего, дед? — лениво спросил один, видимо, старший, сплевывая на снег. — Шел бы ты отсюда, пока цел. Здесь частная территория... ну, почти.
— Это заповедная зона! — голос Савельича дрожал от гнева. — Здесь рубить нельзя! Это грех! Вы же храм божий оголяете!
— Какой храм? — хохотнул другой. — Эти дрова гнилые? Не смеши, отец. Иди, проспись. Мы тут дела делаем.
Они снова дернули стартеры пил.
Савельич шагнул вперед, преграждая путь к следующему дереву.
— Не дам! — крикнул он. — Только через мой труп!
— Ну, дед, ты сам напросился, — старший нахмурился и двинулся на Савельича. В руке у него была монтировка. — Сейчас мы тебя поучим вежливости...
Савельич перехватил топор поудобнее, понимая, что шансов у него нет. Сердце колотилось где-то в горле. Страшно было не умереть, страшно было не отстоять.
И тут случилось неожиданное.
Из-за спины Савельича, из снежного вихря, вышел Леший. Он не лаял. Он просто вышел вперед и встал между хозяином и людьми. Шерсть на его загривке поднялась таким гребнем, что он стал казаться вдвое больше. Он оскалил зубы — белые, страшные клыки. И издал звук. Это был не рык, это был рокот, идущий из самой глубины грудной клетки, звук, от которого вибрировал воздух.
Мужик с монтировкой остановился.
— Эт-то что за зверь? — пробормотал он, пятясь. — Волк? Медведь?
Леший сделал шаг вперед. В его глазах горел такой дикий, первобытный огонь, что у людей затряслись поджилки. Это была не собака. Это был сам Лес, вставший на защиту.
И в этот момент с другой стороны, из чащи, с треском ломая кусты, вылетела Машка. А за ней — огромный лось-самец с лопатами рогов в размах рук. Они выскочили на поляну и встали рядом с Савельичем и псом. Лось фыркнул, выпустив клубы пара, и опустил рога, готовый к бою.
Картина была мистическая. Старик с топором, черный пес-призрак и два лесных гиганта против четырех людей с железом. Природа объединилась против разрушителей.
Браконьеры переглянулись. В их глазах появился суеверный ужас.
— Да ну его к черту, Михалыч, — сипло сказал один из лесорубов. — Это колдун какой-то. Смотри, звери его слушаются. Валим отсюда. Не ровен час...
— Да, — кивнул старший, уже не такой уверенный. — Поехали. Лесу много, найдем другое место. Ну его...
Они попятились к вездеходам, не сводя глаз с этой странной армии. Заревели моторы, и машины, разбрасывая снег, рванули прочь, подальше от этого странного, страшного места.
Савельич стоял, не опуская топора, пока звук моторов не стих. Потом ноги его подогнулись, и он сел прямо в снег.
— Ушли... — прошептал он. — Ушли, родные...
Леший подошел к нему и ткнулся мокрым носом в щеку. Лосиха осторожно переступила ногами и потянулась губами к шапке Савельича.
— Спасибо, — Савельич обнял пса за шею, зарываясь лицом в густую шерсть. — Спасибо вам всем. Вы мои защитники. Вы моя семья.
Весна пришла бурно, с грохотом ломающегося льда на реке, с веселыми ручьями, что размывали сугробы. Лес наполнился звоном капели и птичьим гомоном.
Работа была закончена. Часовня стояла, сияя на солнце свежим, золотистым деревом. Новый лемех на куполе переливался, словно драгоценная чешуя. Крест, который Савельич вытесал сам, устремлялся в голубое небо. Внутри пахло лаком и воском. Иконы заняли свои места.
Это было чудо. Маленькое чудо, сотворенное руками одного человека и душой одного пса.
В конце мая, когда дороги подсохли, приехала комиссия. Джипы архитекторов и заказчиков остановились на поляне. Из машин вышли люди в дорогих костюмах, с папками и камерами.
Они ходили вокруг часовни, цокали языками, качали головами.
— Невероятно, — говорил главный архитектор, пожимая руку Савельичу. — Иван Савельич, вы превзошли самого себя! Это же шедевр! В одиночку, в таких условиях... Мы вас на премию выдвинем.
Савельич улыбался, щурясь от солнца. Ему было приятно, но как-то отстраненно. Он видел, как Леший наблюдает за чужаками из кустов, не решаясь подойти.
— Иван Савельич, — сказал заказчик, солидный мужчина. — У нас для вас есть предложение. Есть объект в столице. Реставрация старинного особняка. Бюджет неограниченный. Условия — люкс. Квартиру дадим, зарплата такая, что внукам хватит. Поедете? Машина ждет.
Савельич посмотрел на блестящие машины. Посмотрел на свой рюкзак, уже собранный и стоящий у крыльца. Там, в городе — горячая вода, магазины, телевизор. Там люди.
Он перевел взгляд на лес. На зеленую дымку, окутавшую березы. На следы лосиных копыт у ручья (Машка с лосенком ушли в чащу, но часто наведывались). И, наконец, он посмотрел на Лешего.
Пес сидел у кромки леса. Он не скулил, не звал. Он просто смотрел. В его взгляде была та же тоска, что и в первую встречу. Он понимал: человек уезжает. Человек возвращается в свою стаю. А он, Леший, снова останется один охранять эти стены.
Сердце Савельича сжалось. Он вспомнил зимние вечера. Вспомнил тепло собачьего бока. Вспомнил, как они делили последний кусок хлеба.
— Ну так что, Иван Савельич? Едем? — поторопил заказчик. — Водитель поможет вещи погрузить.
Савельич взялся за лямку рюкзака. Поднял его. Подошел к открытому багажнику джипа. Замахнулся, чтобы закинуть...
И остановился.
— Знаете что, — сказал он тихо, но твердо. — Не поеду я.
— Как не поедете? — опешил заказчик. — Вы шутите? Такие деньги! Такая возможность!
— Деньги — это бумага, — улыбнулся Савельич. — А жизнь — она здесь.
Он опустил рюкзак на траву.
— У меня здесь еще дел невпроворот. Усадьбу вон старую поднять надо, фундамент там поплыл. Да и... не могу я его оставить.
Он кивнул в сторону леса.
— Кого? — не поняли городские.
— Друга, — просто сказал Савельич.
Заказчик пожал плечами, покрутил пальцем у виска, садясь в машину.
— Ну, хозяин — барин. Смотрите, передумаете — звоните. Хотя связи тут у вас нет... Чудак-человек.
Кортеж развернулся и уехал, оставив за собой облако пыли. Савельич стоял и смотрел им вслед, пока гул моторов не стих. Стало тихо.
— Леший! — позвал он. — Иди сюда, старый черт!
Кусты зашевелились. Пес вышел неуверенно, не веря своим ушам. Он сделал шаг, другой. Потом, поняв, что хозяин никуда не делся, что он здесь, сорвался на бег.
Он подлетел к Савельичу, едва не сбив его с ног. Встал на задние лапы, положил передние на плечи человеку и начал лизать его лицо, радостно повизгивая.
— Ну все, все, раздавишь! — смеялся Савельич, обнимая лохматую шею. — Куда ж я без тебя? Мы с тобой теперь одна команда. Бригада!
Они сели на ступеньки восстановленного дома. Солнце клонилось к закату, заливая мир теплым, медовым светом. Савельич достал трубку, набил табаком. Леший положил огромную голову ему на колени и прикрыл глаза от удовольствия. Рука человека привычно легла на собачью холку.
На опушке леса показалась Машка. Рядом с ней, на тонких, дрожащих ножках, стоял маленький, рыжий лосенок. Они смотрели на дом, на человека и собаку.
— Смотри, Леший, — тихо сказал Савельич, выпуская кольцо дыма. — Крестники наши пришли. Жизнь-то продолжается.
И в этот момент он почувствовал, что пустота в душе, та черная дыра, что осталась после смерти жены, затянулась. Её заполнил этот лес, этот пес, этот свет. Он понял, что Мария видит его сейчас и улыбается.
— Дом — это не стены, Леший, — сказал он, глядя на закат. — Дом — это там, где тебя ждут. Где ты нужен. А мы с тобой здесь очень нужны.
Где-то высоко в небе прокричал журавль, приветствуя наступающее лето. Савельич сидел на крыльце, гладил пса и был абсолютно, совершенно счастлив. Впервые за долгие годы.