Белое безмолвие укрывало землю плотным, тяжелым одеялом. Тайга дышала морозом, и этот вдох был таким глубоким, что стволы вековых кедров потрескивали, словно кости уставшего великана. Снег здесь был не таким, как в мире людей: он лежал чистыми, нетронутыми пластами, искрился под луной алмазной крошкой и глушил любые звуки, кроме тех, что принадлежали самому лесу.
Посреди этого океана снега и тишины стоял Кедровый Клин. Деревня, которой давно не было ни на одной карте, казалась призраком. Избы, почерневшие от времени и ветров, вросли в сугробы по самые окна, крыши нахлобучили белые шапки, и только печные трубы тянулись вверх, словно пальцы, просящие неба о милости.
Дверь крайней избы, единственной, где крыльцо было тщательно выметено, со скрипом отворилась. На порог вышел старик. Окладистая борода, белая, как окружающий снег, закрывала половину лица, но глаза, ясные и молодые, смотрели зорко. Это был Матвеич. На нем был тулуп, видавший виды, подпоясанный простой веревкой, и валенки, подшитые кожей.
— Ну что, Туман, пора, — тихо сказал он.
Из будки, утепленной старыми войлочными коврами, тяжело выбрался огромный пес. В его жилах текла кровь лайки и, возможно, кого-то более дикого, лесного. Туман отряхнулся, подняв облако снежной пыли, и подошел к хозяину, ткнувшись мокрым носом в шершавую ладонь.
Матвеич взял с лавки старую жестяную лампу «летучую мышь», в которой плескался керосин, и чиркнул спичкой. Огонек дрогнул, но разгорелся, отбрасывая теплый желтый круг света на синий снег.
— Пойдем, брат. Нельзя, чтобы они в темноте стояли.
Они двинулись по протоптанной тропинке. Матвеич шел не спеша, опираясь на посох из полированного можжевельника. Каждый вечер, в любую погоду — будь то злая пурга или звонкий мороз — он совершал этот обход.
Они подошли к соседнему дому. Окна были заколочены крест-накрест, но Матвеич знал секрет. Он отодвинул одну доску, которая держалась на кожаной петле, и поставил на подоконник, с внутренней стороны, маленькую лампадку. Зажег фитиль.
— Это тебе, Петровна, — прошептал он. — Чтоб светло было. Чтоб помнила, как пироги с черемухой пекла.
Туман сел рядом, внимательно наблюдая за огнем. Собака понимала важность момента и не смела лаять.
Они пошли дальше. К дому кузнеца, к избе мельника, к маленькому домику, где когда-то жила фельдшерица. В каждом пустом, холодном доме загорался крошечный огонек.
— А это, — Матвеич остановился у покосившегося крыльца большой пятистенки, — для Ивана Кузьмича. Строгий был мужик, но справедливый. Спите, православные. Деревня жива, пока свет горит.
Ветер усиливался. Верхушки елей начали гудеть, предвещая скорую метель. Матвеич поднял воротник.
— Слышишь, Туман? Заводит песню матушка-зима. Крутить нынче будет знатно. Пойдем-ка домой, печь проверим.
Старик и собака повернули обратно, оставляя за спиной цепочку желтых окон, горящих в мертвой деревне, словно маяки в океане забвения. С высоты птичьего полета это выглядело чудом: среди бескрайней черной тайги светилось созвездие, повторяющее очертания Большой Медведицы.
---
Виктор сжал руль так, что костяшки пальцев побелели. Кожаная оплетка дорогого внедорожника была холодной, несмотря на работающий климат-контроль.
— Я тебе говорила, что надо было поворачивать на развилке у синего указателя! — голос Елены, его жены, дрожал от напряжения, хотя она старалась сохранять привычный надменный тон. — Но ты же никогда не слушаешь. «Я знаю короткую дорогу», «Навигатор показывает проезд»… Ну и где твой проезд, Витя?
Виктор промолчал. Он всматривался в белесую муть за лобовым стеклом. Свет мощных фар упирался в стену падающего снега. Дорога, которая еще полчаса назад была накатанной лесовозной колеей, исчезла. Вокруг были только сугробы и темные стены леса, подступающие вплотную к машине.
— Пап, у меня сеть пропала, — раздался с заднего сиденья голос четырнадцатилетнего Максима. — Вообще ноль палочек. Я даже карту подгрузить не могу.
— Сейчас появится, — буркнул Виктор, хотя сам понимал, что надежды мало. — Мы просто в низину спустились.
Машина рыкнула двигателем, колеса прокрутились, выбрасывая фонтаны снега, и внедорожник накренился на правый бок.
— Осторожнее! — вскрикнула Елена, хватаясь за ручку над дверью.
Виктор попытался сдать назад, но тяжелая машина лишь глубже осела в рыхлый снег. Электроника пищала, мигали тревожные лампочки на панели, но толку не было. Они сели. Плотно.
— Приехали, — выдохнул Виктор, глуша мотор, чтобы оценить обстановку.
Тишина навалилась мгновенно. Это была не та тишина, к которой они привыкли в своем загородном доме за звуконепроницаемыми стеклопакетами. Это была давящая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь воем ветра снаружи.
— Что мы будем делать? — Елена повернулась к мужу. В свете приборной панели ее лицо казалось бледным и испуганным. Идеальная укладка сбилась, а дорогая шуба теперь казалась нелепой и неуместной.
— Ждать, — отрезал Виктор. — У нас полбака бензина. Прогреемся, переждем метель, утром найдем дорогу.
— Пап, тут холодает, — Максим поежился. — Реально холодно.
Время тянулось, как густая смола. Метель за окном превратилась в сплошное белое месиво. Машину начало заносить снегом. Виктор периодически заводил двигатель, чтобы прогреть салон, но стрелка уровня топлива неумолимо ползла вниз. Через три часа двигатель чихнул и заглох.
— Что это? — шепотом спросила Елена.
— Похоже, воздухозаборник снегом забило или что-то с электроникой, — Виктор ударил ладонью по рулю. — Черт! Черт!
Салон начал остывать пугающе быстро. Тепло уходило сквозь стекла, сквозь дорогой металл, растворяясь в ледяном дыхании тайги.
— Нам надо выйти, — сказал Виктор. — Надо откопать выхлопную трубу и попробовать завестись.
Они вышли наружу и тут же пожалели об этом. Ветер ударил в лицо ледяной крошкой, пробирая до костей. Их модная городская одежда — легкие пуховики, джинсы, ботинки на тонкой подошве — была смехотворной защитой против сибирской зимы.
— Я не чувствую пальцев, — прошептал Максим, пряча руки в карманы.
Они возились в снегу минут двадцать, но машина молчала. Аккумулятор, не выдержав нагрузки и мороза, сдох окончательно.
— В машину! Быстро! — скомандовал Виктор.
Внутри было уже не намного теплее, чем снаружи. Они сбились в кучу на заднем сиденье, накрывшись пледами, которые Елена чудом захватила с собой.
— Мы умрем здесь? — тихо спросил Максим. Он не плакал, но его голос звучал так по-взрослому отрешенно, что у Виктора сжалось сердце.
— Нет, сынок. Я что-нибудь придумаю.
Прошел час. Потом еще один. Сон, опасный, смертельный сон начал накатывать волнами. Виктору казалось, что он слышит звон колоколов.
— Витя, ты слышишь? — Елена толкнула его в бок. — Собака лает.
— Тебе кажется, Лена. Галлюцинации.
— Нет, послушай!
Сквозь вой ветра действительно пробивался глухой, ритмичный лай. А потом в стекле, занесенном снегом, появился свет. Тусклый, желтый, качающийся.
Дверь машины распахнулась. Снежный вихрь ворвался в салон, а следом за ним появилась огромная голова в меховом капюшоне.
— Живые есть? — голос был хриплым, но громким, перекрывающим бурю.
— Да! Да! Мы здесь! — закричала Елена, не чувствуя, как слезы замерзают на щеках.
— Вылезайте. Быстро. Здесь замерзнете, — скомандовал старик. — Туман, держи тропу!
Виктор, шатаясь, выбрался наружу. Перед ним стоял невысокий крепкий старик с фонарем. Рядом, по грудь в снегу, сидел огромный пес.
— Далеко? — спросил Виктор, зубы его выбивали дробь.
— Рядом. Рукой подать. Идите след в след. Отстанете — пропадете.
Они шли, кажется, целую вечность. Ветер толкал в спину, снег хватал за ноги. Максим упал, но старик подхватил его одной рукой, легко, как пушинку, и поставил на ноги.
— Держись, парень. Скоро печка. Скоро тепло.
Когда перед ними возникли темные силуэты изб и светящиеся окна, Виктору показалось, что он попал в сказку. Или в загробный мир.
— Это что? Отель? — прохрипел он.
— Кедровый Клин, — ответил старик, открывая дверь в избу. — Заходите. Не выпускайте тепло.
---
Внутри пахло сушеными травами, хлебом и дымком. Посреди комнаты стояла огромная русская печь, от которой исходил жар, плотный и живой.
— Раздевайтесь, — скомандовал Матвеич, скидывая тулуп. — Мокрое все — на печь. Сами — к огню, но не вплотную, а то кожа лопнет.
Елена дрожащими руками пыталась расстегнуть молнию на куртке, но пальцы не слушались. Матвеич подошел, спокойно убрал ее руки и ловко расстегнул замок.
— Вот сюда садись, дочка. На лавку. Туман, грей парня.
Собака подошла к Максиму, который сидел на полу, прислонившись к теплому боку печи, и легла рядом, положив тяжелую голову ему на колени. Мальчик зарылся руками в густую шерсть.
Матвеич налил из чугунка темной, дымящейся жидкости в глиняные кружки.
— Пейте. Это чага с малиной и медом. Кровь разгонит.
Виктор сделал глоток. Горячая жидкость обожгла горло, но потом разлилась по телу блаженной волной. Он впервые за несколько часов почувствовал кончики пальцев ног.
— Спасибо, дед, — сказал он, приходя в себя. Привычная уверенность начала возвращаться к нему. — Ты нас спас. Я в долгу не останусь. У меня наличных с собой немного, карты в машине остались, но я переведу. Сколько скажешь.
Матвеич посмотрел на него из-под кустистых бровей. Взгляд был спокойным, без тени подобострастия.
— Деньги, — усмехнулся старик, подкидывая полено в топку. — Бумажки твои здесь гореть будут плохо. Быстро прогорят. А мне дрова нужны. Березовые, жаркие.
— Я серьезно, — нахмурился Виктор. — Мне нужен телефон. Спутниковый есть? Или рация? Надо вызвать эвакуатор, техпомощь. Я заплачу за звонок.
— Нету телефона, — Матвеич сел на табурет и достал кисет с табаком. — И связи здесь нет. До райцентра сто верст тайгой. Пока пурга не ляжет, никто сюда не доберется. И вы отсюда не выберетесь.
— Как это не выберемся? — голос Елены сорвался на визг. — У нас билеты! У нас дела! Мы не можем здесь сидеть!
— А придется, — просто сказал Матвеич. — Тайга не спрашивает, какие у тебя дела. Она решает, когда отпускать. Ложитесь спать. Утро вечера мудренее.
В эту ночь они спали на широких полатях, укрытые овчинными тулупами. Максим спал в обнимку с Туманом. Виктор долго ворочался, слушая, как воет ветер в трубе и как ровно дышит старик на печи. Ему казалось, что он попал в ловушку, в странный временной карман, где его деньги и статус не имеют никакого значения.
---
Утро принесло понимание масштаба катастрофы. Дверь избы занесло снегом до середины. Матвеичу пришлось выбивать ее плечом, чтобы выбраться наружу с лопатой.
Виктор вышел следом. Метель не утихала, видимость была нулевой. Его джипа даже не было видно — сплошной белый холм где-то вдалеке.
— Слушай, отец, — Виктор подошел к Матвеичу, который размеренно кидал снег. — Давай договоримся. Ты нас выводишь к трассе, я тебе покупаю новый дом. Квартиру в городе. Что хочешь.
Матвеич остановился, оперся на черенок лопаты.
— Ты, мил человек, не суетись. Видишь — небо крутит? Куда я тебя поведу? На верную смерть? И семью твою погублю? Нет. Ждать будем.
— Сколько ждать?!
— Сколько Бог даст. Может, день. Может, неделю.
Виктор сплюнул в снег, развернулся и ушел в дом. Он не привык ждать. Он привык действовать, решать, нагибать мир под себя.
В избе Елена рассматривала свое отражение в маленьком мутном зеркале.
— Витя, у меня крем закончился. И шампуня нет. Как я выгляжу? Это кошмар.
— Лена, тут люди выживают, а ты про крем, — огрызнулся Виктор. — Нам жрать нечего будет скоро.
— Почему нечего? — удивился вошедший с охапкой дров Матвеич. — Картошка есть, соленья есть, мука есть. Голодом не заморю. Только помогать придется. Я один на всех не управлюсь.
— Я не умею готовить в печи, — сразу заявила Елена.
— Научишься, — спокойно ответил старик. — Беда — хороший учитель.
Следующие три дня стали для семьи адом и чистилищем одновременно.
Виктор, изнывая от безделья и злости, попытался уйти сам. Он надел снегоступы, которые нашел в сенях, и, пока Матвеич был занят, двинулся в сторону, где, как он думал, была дорога.
Через двести метров он потерял ориентацию. Лес был одинаковым со всех сторон. Белая мгла, черные стволы. Он закружил. Паника накрыла его ледяной волной. Он начал кричать, но ветер уносил слова. Он оступился, провалился в занесенный снегом овраг, и снег накрыл его с головой. Он барахтался, пытаясь выбраться, но пухляк не держал. Силы покидали его.
— Туман, ищи! — раздалось где-то сверху.
Сильные руки схватили его за шиворот и рывком вытащили на твердое. Матвеич смотрел на него не со злостью, а с жалостью.
— Дурак ты, Виктор. Городской дурак. Тайга гордых ломает. Смирись.
Виктор лежал на снегу, тяжело дыша, и впервые за много лет чувствовал себя не хозяином жизни, а маленьким, беспомощным ребенком.
— Прости, отец, — прохрипел он.
Вечером того же дня в избе все изменилось.
Елена, закатав рукава дорогого кашемирового свитера, месила тесто в деревянной кадушке. У нее были красные от натуги щеки и пятно муки на носу, но она удивительно ловко управлялась с тестом.
— Сильнее мни, дочка, — подсказывал Матвеич, сидя на лавке и подшивая валенок. — Тесто, оно руки любит, тепло. Вложишь душу — хлеб добрый будет. Не вложишь — корка пустая.
Максим сидел рядом с ним. Гаджет давно сдох, и парень, к удивлению родителей, не ныл. Он смотрел, как Матвеич работает шилом.
— А это чьи следы мы видели утром? Такие, как ладошка? — спросил Максим.
— Это росомаха. Хитрый зверь, злой. А вот те, что цепочкой — это лиса мышкует.
— Научите дрова колоть? — неожиданно попросил мальчик.
Матвеич улыбнулся в бороду.
— Отчего ж не научить. Завтра пойдем. Топор — он не силы требует, а сноровки. Уважения требует.
Вечером, когда за окном выла вьюга, а в печи потрескивали дрова, они сидели за столом. Елена достала из печи хлеб — круглый, румяный, пахнущий так, что голова кружилась. Это был самый вкусный хлеб, который Виктор ел в своей жизни. Он отламывал горячую горбушку, макал ее в соль и жевал, чувствуя, как внутри оттаивает что-то давно замороженное.
— Матвеич, — спросил Виктор, глядя на огонь в приоткрытой дверце печи. — А почему ты здесь один? Где все? Почему деревня пустая?
Старик помолчал, поглаживая Тумана.
— Не пустая она. Здесь памяти больше, чем людей в твоем городе.
Он поднял глаза на Виктора.
— Это поселение было. Спецпереселенцы. В тридцатых годах пригнали сюда людей. Баржами по реке, потом пешком. Бросили в тайге — живите как хотите. Кто землянку вырыл, тот первую зиму пережил. Кто не смог — там, на холме лежат.
Елена перестала жевать, опустила руку с хлебом. Максим замер.
— Я тогда мальцом был, десять годков, — продолжал Матвеич, и голос его звучал ровно, как течение реки. — Отца моего, кузнеца лучшего в губернии, забрали. Сказали — кулак. А у нас из богатства — две коровы да руки золотые. Пришли люди в кожаных куртках, бумагу показали. И все. Сюда нас. Мать через год сгорела от тифа. А отец... он так и не вернулся. Я один остался.
— И ты всю жизнь здесь? — тихо спросил Максим.
— Всю. В детдом хотели забрать — сбежал. Лес меня вырастил. Я поклялся тогда, малой еще: не дам деревне исчезнуть. Вдруг отец вернется? Куда он придет, если дома нет? Вот и живу. Лампы зажигаю. Чтобы знали они — те, кого нет уже — что их помнят. Что дом их ждет.
Виктор почувствовал, как холодный пот прошел по спине.
— А кто... кто подписывал бумаги? Ты знаешь?
— Как не знать. Фамилия громкая была в наших краях. Начальник НКВД местный. Зверь был, не человек. Соколов. Степан Соколов. Он лично списки утверждал, лично сюда приезжал смотреть, как мы в грязи копошимся. Говорят, любил он на белом коне верхом ездить.
Виктор побледнел. Кружка в его руке дрогнула, чай выплеснулся на стол.
Соколов. Степан Игнатьевич Соколов. Его дед.
Виктор помнил семейные легенды. Дед был «железным человеком», строил заводы, поднимал край. В кабинете у отца висел его портрет — суровое лицо, волевой подбородок. И да, была история про белого коня, которую дед любил рассказывать под коньяк. «Я эту тайгу в кулаке держал», — говорил он.
Виктор встал из-за стола, его шатало.
— Мне... мне надо выйти. Воздухом подышать.
Он выскочил в сени, потом на крыльцо. Ветер ударил в лицо, но ему было жарко. Его дед. Человек, чьим именем Виктор гордился, чью фамилию носил, уничтожил жизнь этого старика. Уничтожил эту деревню. А теперь этот старик спас его, внука палача. Делит с ним хлеб. Греет его сына.
Виктора накрыло такое чувство вины, что захотелось выть вместе с ветром. Все его деньги, весь его успех — все это стояло на фундаменте из костей и слез таких вот Матвеичей.
Дверь скрипнула. Вышел Матвеич.
— Чего выскочил? Замерзнешь.
Виктор повернулся к нему. В темноте его лица не было видно, но голос дрожал.
— Матвеич... Моя фамилия — Соколов. Степан Соколов — это мой дед.
Повисла тишина. Только ветер свистел в проводах. Виктор ждал удара. Ждал, что старик проклянет его, выгонит в ночь.
Матвеич подошел ближе, всмотрелся в лицо Виктора.
— Я знал, — тихо сказал он. — Ты на него похож. Глаза те же. И хватка.
— И ты... ты пустил меня в дом? Спас?
— А ты при чем, Виктор? — Матвеич положил тяжелую руку ему на плечо. — Сын за отца не ответчик. А внук — тем более. Ты — это ты. Важно не то, чья в тебе кровь, а то, какие у тебя дела. Дед твой рушил, а ты, может, строить будешь.
Виктор опустился на колени прямо в снег. Слезы, горячие и горькие, текли по его щекам.
— Прости, — шептал он. — Прости нас всех.
— Встань, — строго сказал Матвеич. — Негоже мужику на коленях ползать. Хочешь вину искупить? Пошли.
— Куда?
— Лампы зажигать. Время пришло.
И они пошли. Бизнесмен в дорогом термобелье и старик-отшельник. Виктор нес лестницу, Матвеич — керосин. Виктор своими руками, которые привыкли подписывать многомиллионные контракты, протирал закопченные стекла старых ламп. Он чиркал спичками, обжигая пальцы, и смотрел, как загорается свет в пустых окнах. В доме, где жил кузнец. В доме, где умерла мать Матвеича.
Впервые в жизни Виктор чувствовал себя на своем месте. Он делал что-то настоящее.
---
На пятый день буран стих. Небо расчистилось, стало высоким и пронзительно синим. В тишине раздался нарастающий рокот.
— Вертушка! — закричал Максим, выбегая во двор.
Вертолет МЧС, оранжево-синий, сделал круг над деревней и начал снижение на поляну за околицей. Снежная пыль взметнулась до небес.
Из вертолета выпрыгнули спасатели, подбежали к семье.
— Живы? Целы? Мы вас трое суток ищем! Квадрат прочесывали!
— Живы, — Виктор обнял жену и сына. — Все в порядке.
Спасатели подошли к Матвеичу.
— Дед, собирайся. Мы тебя заберем. Нельзя тут одному. Возраст, да и условия... В райцентре в больницу определим, потом в пансионат. Там тепло, уход.
Матвеич покачал головой, опираясь на посох.
— Нет, сынки. Спасибо. Но я дома.
— Дед, ты не понимаешь. Следующую зиму ты можешь не пережить.
— А я и не собираюсь переживать. Я живу. Кто лампы зажжет, если я уеду? Нельзя деревню в темноте оставлять. Души заблудятся.
Виктор подошел к командиру спасателей.
— Оставьте его. Это его решение.
— Но под вашу ответственность, — пожал плечами спасатель.
Виктор повернулся к Матвеичу. Они стояли друг напротив друга.
— Спасибо тебе, Матвеич. За всё.
Виктор снял с руки дорогие часы, но потом одернул себя. Не то. Он полез в рюкзак, который принесли спасатели. Достал оттуда мощный портативный генератор, комплект термобелья, хороший охотничий нож.
— Возьми. Генератор маленький, бензина мало ест, я канистры оставлю. Свет будет ярче.
Матвеич подарок принял с поклоном.
— Доброе дело. Спасибо, Виктор Степанович.
Максим подошел к Туману, обнял пса за шею, зарылся лицом в шерсть.
— Пока, Туман. Ты лучший пес в мире.
Елена, которая еще пять дней назад брезгливо морщила нос, подошла к старику и низко поклонилась.
— Храни вас Бог, Матвеич. Простите нас за суету.
Семья погрузилась в вертолет. Лопасти начали вращаться, поднимая вихрь. Виктор прильнул к иллюминатору. Внизу, на фоне ослепительно белого снега, стояла маленькая фигурка старика и рядом — точка собаки. Матвеич поднял руку и перекрестил улетающую железную птицу.
---
Прошел год.
Зима снова вступила в свои права, укрыв тайгу снегом. Кедровый Клин стоял тихий и торжественный. Но что-то изменилось.
На краю деревни, на небольшом погосте под старыми кедрами, появился новый крест. Простой, деревянный, крепко сбитый. На нем надпись: «Матвей Иванович. Хранитель».
Дом Матвеича стоял темный. Труба не дымила. Казалось, история закончилась. Деревня умерла окончательно, погрузившись в вечный мрак.
Но вдруг тишину нарушил шум моторов. По расчищенной дороге, которую пробили грейдеры, двигалась колонна. Впереди шел знакомый внедорожник Виктора, за ним — грузовики со стройматериалами, автобус с людьми.
Машины остановились в центре деревни. Из внедорожника вышли Виктор, Елена и Максим. Они изменились. Виктор отпустил бороду, в глазах пропала суетливая жесткость. Елена была в простом теплом пуховике, без косметики, и выглядела моложе и счастливее. Максим возмужал.
Из автобуса высыпали молодые ребята — волонтеры.
— Так, народ, — громко сказал Виктор. — План такой. Первым делом — крышу на часовне перекрыть. Второе — дом Матвеича привести в порядок. Там будет музей. Третье — проводку тянем по столбам.
Они не приехали строить базу отдыха или развлекательный центр. Они приехали возвращать долги.
Весь день кипела работа. Стучали топоры, визжали пилы. К вечеру, когда синие сумерки начали сгущаться над тайгой, работа стихла.
— Пора, — сказал Виктор.
Вся семья, взяв в руки лампы — те самые, старые, керосиновые, которые они отчистили и заправили — пошла по улице.
Они подходили к каждому дому. Виктор, Елена, Максим. Они заходили внутрь, ставили лампы на подоконники и зажигали огонь.
— Это тебе, Петровна, — тихо говорил Максим, повторяя слова, которые запомнил год назад.
— Это тебе, кузнец, — говорил Виктор.
— Спите спокойно, — шептала Елена.
Когда они закончили, на деревню опустилась ночь. Но темноты не было.
Посреди бескрайней, дикой, холодной тайги, где на сотни верст нет ни души, сиял теплым, золотым светом маленький островок. Окна десятков домов светились. Часовня, увенчанная новым крестом, сияла в свете прожекторов.
Деревня жила.
Где-то там, в вышине, над верхушками кедров, казалось, звучал голос Матвеича, спокойный и мудрый, как сама тайга:
«Пока нас помнят — мы дома. Пока горит свет — мы живы».
Свет падал на снег, на свежий крест на погосте, и казалось, что старик и его пес стоят где-то рядом, в тени деревьев, и улыбаются, глядя на дело рук своих наследников. Не по крови, но по духу.