Я вернулась из роддома и не узнала свою квартиру.
В коридоре пахло чужими духами и коньяком. Из комнаты свекрови доносился женский смех и звон бокалов. Мой муж Дима стоял с сумками в прихожей и хлопал глазами, а я всё никак не могла снять обувь. Ноги опухли после родов, в новые туфли они не влезали, и мне пришлось надеть старые растоптанные балетки, в которых я ездила в роддом.
Алён, ты чего застыла? Проходи, — Дима поставил сумки на пол и потянулся к ребёнку. — Давай я его возьму, раздевайся.
Я не могла пройти. Потому что в коридоре, там, где раньше стоял мой открытый стеллаж с обувью, было пусто. Абсолютно пусто. Только валялась одна забытая коробка из-под сапог, которую кто-то придавил ногой.
Дим, а где мои туфли? — спросила я тихо. — Где все мои туфли?
Какие туфли? — он обернулся и посмотрел на пустое место. — Мама, наверное, убрала. Скоро всё найдётся.
Я пошла дальше. В гостиной стоял чужой диван. То есть диван был наш, но на нём теперь лежал какой-то плед с оленями, которого я никогда в жизни не покупала. На журнальном столике дымилась пепельница, и кто-то пил моими любимыми бокалами, которые мне дарила подруга на свадьбу.
Из комнаты свекрови вывалилась тётя Нина, её сестра. Она была уже навеселе.
О, роженица приехала! — закричала тётя Нина. — Тамара, твои приехали!
Я заглянула в спальню, которую мы делили с Димой. Наша кровать была завалена какими-то старыми одеялами, на комоде стояла трёхлитровая банка с солёными огурцами. На моём туалетном столике, где я всегда держала косметику, лежала гора грязной посуды.
А потом я заглянула в гардеробную.
Это была отдельная комната, которую мы специально переделали, когда вселились. Я собирала этот гардероб годами. До декрета я работала в хорошей компании, много ездила, покупала вещи в Европе. Я копила на эту шубу два года, а куртку из последней коллекции Prada мне мама привезла из Милана.
Гардеробная была пуста.
Полностью.
Я зачем-то зашла внутрь и провела рукой по пустым плечикам. Они жалобно звякнули. На полу валялись какие-то тряпки, которыми, видимо, вытирали пыль. Я вышла и медленно пошла к спальне свекрови. Ноги стали ватными.
В комнате сидели тётя Нина и две незнакомые мне женщины. На столе стояла початая бутылка коньяка, тарелка с нарезанной колбасой и мои любимые конфеты, которые Дима купил мне в роддом, но я их так и не съела, потому что после кесарева нельзя было сладкого.
Свекровь сидела в кресле с бокалом и улыбалась во весь рот. Она была в моём новом шёлковом халате. В моём халате, который я надевала всего один раз.
Тамара Ивановна, — сказала я. Голос у меня дрогнул. — Где мои вещи?
Она посмотрела на меня так, будто я была мухой, залетевшей в комнату.
Алёна, дорогая, поздравляю! — она подняла бокал. — Ну что ты стоишь? Присаживайся. Мы тут решили отметить твоё возвращение. И заодно разобрали ваш бардак.
Где мои вещи? — повторила я громче.
Тётя Нина захихикала. Свекровь поставила бокал на стол и вздохнула, как будто я её утомила.
А мы их продали, — сказала она просто. — Я устроила распродажу. Зачем вам это старьё? Ты теперь мать, тебе не до шуб. А деньги, между прочим, очень пригодились. Диме на ремонт машины.
Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Прислонилась к косяку, чтобы не упасть. Дима стоял сзади и молчал.
Какое старьё? — спросила я шёпотом. — Там была норковая шуба. Я её в прошлом году купила. Она в упаковке висела, я её ни разу не надела.
Ой, эта дурацкая шуба, — свекровь махнула рукой. — На барахолку только. Я её за пятьдесят тысяч спустила. И то хорошо, что взяли. Всё равно ты в ней как корова на льду. Тебе теперь рожать да рожать, растолстеешь, не влезешь.
У меня внутри что-то оборвалось.
Где моя кожаная куртка? — спросила я. — Чёрная, итальянская, сорок восьмого размера?
А, эта! — встрепенулась тётя Нина. — Так это я взяла. Тамара сказала, что ты её всё равно не наденешь, у тебя теперь фигура не та. А мне как раз в самый раз. Я тебе, если хочешь, могу отдать. Я её почти не носила.
Я перевела взгляд на свекровь. Она смотрела на меня с вызовом.
А серьги? — спросила я. — Бабушкины серьги с изумрудами. Они в сейфе лежали. Вы и сейф вскрыли?
Ах, эти цацки, — свекровь скривилась. — Старушечьи, моветон. Я их в ломбард сдала. Нам же на ребёнка деньги нужны. Мы тут с Димой посоветовались и решили, что это правильно.
Я обернулась к мужу. Дима стоял красный как рак и смотрел в пол. В руках у него была сумка с детскими вещами.
Дим, — сказала я. — Скажи мне, что это шутка.
Он поднял глаза и посмотрел на меня затравленно.
Алён, ну понимаешь... — начал он. — Мама правда хотела как лучше. Ты же теперь в декрете, тебе эти тряпки ни к чему. А машина реально сломалась. Ну продаст она тебе потом новую шубу, когда на работу выйдешь.
У меня из глаз брызнули слёзы. Я даже не успела их сдержать.
Дима, там было на три четверти миллиона вещей, — сказала я. — Ты понимаешь? Я собирала это годами. Моя мама мне половину покупала. А твоя мать просто взяла и всё продала.
Не надо преувеличивать, — свекровь встала с кресла и запахнула мой халат. — Никаких трёх четвертей там не было. Барахло сплошное. Я, между прочим, для вас старалась, воздух в квартире освобождала для ребёночка, а вы мне тут скандалы закатываете. Иди лучше покорми ребёнка, чем истерики устраивать.
Я посмотрела на неё. На её самодовольное лицо, на мой халат, на её подруг, которые с интересом наблюдали за этим спектаклем.
Где деньги? — спросила я тихо.
Что? — не расслышала свекровь.
Деньги, — повторила я. — Те, что вы выручили за мои вещи. Где они?
Свекровь засмеялась. Тётя Нина подхватила.
Какие деньги, Алёна? — свекровь всплеснула руками. — Я их потратила. На ремонт машины, как я уже сказала. И на продукты. Вон, стол накрыла, вас встречать. Ещё тёте Нине немного добавила, у неё пенсия маленькая. А остальное... ну, наверное, уже всё.
Я перевела взгляд на мужа. Он отвёл глаза.
Дим, — сказала я. — Ты знал?
Он молчал.
Ты знал, что она собирается продать мои вещи? — мой голос сорвался на крик. — Ты хоть слово ей сказал?
Дима мялся, переминаясь с ноги на ногу.
Ну... мама звонила, — выдавил он наконец. — Спрашивала, что делать. Сказала, что в гардеробной бардак, надо разобрать. Я сказал: разберись, мам, как знаешь. Я не думал, что она всё продаст. Думал, просто переложит.
Ты идиот, Дима, — сказала я. — Ты просто идиот.
Алёна, не смей так с мужем разговаривать! — закричала свекровь. — Ты в моём доме! Я тебя с ребёнком приютила, а ты тут права качаешь!
В вашем доме? — я повернулась к ней. — Эта квартира принадлежит вам и Диме в равных долях. Я здесь прописана. И имею право жить здесь не меньше вашего. А вы, Тамара Ивановна, совершили кражу. Вы взяли мои личные вещи, проникли в мой сейф и продали всё без моего ведома.
Тётя Нина икнула. В комнате повисла тишина.
Ты мне угрожаешь? — свекровь побледнела. — Ты мне, матери своего мужа, угрожаешь?
Я ничего вам не угрожаю. Я просто говорю факты. И у меня есть все чеки на эти вещи. Я сейчас позвоню маме, и мы поедем писать заявление в полицию.
Дима дёрнулся ко мне.
Алён, не надо, — забормотал он. — Давай поговорим спокойно. Мама старенькая, она не подумала. Мы всё решим.
Что мы решим, Дима? — я посмотрела ему в глаза. — Твоя мать продала мои вещи и потратила деньги. На что мы будем жить? На что я буду покупать одежду ребёнку, когда он подрастёт? На твою зарплату, которой едва хватает на коммуналку и кредит за машину?
В комнате все молчали. Свекровь сжала губы в тонкую нитку.
Значит так, — сказала она ледяным голосом. — Если ты посмеешь написать на меня заявление, я тебя из квартиры выживу. Ты меня знаешь, я слов на ветер не бросаю. И Дима с тобой разведётся, я ему уже сказала. Мы себе другую невестку найдём, поспокойнее.
Я посмотрела на мужа. Он стоял и смотрел в одну точку.
Дима, — спросила я. — Это правда? Ты будешь с ней или со мной?
Он поднял на меня глаза, и я увидела в них страх. Он боялся мать. Он всегда её боялся.
Алён, ну зачем ты нагнетаешь? — пробормотал он. — Давай сначала ребёнка уложим, поужинаем, а завтра всё спокойно обсудим.
В коридоре заплакал ребёнок. Я вздрогнула и побежала к нему. Мой сын лежал в переноске и надрывался. Я взяла его на руки, прижала к себе и заплакала вместе с ним.
Сзади послышались голоса. Свекровь что-то говорила подругам, они смеялись. Дима стоял в дверях и мялся.
Я зашла в нашу спальню, где на кровати грудой лежали чужие одеяла, и села на край. Ребёнок поел и уснул. Я смотрела в стену и пыталась понять, что мне теперь делать. Жизнь, которую я строил несколько лет, рухнула за один день. И виноваты в этом были не какие-то чужие люди, а моя собственная семья.
Из коридора донёсся голос свекрови:
Ничего, обломается. Куда она денется с ребёнком? Попищит и перестанет. Все они такие сначала, а потом привыкают. Главное — сразу показать, кто в доме хозяин.
Я прижала сына крепче и закрыла глаза. Я знала одно: она ошибается. Я не попищу и не перестану. И она об этом очень скоро узнает.
Ночь я не спала. Ребёнок просыпался каждый час, и я вставала кормить, укачивать, менять подгузники. Дима лёг на диване в гостиной и даже не зашёл попрощаться. Свекровь и её подруги разошлись только за полночь. Я слышала, как она громко прощалась в коридоре, как хлопнула дверь, и как потом она долго гремела посудой на кухне, не стесняясь шуметь.
Утром я выглянула в коридор. В квартире стоял запах перегара и остывшего коньяка. На столе в гостиной так и остались грязные тарелки, недопитые бокалы, объедки. Свекровь спала в своей комнате. Дима храпел на диване, укрывшись моим пледом, который я вязала сама два года назад.
Я покормила сына, одела его и набрала номер мамы.
Мам, приезжай, пожалуйста. Срочно.
Алёна, что случилось? Ты чего плачешь? Роды прошли хорошо? Мы же договаривались, что я сегодня днём приеду, ты отдохни сначала.
Мам, приезжай сейчас. У меня украли все вещи.
Какие вещи? Ты о чём?
Свекровь всё продала. Шубу, куртку, косметику, бабушкины серьги. Даже халат мой надела. Приезжай, я тебе всё расскажу.
Мама положила трубку. Я знала, что она будет здесь через полчаса. Она живёт в соседнем районе, у неё своя машина.
Я вернулась в комнату, положила спящего сына в кроватку и пошла на кухню. Нужно было хоть немного прибраться, но сил не было. Я просто стояла у окна и смотрела на серое утро.
Проснулся Дима. Он прошлёпал на кухню, потирая заспанное лицо.
Алён, привет, — сказал он виновато. — Ты чего не спишь? Давай я чайник поставлю.
Я промолчала. Он поставил чайник, достал чашки. Из своей комнаты вышла свекровь. Она была уже одета и причесана, на ней был мой халат. Она прошла на кухню, села за стол и уставилась на меня.
Чего сидишь, как сыч? — спросила она. — Ребёнка покормила?
Покормила, — ответила я, не оборачиваясь.
И что теперь? Будешь мне всю жизнь глаза мозолить? Дело сделано, назад не воротишь. Смирись уже.
Я повернулась к ней.
Я не смирюсь, Тамара Ивановна. Я уже позвонила маме. Мы поедем писать заявление.
Свекровь усмехнулась и посмотрела на Диму.
Сын, ты слышишь? Она всё ещё играет в эти игры. Ты скажи ей.
Дима налил себе чай и сел за стол.
Алён, ну правда, не начинай. Мама же извинилась. Давай спокойно жить дальше.
Она не извинилась, — сказала я. — И даже не предлагала вернуть деньги.
Какие деньги? — свекровь повысила голос. — Нет у меня денег. Я всё потратила на вашу же семью. На ремонт машины, на продукты. Ты вообще знаешь, сколько сейчас всё стоит? Мясо, молоко? Пока ты там лежала в роддоме, я тут за свой счёт весь холодильник забила, вас встречала.
За свой счёт? — я не выдержала и засмеялась. — Вы продали мои вещи на сотни тысяч и купили продукты? Да там колбасы на тысячу рублей, коньяк за две. Куда делись остальные деньги?
Свекровь встала и подбоченилась.
Ты мне не указывай! Я тебе не служанка! Деньги мои, я их заработала. Между прочим, всю жизнь работала, а ты на шее у мужа сидишь.
Я сидела на шее у мужа? Я до декрета получала больше Димы в два раза. Я за эту квартиру половину ремонта оплатила. Я технику покупала.
Свекровь махнула рукой и ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью.
Дима посмотрел на меня с укором.
Зря ты так. Мама же пожилой человек, у неё сердце.
У меня сейчас сердце остановится, если я не получу свои вещи назад или деньги.
В дверь позвонили. Я пошла открывать. На пороге стояла мама. Она была бледная, взволнованная, в руках держала пакет с гостинцами.
Алёна, рассказывай, — сказала она, входя. — Что случилось?
Мы прошли на кухню. Дима поздоровался и вышел в коридор. Мама села за стол, я села рядом и начала рассказывать. Когда я дошла до серег, мама схватилась за голову.
Бабушкины серьги? Которые ей ещё её мама дарила? Это же фамильная ценность! Она что, совсем с ума сошла?
Похоже на то.
Мама встала и направилась к комнате свекрови. Я пошла за ней.
Тамара, выйдите, поговорить надо, — громко сказала мама, постучав в дверь.
Дверь открылась. Свекровь стояла на пороге с видом оскорблённой королевы.
Чего надо?
Поговорить надо. Выйдите.
Свекровь вышла в коридор, скрестив руки на груди. Рядом появился Дима, он мялся в стороне.
Я хочу услышать, — начала мама спокойно, но с металлом в голосе, — на каком основании вы продали вещи моей дочери, включая те, что я ей дарила, и семейные драгоценности?
На том основании, что это моя квартира и я здесь хозяйка, — отрезала свекровь. — А вы, Елена Петровна, вообще никто, ходите тут, учите меня.
Квартира не ваша, — сказала мама. — Квартира приватизирована на вас и Диму в равных долях. У моей дочери здесь есть законное право проживания. А вы проникли в её личное помещение, вскрыли сейф и похитили имущество. Это уголовная статья.
Свекровь побледнела, но быстро взяла себя в руки.
Ничего я не вскрывала. Сейф был открыт. А вещи... вещи общие. Они в браке нажиты, значит, Дима тоже имел право.
Мама усмехнулась.
Шуба куплена до брака, у меня чек есть. Куртка из Италии — подарок от меня, личное имущество. Серьги — наследство, вообще не делится. А косметика и остальное — это её личные покупки на её зарплату. Вы хоть представляете, сколько вы должны?
Свекровь растерялась, но тут из её комнаты вышли две женщины. Я узнала их — это были сёстры Димы, Света и Лена. Они, оказывается, пришли рано утром, пока я была на кухне, и сидели у свекрови.
Чего вы к матери пристали? — закричала Света, старшая. — Она для вас старалась, а вы на неё с какими-то чеками наезжаете!
Лена подошла ближе. На ней была моя футболка. Я узнала её по принту — я купила её в прошлом году в Берлине за сто евро.
Лена, сними мою футболку, — сказала я тихо.
Что? — она опешила.
Это моя футболка. Я её в Берлине покупала. Сними сейчас же.
Лена засмеялась, но как-то нервно.
С ума сошла? Это мама мне подарила.
Мама тебе подарила мою вещь. Сними, я сказала.
Света встала между нами.
Ты чего раскомандовалась? Мы её сёстры, имеем право. Мама сказала, что вы барахло выбрасывали, а мы взяли, чтобы добро не пропадало. Если бы не мы, это всё на помойке бы оказалось.
Мама моя шагнула вперёд.
Значит так, девушки. Либо вы сейчас же возвращаете всё, что взяли, либо мы вызываем полицию и пишем заявление на всех. На мать — за кражу, на вас — за соучастие и присвоение чужого имущества.
Свекровь замахала руками.
Тише ты, не кричи! Соседи услышат! — она забегала по коридору. — Света, Лена, идите в комнату, я сама разберусь.
Сёстры ушли, но Лена так и осталась в моей футболке. Я решила, что потом займусь этим.
Мама села на стул в коридоре и достала телефон.
Я звоню своему адвокату, — сказала она. — У меня есть знакомый, хороший специалист по таким делам.
Свекровь заметалась.
Не надо адвоката! Чего вы сразу скандал раздуваете? Давайте сядем, поговорим по-человечески.
Я с удивлением посмотрела на неё. Она впервые заговорила миролюбиво.
О чём говорить? — спросила мама.
О деньгах, — свекровь замялась. — Я понимаю, что погорячилась. Димка, иди сюда.
Из комнаты вышел Дима. Он выглядел несчастным.
Сынок, скажи им, что мы всё вернём. Часть денег я могу отдать. Ну, тысяч пятьдесят у меня есть.
Я рассмеялась. Это был нервный смех.
Пятьдесят тысяч? А остальные семьсот?
Какие семьсот? — свекровь округлила глаза.
Я достала телефон и открыла заметки. Я вчера вечером, когда не спала, составила список.
Слушайте внимательно, — сказала я. — Шуба норковая — 250 тысяч. Куртка Prada — 120 тысяч. Сапоги зимние — 35 тысяч. Осенние ботинки — 18 тысяч. Сумка Michael Kors — 40 тысяч. Серьги с изумрудами — примерно 200 тысяч, это оценка ювелира, который их смотрел два года назад. Косметика люкс, которую я покупала на распродажах и копила — примерно на 70 тысяч. Плюс платья, джинсы, футболки, обувь. Я насчитала 735 тысяч. Плюс халат, плюс постельное бельё, плюс техника мелкая, которую вы тоже, кажется, куда-то дели.
Свекровь слушала и бледнела. Дима открыл рот.
Алён, не может быть столько, — пробормотал он.
Может. Я считала. У меня чеки на руках. На шубу чек есть, на куртку — мама подарила, у неё квитанция из магазина сохранилась. Серьги оценим. Готова вернуть всё деньгами.
Свекровь вдруг всхлипнула и схватилась за сердце.
Ой, мне плохо! — запричитала она. — Дима, вызови скорую! Они меня убивают!
Она начала оседать на пол. Дима подхватил её, засуетился.
Мама, мама, что с тобой? Алёнка, ты чего довела человека?
Я смотрела на этот спектакль и чувствовала, как во мне закипает холодная ярость. Мама стояла рядом и тоже молчала.
Дима уложил свекровь на диван в гостиной, принёс воды, таблетки. Она лежала с закрытыми глазами и постанывала. Из комнаты выбежали Света и Лена.
Что вы сделали с матерью? — закричала Света. — У неё же давление! Она инсульт получит!
Мама взяла меня за руку и тихо сказала:
Поехали ко мне. С ребёнком. Здесь оставаться нельзя.
Я кивнула. Мы пошли в комнату, собрали сумку с детскими вещами, взяли кроватку-переноску. Ребёнок спал, я завернула его в одеяло. Дима забежал в комнату.
Вы куда?
К маме, — ответила я. — Пока здесь не наведётся порядок.
Дима, ты её отпускаешь? — закричала из гостиной свекровь. — Пусть идёт! Надоела она мне!
Дима стоял растерянный.
Алён, может, не надо? Давай поговорим. Мама просто расстроилась.
Я посмотрела ему в глаза.
Дима, твоя мать продала мои вещи. Ты не защитил меня. Сейчас она притворяется больной, чтобы избежать разговора. Я ухожу. Если хочешь сохранить семью — приезжай вечером к маме, будем решать, что делать дальше. Но без твоей матери.
Я вышла из квартиры. Мама ждала внизу с сумками. Мы сели в машину, я прижала сына к себе и заплакала. В этот раз от обиды и бессилия.
Мама тронулась с места.
Ничего, дочка, — сказала она. — Я своих знакомых подключу. Мы их всех построим. Завтра же пойдём к юристу. И в полицию. Они у меня попляшут.
Я кивнула, глядя в окно на серые многоэтажки. Я не знала, что будет дальше, но точно знала, что просто так это не оставлю.
Я сидела на кухне у мамы и смотрела, как она возится с пюре для ребёнка. Маленький спал в своей переноске, я поставила её на пол рядом с собой и боялась пошевелиться. Казалось, что если я сделаю лишнее движение, всё рухнет окончательно.
Алён, поешь, — мама поставила передо мной тарелку с супом. — Тебе силы нужны. Кормишь ведь.
Я послушно взяла ложку, но есть не могла. В голове крутились цифры: двести пятьдесят тысяч, сто двадцать, двести. Список, который я составила ночью, стоял перед глазами.
Мам, я хочу посмотреть все чеки. У тебя сохранились квитанции на подарки?
Мама вздохнула, вытерла руки и ушла в спальню. Я слышала, как она открывает шкаф, как шуршит коробками. Вернулась она с папкой, перетянутой резинкой.
Я всё храню, — сказала она. — Ты знаешь, я педант. Здесь всё, что я тебе покупала за последние пять лет. И бабушкины документы на серьги. Там ещё старый страховой полис есть, с оценкой.
Я открыла папку. Чеки, гарантийные талоны, выписки. Аккуратно подписанные: пальто, декабрь 2021, сапоги, март 2022. Я перебирала их, и с каждым листочком внутри поднималась злость.
Вот куртка, — мама ткнула пальцем в пожелтевший чек. — Милан, магазин на виа Монтенаполеоне. Я специально сохранила, чтобы память была. Двести десять евро тогда, по курсу выходило около пятнадцати тысяч рублей. Но сейчас она стоит дороже, это же коллекция.
Я кивнула. В моём списке куртка значилась за сто двадцать, но это была примерная цена новой. Я понимала, что за подержанную вещь столько не получить. Но свекровь продала новую, почти не ношенную. Это меня бесило ещё больше.
Я достала свой телефон и начала фотографировать чеки. Мама села рядом.
А шубу ты где покупала? — спросила она.
В салоне на Кутузовском, — ответила я. — У меня договор есть, я его в документах хранила. В той квартире, в ящике с бумагами.
Я замерла. Документы остались там. Вместе со всем остальным.
Мам, мне нужно туда вернуться. За бумагами.
Ни в коем случае, — мама покачала головой. — Сама не поедешь. Дима пусть привезёт. Он муж или кто?
Я посмотрела на телефон. Дима не звонил с утра. Я написала ему сообщение: «Привези мои документы из ящика. Все, что лежат в спальне в комоде. И договор на шубу. Срочно».
Он прочитал, но не ответил.
Прошёл час. Два. Ребёнок проснулся, я покормила его, перепеленала. Мама ушла в магазин, сказала, что надо купить продукты. Я осталась одна и начала листать ленту в телефоне. И вдруг увидела.
Фотография моей шубы. Виснет на плечиках, на фоне знакомого ковра. Ковёр свекрови, тот самый, что лежит в её комнате. Объявление на Авито. «Шуба норковая, длина 110, размер 46, состояние новой. Торг». И цена — 50 тысяч рублей.
У меня перехватило дыхание. Я сделала скриншот. Полезла дальше. Вот моя куртка Prada. Фото сделано в прихожей, на вешалке, где обычно висела моя одежда. «Куртка кожаная, итальянская, размер 48, 15 тысяч». Вот мои сапоги. Вот сумка.
Я пролистывала объявления и чувствовала, как горят щёки. Свекровь не просто продала мои вещи. Она выставила их на всеобщее обозрение. На некоторых фото была видна часть интерьера — мои вещи на фоне моего же зеркала. Я узнавала каждую мелочь.
Я нашла объявление о продаже косметики. Наборы кремов, которые я привозила из дьюти-фри, стояли на подоконнике в моей комнате. Я узнала штору. Цена за всё — 10 тысяч рублей. Я покупала это за пятьдесят.
Я сидела и листала. Десять объявлений. Пятнадцать. Двадцать. Она выкладывала всё подряд, даже мои джинсы, даже футболки. В одном объявлении я увидела своё платье, в котором была на свадьбе у подруги. Оно висело на спинке стула на кухне, на заднем плане виднелась газовая плита. Моё любимое платье за 8 тысяч, купленное в маленьком бутике, продавалось за 1500 рублей.
Я перешла в профиль продавца. Имя: Тамара Ивановна. Номер телефона был скрыт, но я узнала его по последним цифрам, которые были видны частично. Это была она.
Я сделала скриншоты всех объявлений. Руки тряслись. Я хотела позвонить ей, наорать, но понимала, что это бесполезно. Нужно сохранять холодную голову.
Пришла мама. Я показала ей телефон. Она долго смотрела, потом положила трубку на стол.
Значит так, — сказала она жёстко. — Звоним моему адвокату. Сейчас. Прямо сейчас.
Она набрала номер и включила громкую связь.
Игорь Борисович, здравствуйте, это Елена Петровна, мама Алёны. У нас проблема, нужна консультация. Можно подъехать?
Из трубки донёсся спокойный мужской голос:
Здравствуйте, Елена Петровна. Слушаю вас, что случилось?
Мама кратко объяснила ситуацию. Адвокат слушал молча, потом сказал:
Приезжайте завтра к десяти утра. Захватите всё, что есть: чеки, фотографии, скриншоты объявлений. Паспорт, свидетельство о браке, документы на квартиру, если есть. И желательно, чтобы ваш зять тоже присутствовал, но я понимаю, что это сложно. Завтра разберёмся.
Мы поблагодарили и положили трубку. Мама посмотрела на меня.
Ложись спать, дочка. Завтра тяжёлый день.
Я легла на диван, но уснуть не могла. Ребёнок ворочался, я вставала к нему несколько раз. Около полуночи зазвонил телефон. Дима.
Я взяла трубку.
Алён, ты где? — голос у него был уставший, но какой-то отстранённый.
У мамы. Ты почему не отвечал?
Я был занят. Маму в больницу отвёз. Давление подскочило, скорая забирала. Она там лежит под капельницей.
Я промолчала. Я не знала, правда это или очередной спектакль.
Алён, ты бы приехала, извинилась перед ней. Она же пожилой человек. Из-за тебя в больницу попала.
У меня челюсть свело. Я глубоко вздохнула.
Дима, твоя мать продала мои вещи на три четверти миллиона. Выставила их на Авито, как барахло. И я должна извиняться?
Алён, ну что ты опять начинаешь? Она же для нас старалась. Ну, продала, да, погорячилась. Но ты же видишь, ей плохо. Сердце прихватило. Врачи сказали, стресс.
Дима, мне нужны мои документы. Договор на шубу, чеки, которые лежат в комоде. Привези их завтра утром.
Зачем они тебе?
Мы идём к адвокату. И в полицию.
Дима засопел в трубку.
Ты с ума сошла? Ты реально хочешь посадить мою мать? Она же старенькая, у неё судимость будет, позор на всю жизнь.
А я должна остаться без всего, потому что она старенькая? Дима, ты вообще на чьей стороне?
Я на стороне семьи. Мы семья. Должны держаться вместе, а не топить друг друга.
Семья не продаёт вещи друг друга без спроса. Семья не вскрывает сейфы и не тратит чужие деньги. Твоя мать преступница. И если ты сейчас не поможешь мне вернуть хотя бы часть, я буду действовать жёстко.
Дима помолчал.
Завтра приеду. Отдам документы. Но мать я всё равно буду защищать.
Он бросил трубку. Я смотрела в потолок и думала, что наш брак разваливается на глазах. И виновата в этом не я.
Утром я еле дождалась десяти. Мама осталась с ребёнком, я поехала к адвокату. Офис находился в центре, небольшой кабинет в старом здании. Игорь Борисович оказался мужчиной лет пятидесяти, с внимательными глазами и спокойными движениями.
Рассказывайте всё по порядку, — сказал он, открывая блокнот. — Не торопитесь, ничего не упускайте.
Я рассказала. Всё: как вернулась из роддома, как увидела пустую гардеробную, как свекровь хвасталась распродажей, как сёстры мужа надели мои вещи, как нашла объявления на Авито. Я выложила на стол чеки, скриншоты, распечатки. Игорь Борисович внимательно изучал каждую бумагу.
Хорошо, — сказал он наконец. — Ситуация неприятная, но рабочая. У вас есть доказательства покупки, есть фото вещей на фоне интерьера, есть признание свекрови при свидетелях. Ваша мама и, кстати, сёстры мужа, которые надели ваши вещи, тоже могут выступить свидетелями того, что вещи были ваши и что свекровь их продавала. Это уже неплохо.
Он отложил бумаги.
Теперь о юридической стороне. Вещи, купленные до брака, — ваша личная собственность. Подарки, наследство — тоже. Если докажете, что деньги за вещи пошли на нужды семьи, это не меняет дела, потому что распоряжаться вашим имуществом могла только вы. Свекровь не имела права ничего продавать. Это классическая кража. Статья 158 УК РФ. Максимальное наказание — до двух лет лишения свободы, если сумма крупная. А семьсот тысяч — это крупный размер.
У меня отлегло от сердца.
Что нам делать?
Сейчас напишем заявление в полицию. Приложим все копии документов. Укажем, что подозреваемая — Тамара Ивановна. Также я советую написать заявление на сестёр мужа, если они не вернут вещи добровольно. Присвоение найденного, если они знали, что вещи ваши, — тоже статья.
Я кивнула.
Но есть один нюанс, — адвокат поднял палец. — Ваш муж дал согласие на распродажу. Он сказал свекрови «разберись, как знаешь». Это может быть истолковано как его согласие на то, что вещи считались общими. Но так как большинство вещей приобретены до брака, это не отменяет факта кражи. Однако муж может выступить свидетелем со стороны матери, что осложнит дело.
Он посмотрел на меня.
Вы готовы к тому, что семья будет против вас? Что муж может развестись?
Я опустила глаза. Я думала об этом всю ночь.
Готова. Я не могу жить с людьми, которые меня не уважают.
Адвокат кивнул.
Тогда пишем заявление. Завтра же подадим.
Мы составили заявление. Игорь Борисович проверил каждое слово, объяснил, что говорить, а что не стоит. Выходя из офиса, я чувствовала себя одновременно опустошённой и собранной.
Я зашла в кафе, выпила кофе и посмотрела на телефон. Дима так и не привёз документы. Я набрала его номер. Не берёт. Написала сообщение: «Где документы?». Прочитано, молчание.
Я вернулась к маме. Она кормила ребёнка смесью, потому что я задержалась.
Ну как? — спросила она.
Завтра подаём в полицию. Дима документы не привёз, телефон не берёт.
Мама покачала головой.
Я же говорила, этот маменькин сынок тебя не защитит. Ладно, прорвёмся.
Я взяла ребёнка на руки, прижала к себе. Маленький сопел, пахло молоком и детским кремом. Я думала о том, что, возможно, через несколько дней моя свекровь станет фигуранткой уголовного дела. И меня это ни капли не пугало.
Вечером пришло сообщение от Светы, старшей сестры Димы. «Алёна, ты совсем охренела? Мать в больнице, а ты по адвокатам бегаешь? Если не отзовёшь заявление, мы тебе такое устроим, мало не покажется».
Я не ответила. Просто сделала скриншот и отправила адвокату. Пусть тоже будет в деле.
Утром я проснулась от того, что ребёнок заплакал. Мама уже была на ногах, грела бутылочку. Я взглянула на телефон — семь утра, сообщений от Димы нет. Я набрала его снова. Абонент недоступен.
Мам, он отключил телефон, — сказала я, садясь на диване.
Мама покачала головой и протянула мне ребёнка.
Корми, собирайся. В девять нам к Игорю Борисовичу, он сказал, что сам отвезёт нас в отделение.
Я покормила сына, оделась, сложила в папку все документы. Мама осталась с ребёнком, я поехала к адвокату. Мы встретились у его офиса и на его машине отправились в полицию.
Отделение было обычным, серым, с уставшими людьми в коридорах. Игорь Борисович уверенно провёл меня к дежурному, объяснил ситуацию. Нас направили к следователю. Пришлось ждать около часа. Я сидела на жёстком стуле и смотрела на стены с облупившейся краской. В голове крутились мысли: правильно ли я поступаю, не сломаю ли жизнь ребёнку, ведь его бабушка может сесть в тюрьму. Но как только я вспоминала пустую гардеробную, самодовольное лицо свекрови в моём халате, злость перевешивала.
Наконец нас пригласили в кабинет. Следователь — молодая женщина лет тридцати, уставшая, но внимательная. Она выслушала, просмотрела документы, задала несколько вопросов.
То есть вы утверждаете, что свекровь без вашего ведома проникла в вашу гардеробную комнату, вскрыла сейф и похитила имущество на общую сумму около 735 тысяч рублей? — уточнила она.
Да. Вот чеки, вот скриншоты объявлений на Авито, где она выставила мои вещи. Вот угрозы от её дочери, — я протянула бумаги.
Следователь кивнула.
Заявление принято. Проведём проверку, вызовем подозреваемую, опросим свидетелей. По результатам примем решение. Если подтвердится состав, возбудим уголовное дело.
Она дала мне расписаться в нескольких бумагах, сказала ждать звонка. Мы вышли. Игорь Борисович посоветовал набраться терпения и ничего не бояться.
Теперь главное — не идти на попятную, когда начнут давить, — сказал он. — Будут уговаривать, запугивать, возможно, предлагать деньги. Ваша задача — держаться. И записывайте все разговоры, сохраняйте сообщения.
Я поблагодарила и поехала к маме. В маршрутке смотрела в окно и чувствовала странное спокойствие. Сделано.
Дома меня ждал сюрприз. В прихожей стоял Дима. Он выглядел помятым, небритым, с красными глазами.
Алён, нам надо поговорить, — сказал он, глядя в пол.
Я молча разулась, прошла на кухню. Мама сидела с ребёнком в комнате, плотно закрыв дверь. Дима поплёлся за мной.
Где документы? — спросила я, садясь за стол.
Он положил на стол потрёпанный пакет.
Вот. Я привёз. Мать вчера из больницы выписали, она дома. Я еле уговорил её отдать. Она говорит, что это её документы, потому что вещи в её квартире были.
Я засмеялась.
В её квартире? Дима, это наша общая квартира, и мои вещи были в моей гардеробной.
Он тяжело вздохнул и сел напротив.
Алён, я пришёл просить тебя не ходить в полицию. Мать вчера всю ночь проплакала. У неё давление опять подскочило. Врачи сказали, что ещё один такой стресс — и инсульт. Ты этого хочешь?
Я смотрела на него и не верила своим ушам.
Дима, ты серьёзно? Она украла у меня почти миллион, а у неё стресс? А у меня, по-твоему, не стресс? Я вернулась из роддома, а у меня ничего нет. Мои любимые вещи, мои подарки, бабушкины серьги — всё продано за копейки. И я должна жалеть твою мать?
Она не крала, она просто хотела помочь, — упрямо повторил Дима. — Деньги она потратила на семью. На ремонт машины, на продукты. Мы же всё это ели, между прочим.
Я встала.
Дима, я сейчас тебе объясню. Если бы она взяла без спроса тысячу рублей из кошелька — это было бы плохо, но можно простить. Она взяла вещи на сотни тысяч. Она вскрыла сейф с фамильными драгоценностями. Она продавала мои платья на Авито как старьё, пока я рожала твоего сына. И ты сейчас просишь меня пожалеть её?
Дима молчал, глядя в стол.
Я уже подала заявление, — сказала я тихо. — Сегодня. Так что поздно.
Он вскинул голову, глаза расширились.
Что? Ты серьёзно? Алёна, ты понимаешь, что ты делаешь? Это же моя мать! Её посадят!
Если докажут, что она украла, — да. Но я не сажаю её, я просто требую справедливости. Пусть вернёт деньги или вещи.
Откуда у неё деньги? У неё пенсия двенадцать тысяч! — закричал Дима. — Ты её в могилу сведёшь!
Я тоже закричала в ответ:
А ты подумал, на что мы будем жить с ребёнком? На твою зарплату, которой едва хватает на кредит? Я в декрете, я не могу работать. У меня нет ничего! Ни шубы, ни куртки, ни серег, которые я могла бы продать, если станет совсем туго. Твоя мать оставила нас без подушки безопасности.
Дима вскочил, опрокинув стул.
Значит, ты выбираешь деньги, да? Ты готова разрушить семью из-за тряпок?
Я посмотрела ему в глаза.
Это не тряпки. Это моё имущество, моя память, моё спокойствие. И это твоя мать его украла. Если ты этого не понимаешь, нам не о чем разговаривать.
Он выбежал из кухни, хлопнул дверью. Я слышала, как он крикнул маме что-то в коридоре и ушёл. Я села и заплакала. Из комнаты вышла мама, обняла меня.
Правильно сделала, дочка. Не смей отступать.
Через час позвонил адвокат.
Алёна, только что звонил следователь. Они вызвали вашу свекровь на допрос завтра на десять утра. Вас тоже вызовут, вероятно, послезавтра. Будьте готовы.
Я поблагодарила и положила трубку.
Вечером я кормила ребёнка и листала телефон. Вдруг пришло сообщение от Лены, младшей сестры Димы, той самой, что была в моей футболке. «Алёна, ты совсем больная? Мать в больнице, ты в полицию побежала? Верни заявление, пока не поздно. Или мы тебе такие козыри предъявим, что мало не покажется. Думаешь, ты одна чеки собирала? Мы тоже кое-что нашли».
Я похолодела. Что они могли найти? Я перечитала сообщение несколько раз. Потом сфотографировала и отправила адвокату. Он ответил коротко: «Провокация. Не отвечайте. Сохраните».
Ночью я почти не спала. Всё думала, что они могли иметь в виду. Может, они нашли какие-то мои старые долги? Или хотят обвинить меня в чём-то? Но я была чиста перед законом.
Утром я позвонила маме и попросила посидеть с ребёнком. Сама поехала к адвокату, мы вместе отправились в отделение. Свекровь должна была явиться к десяти. Мы приехали чуть раньше и сели в коридоре.
Ровно в десять в дверь вошла Тамара Ивановна. С ней были обе дочери. Свекровь выглядела бледной, но держалась с достоинством. Увидев меня, она презрительно скривилась.
Явилась, — процедила она. — Полюбуйтесь, какие у нас невестки. Мать родную за решётку хочет упечь из-за тряпок.
Я промолчала. Игорь Борисович сидел рядом и сохранял спокойствие.
Их вызвали к следователю. Мы остались ждать. Прошло минут сорок. Потом дверь открылась, и вышла заплаканная Лена. За ней Света, злая, сжав губы. Потом свекровь. Она шла медленно, но взгляд был колючий.
Увидев меня, она остановилась.
Ничего, милая, — сказала она тихо, чтобы не слышал адвокат. — Ты ещё пожалеешь. Я тебе обещаю. У меня связи есть. А Дима уже подал на развод. Одна останешься с ребёнком, без мужа, без денег. И кто тебе поверит?
Она ушла. Адвокат тронул меня за плечо.
Не обращайте внимания. Это от бессилия. Завтра вас вызовут, расскажете всё так же, как и мне. Не бойтесь.
Я кивнула, но внутри всё дрожало.
На следующий день я давала показания. Рассказывала всё по порядку, показывала чеки, скриншоты. Следователь записывала, иногда уточняла детали. Под конец спросила:
Вы настаиваете на привлечении Тамары Ивановны к уголовной ответственности?
Да, настаиваю.
Она кивнула.
Хорошо. Ждите решения.
Я вышла из кабинета и столкнулась в коридоре с Димой. Он стоял у стены, бледный, сжав кулаки.
Ты добилась своего, — сказал он глухо. — Мать вчера опять скорая забирала. Если с ней что-то случится, я тебя никогда не прощу.
Я прошла мимо, не ответив. Что я могла сказать? Что мне жаль? Мне действительно было жаль, что всё так вышло. Но я не чувствовала себя виноватой. Я защищала себя и своего ребёнка.
Вечером мама кормила меня ужином и говорила:
Дочка, ты молодец. Не сломалась. Теперь главное — дождаться решения. А там видно будет. Имущество, может, и не вернёшь, но справедливость восторжествует.
Я смотрела на спящего сына и думала: а что такое справедливость? То, что свекровь получит срок? Но ведь она действительно старая, больная. Может, я перегнула? Но как только я вспоминала её самодовольное лицо и пустые плечики в гардеробной, сомнения уходили.
Ночью раздался звонок. Номер незнакомый. Я взяла трубку.
Алёна? — раздался мужской голос. — Это участковый ваш, капитан Соколов. У нас тут заявление поступило от гражданки Тамары Ивановны, что вы её избивали и угрожали убийством. Придётся вам завтра подойти для объяснений.
У меня сердце упало. Я положила трубку и долго сидела в темноте. Вот оно. Началось.
Я сидела в темноте и смотрела на телефон. Участковый сказал явиться завтра. Избиение и угрозы убийством. Я представила, как буду это доказывать, и мне стало смешно. Я вешу пятьдесят два килограмма, у меня швы после кесарева, я еле хожу. И я избивала свекровь, которая здоровее меня в два раза.
Я набрала адвоката. Игорь Борисович ответил после второго гудка.
Алёна, что случилось?
Мне только что звонил участковый. Свекровь написала на меня заявление. Якобы я её избила и угрожала убийством.
В трубке повисла пауза. Потом адвокат тяжело вздохнул.
Я этого ждал. Классический контрвыпад. Они пытаются перевести стрелки и запугать вас. Ни в коем случае не ходите одна. Завтра я поеду с вами. Во сколько?
Сказал подойти утром. Точное время не назвал.
Хорошо. Я заеду за вами в девять. Будьте готовы. И ничего не бойтесь. Это ложный донос, за это тоже статья есть. Если докажем, что она вас оговорила, ей добавится.
Я положила трубку и пошла на кухню. Мама сидела с ребёнком, кормила его из бутылочки.
Что случилось? — спросила она, увидев моё лицо.
Свекровь написала заявление, что я её избила.
Мама поперхнулась. Поставила бутылочку и уставилась на меня.
Ты издеваешься? Ты после кесарева неделю назад. Ты сумку с продуктами поднять не можешь. И ты её избила?
Я развела руками.
Вот так. Будем разбираться.
Утром приехал Игорь Борисович. Мы поехали в отделение. Участковый оказался мужчиной лет сорока, уставшим, с равнодушным взглядом. Он выслушал адвоката, просмотрел мои документы, выписку из роддома.
Так, — сказал он. — Значит, гражданка обвиняет вас в том, что вы нанесли ей побои и угрожали расправой. У неё есть справка из травмпункта, сняты побои. Синяк на предплечье.
Я чуть не засмеялась. Синяк на предплечье. Я даже не помню, чтобы я к ней прикасалась.
Можно взглянуть на справку? — спросил адвокат.
Участковый протянул бумагу. Игорь Борисович внимательно изучил.
Здесь написано: гематома на левом предплечье, датировано вчерашним числом. А скажите, свидетельница утверждает, что избиение произошло, когда именно?
Когда она пришла забирать документы, — ответил участковый. — Неделю назад.
Адвокат улыбнулся.
Неделю назад. А справка вчерашняя. И гематома, судя по описанию, свежая. Плюс у моей подзащитной есть медицинские документы, подтверждающие, что она перенесла кесарево сечение и в указанный период физически не могла наносить удары. У неё швы, ей запрещено поднимать тяжести. Я настаиваю на проведении медицинской экспертизы и опросе свидетелей.
Участковый почесал затылок.
Понятно. Ладно, разберёмся. Гражданка, вы пока свободны. Если понадобитесь, вызовем.
Мы вышли. На улице я выдохнула.
Спасибо вам.
Пока рано благодарить. Это только начало. Они будут давить дальше. Готовьтесь к тому, что вызовут на очную ставку. И к тому, что подключат родственников. У свекрови есть подруги, которые были на той распродаже? Которые могут подтвердить, что вы кричали и угрожали?
Я задумалась.
Были две женщины. Тётя Нина, её сестра, и ещё какая-то, я не знаю имени.
Плохо. Они могут дать ложные показания. Но у нас есть ваша мама, есть выписка из роддома, есть врач, который подтвердит, что вас нельзя было трогать. И есть, надеюсь, записи разговоров.
Я вспомнила, что записывала только сообщения. Разговоры я не записывала.
В следующий раз, — сказал адвокат, — включайте диктофон при любом контакте.
Я вернулась к маме. Ребёнок спал, мама готовила обед. Я села на диван и провалилась в сон. Меня разбудил звонок в дверь. Мама пошла открывать. Я услышала голоса и встала.
В прихожей стояла Света, старшая сестра Димы. Она была одна, без Лены, и выглядела не так агрессивно, как в прошлый раз. Скорее растерянно.
Можно войти? — спросила она.
Мама вопросительно посмотрела на меня. Я кивнула. Мы прошли на кухню. Света села за стол, положила перед собой пакет.
Я пришла поговорить, — начала она. — Без криков, без скандала.
Я села напротив.
Говори.
Света помолчала, потом открыла пакет и выложила на стол мою футболку. Ту самую, берлинскую, что была на Лене.
Вот. Лена просила передать. Она не специально взяла, мама сказала, что это барахло, которое выбрасывают. Мы не знали, что ты будешь против. Мы думали, вы с Димой разобрались и отдали маме насовсем.
Я взяла футболку. Она была мятая, пахла чужими духами.
Это не барахло. Это моя вещь, купленная на мои деньги. И я её не отдавала.
Света кивнула.
Я понимаю. Теперь понимаю. Мама нам не всё рассказала. Она сказала, что вы с Димой согласились, что вещи можно продать, потому что они старые и не нужны. Мы не знали, что ты против. А когда узнали, было уже поздно. Мама всё распродала.
Я смотрела на неё. Она говорила искренне, но я не знала, можно ли ей верить.
Зачем ты пришла?
Света вздохнула.
Я хочу, чтобы ты знала: я не буду врать на следствии. Если спросят, скажу, как было. Я видела, как мама выставляла вещи на Авито. Я видела, что ты не знала. Лена тоже скажет, если её спросят, но она боится маму. Она у неё под каблуком. А я устала от этого всего. Устала от маминых спектаклей, от вечных скандалов. Я замужем, у меня своя семья, я не хочу в этом участвовать.
Я молчала, переваривая.
И ещё, — Света достала из сумки телефон. — Я случайно слышала разговор мамы с тётей Ниной. Они обсуждали, что скажут следователю. Я записала на диктофон. Не знаю, пригодится ли.
Она протянула телефон. Я включила запись. Голос свекрови: «Ты главное скажи, что Алёнка орала, что убьёт меня, что за нож хваталась. Я уже всё придумала. Скажем, что она психованная, что после родов крыша поехала. Ей никто не поверит, она же молодая, а я мать, бабушка. Дима на нашей стороне. Всё будет нормально».
У меня похолодело внутри. Я перевела взгляд на Свету.
Зачем ты это делаешь? Ты же её дочь.
Света отвела глаза.
Потому что я не хочу, чтобы мои дети росли с бабушкой, которая сажает людей. И потому что ты мне ничего плохого не сделала. А мама... мама перешла все границы. Я устала её прикрывать.
Она встала.
Запись можешь оставить себе. Я её скопировала. Если нужно будет, вызовут — приду и скажу. А это... — она кивнула на футболку, — пусть Лена больше не надевает чужие вещи.
Я проводила её до двери. В прихожей она обернулась.
Дима, кстати, у мамы живёт. Она его не отпускает. Он злой на тебя, но, мне кажется, он просто боится признать, что мама не права. Если захочешь с ним поговорить, попробуй через недельку, когда всё уляжется.
Она ушла. Я вернулась на кухню и переслала запись адвокату. Через минуту он позвонил.
Это золото, — сказал он. — С этой записью мы их порвём. Теперь главное — сохранить Свету как свидетеля. Если она не передумает.
Вечером я сидела с ребёнком и смотрела в окно. Запись крутилась в голове. Свекровь планировала обвинить меня в том, что я хваталась за нож. За нож. Мать моего мужа хотела посадить меня в тюрьму, лишь бы не отвечать за кражу.
Я взяла телефон и набрала Диму. Он ответил после долгих гудков.
Чего тебе? — голос уставший, злой.
Дима, твоя мать оклеветала меня. Она заявила в полицию, что я её избила. И планирует сказать, что я угрожала ей ножом.
Он молчал.
Ты знал об этом?
Молчание.
Знал, да? И ты молчал?
Алён, она моя мать. Что я должен был делать?
Защитить жену. Мать твоего ребёнка. Сказать правду.
Он засопел.
Я не знаю, что там правда. Вы обе орёте, обе тянете в разные стороны. Я устал.
Я устал? — я повысила голос. — А я, по-твоему, не устала? Я из роддома приехала в пустую квартиру. Я кормлю ребёнка и таскаюсь по полициям. А твоя мать врёт, что я на неё с ножом кидалась. И ты просто стоишь в стороне.
Алён, я развожусь с тобой. Я уже подал заявление. Мне мать сказала, что так будет лучше. Ты ребёнка заберёшь, я буду платить алименты и жить спокойно.
У меня перехватило дыхание.
Ты серьёзно? Ты даже не попытался спасти семью?
А какая это семья? Ты на мать в суд подала. Какая после этого семья?
Я положила трубку. Руки тряслись. Я зашла в комнату, где мама укачивала ребёнка, и села на пол. Мама посмотрела на меня и всё поняла.
Что он сказал?
Подал на развод.
Мама вздохнула.
Ну и дурак. Значит, не судьба. Ты без такого мужа лучше проживёшь.
Я сидела на полу и смотрела на сына. Маленький, беззащитный, спит и не знает, что его отец только что отказался от нас.
Утром позвонил следователь. Тот же, что вёл дело о краже.
Алёна, у нас появились новые обстоятельства. Свидетельница, Тамара Ивановна, предоставила аудиозапись, где вы угрожаете ей физической расправой. Мы вынуждены вызвать вас на допрос.
Я замерла.
Какую запись?
Запись разговора, где вы кричите на неё и обещаете «показать, где раки зимуют». Приходите завтра в десять.
Я положила трубку и набрала адвоката. Он выслушал и сказал:
Спокойно. Они могли записать любой разговор, где вы повышаете голос. Или вообще смонтировать. Завтра послушаем. Но теперь я точно знаю: они отчаянно сопротивляются. Это хорошо. Значит, дело против них крепкое. Иначе бы они не выдумывали такие глупости.
Я не спала всю ночь. В голове крутились мысли о разводе, о ложных обвинениях, о том, что я останусь одна с ребёнком без ничего. Но где-то глубоко внутри теплилась злость. Я не сдамся. Я дойду до конца.
Утром мы с адвокатом пришли в кабинет следователя. Нас уже ждали. Свекровь сидела на стуле с победным видом. Рядом с ней сидела тётя Нина. На столе лежал диктофон.
Следователь включил запись. Из динамика понеслись крики. Я узнала свой голос. Я кричала: «Ты у меня попляшешь, я тебе покажу, где раки зимуют, ты у меня сядешь!» И голос свекрови: «Ой, не бей меня, ой, не трогай!»
Я слушала и не верила своим ушам. Я никогда такого не говорила. Никогда.
Это монтаж, — сказал адвокат спокойно. — Моя подзащитная не могла так говорить. Прошу назначить фоноскопическую экспертизу.
Следователь кивнул.
Назначим. А пока у нас есть показания свидетельницы Нины Ивановны, которая подтверждает, что слышала угрозы.
Тётя Нина закивала.
Да-да, я слышала. Она кричала, матом ругалась, обещала убить.
Я смотрела на неё и думала: как можно так врать? Зачем?
Адвокат достал телефон.
У меня тоже есть запись. С позволения суда, хочу продемонстрировать.
Следователь кивнул. Игорь Борисович включил запись Светы. Из динамика раздался голос свекрови: «Ты главное скажи, что Алёнка орала, что убьёт меня, что за нож хваталась...»
Свекровь побелела. Тётя Нина открыла рот.
Это... это не то, — залепетала свекровь. — Это я не то имела в виду.
Следователь посмотрела на неё долгим взглядом.
Гражданка Тамара Ивановна, вы понимаете, что дача ложных показаний и ложный донос — это уголовные преступления?
Свекровь заметалась.
Я ничего не знаю! Это всё Нина, это она меня надоумила!
Тётя Нина вскочила.
Ты что, Тамара? Ты же сама просила!
В кабинете начался скандал. Следователь постучала ручкой по столу.
Тихо! Разберёмся. Сейчас каждая из вас даст показания отдельно. А вас, Алёна, попрошу подписать протокол и быть на связи.
Мы вышли. В коридоре я прислонилась к стене. Ноги дрожали.
Вы великолепны, — сказал адвокат. — Теперь у нас есть всё. И запись Светы, и их показания, которые рассыпаются. Дело о краже почти выиграно. А за ложный донос мы их привлечём отдельно.
Я кивнула. Мне было не до побед. Я думала о том, что моя семья разрушена окончательно. Но внутри росла уверенность: я справлюсь. Ради сына. Ради себя.
Прошло три недели. Три недели ожидания, звонков от адвоката, бессонных ночей и бесконечных кормлений. Ребёнок подрос, начал улыбаться, и эта маленькая улыбка была единственным светом в череде серых дней.
Игорь Борисович позвонил утром во вторник.
Алёна, суд назначен на следующий понедельник, десять утра. Мировой суд, участок номер двенадцать. Я подготовил все документы, вызвал свидетелей. Ваша мама, Света, эксперт по фоноскопии. Явиться нужно за полчаса.
Я слушала и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.
Что мне говорить?
Правду. Коротко, по делу. Не эмоционировать, даже если будут провоцировать. Судья этого не любит. Если будут вопросы, отвечайте спокойно. Если начнутся крики со стороны ответчицы, молчите, я вмешаюсь.
Я положила трубку и посмотрела на маму. Она сидела с ребёнком на руках и понимающе кивнула.
Я с тобой пойду. Посижу в зале, поддержу. Соседку попрошу с малышом посидеть пару часов.
Я обняла её. Без мамы я бы сошла с ума.
В воскресенье вечером пришло сообщение от Димы. Короткое, сухое. «Завтра суд. Ты действительно хочешь этого? Мать ночь не спала, плачет. Может, договоримся? Я уговорю её отдать дачу. Только забери заявление».
Я смотрела на экран и думала. Дача. У свекрови была небольшая дача в садоводстве, доставшаяся от родителей. Старенький домик, шесть соток. Наверное, стоила около полумиллиона. Но этого всё равно не хватало, чтобы покрыть ущерб. И главное — дело уже не только в деньгах. Была ложь, был ложный донос, были попытки посадить меня.
Дима, поздно, — написала я. — Увидимся в суде.
Он прочитал и не ответил.
Утро понедельника выдалось хмурым. Моросил дождь. Я оделась строго: чёрные брюки, серая блузка, минимум косметики. Мама осталась с ребёнком, соседка тётя Галя согласилась помочь. Мы с мамой вышли из дома в половине девятого.
В автобусе я смотрела в окно и прокручивала в голове возможные сценарии. Что будет, если судья встанет на сторону свекрови? Что будет, если её адвокат окажется лучше? Игорь Борисович уверял, что дело железобетонное, но я всё равно боялась.
Здание суда было старым, с высокими потолками и скрипучими половицами. Мы прошли через металлоискатель, поднялись на второй этаж. В коридоре уже толпились люди. Я сразу увидела свекровь. Она сидела на скамейке в обнимку с тётей Ниной. Рядом стояла Лена, злая, набыченная. Светы не было видно. Дима сидел чуть поодаль, ссутулившись, и смотрел в пол.
Увидев меня, свекровь дёрнулась, но тётя Нина удержала её за руку. Лена что-то прошипела, я не расслышала. Я прошла мимо, стараясь не смотреть на них. Мы сели на другую скамейку. Игорь Борисович подошёл, пожал мне руку.
Всё готово. Света подъедет к десяти. Эксперт уже здесь. Не волнуйтесь.
Я кивнула. В груди колотилось, но я старалась дышать ровно.
Ровно в десять нас пригласили в зал. Небольшая комната, судейское место, два стола — для истца и ответчика. Мы сели слева, свекровь с адвокатом — справа. Адвокат у неё был какой-то молодой парень, явно начинающий, вертел в руках ручку и нервничал. Игорь Борисович посмотрел на него с лёгкой усмешкой.
Судья — женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и внимательными глазами. Она представилась, объявила состав, спросила, есть ли отводы. Отводов не было.
Началось заседание. Игорь Борисович изложил суть дела: мои вещи, их стоимость, факт продажи без моего ведома, доказательства. Он передал судье папку с чеками, скриншотами, распечатками объявлений. Судья изучала документы несколько минут. В зале стояла тишина, только шелестели бумаги.
Слово предоставили ответчице. Свекровь встала, оправила кофту и начала говорить дрожащим голосом.
Я не крала ничего. Я думала, что вещи общие, семейные. Мы с Димой решили, что нужно освободить место для ребёнка. Я всё продала, но деньги потратила на семью. На ремонт машины, на продукты. Я не знала, что Алёна против. Она же не говорила ничего. А когда вернулась, сразу начала орать и угрожать.
Судья перебила:
Гражданка ответчик, у вас есть доказательства того, что истица была согласна на продажу?
Свекровь замялась.
Ну... она не говорила, что против. Мы с сыном посоветовались, он сказал, что можно. Он же муж, глава семьи.
Судья посмотрела на Диму. Он сидел бледный, вжав голову в плечи.
Вы, гражданин, будете давать показания? — спросила судья.
Дима встал, сглотнул.
Я... я не знал, что она против. Мама сказала, что вещи старые, что Алёна их всё равно не носит. Я сказал: разберитесь, мам, как знаете. Я не думал, что она продаст. Думал, просто переложит.
Игорь Борисович тут же поднялся.
Разрешите вопрос? Скажите, гражданин ответчик, вы лично видели список вещей, которые ваша мать собиралась продавать?
Нет, — тихо ответил Дима.
Вы знали, что среди вещей есть норковая шуба, купленная до брака, и фамильные драгоценности?
Знал про шубу. Но думал, она уже старая.
Старая, купленная год назад? — усмехнулся адвокат.
Судья постучала молоточком.
Прошу без эмоций.
Допросили свидетелей. Тётя Нина вышла и начала вещать, что я кричала, ругалась, угрожала. Но когда Игорь Борисович спросил, слышала ли она конкретные угрозы расправой, тётя Нина запуталась в показаниях. Сначала сказала, что слышала, потом — что ей свекровь рассказывала. Судья записывала.
Вызвали Свету. Она вошла в зал, прямая, спокойная. Посмотрела на мать, на сестру, потом на судью.
Я хочу дать правдивые показания, — сказала она. — Моя мать, Тамара Ивановна, действительно продала вещи Алёны без её ведома. Я видела объявления на Авито, видела, как она их выставляла. Также я присутствовала при разговоре, где мать инструктировала тётю Нину, что говорить в суде, чтобы оговорить Алёну. У меня есть аудиозапись этого разговора.
В зале поднялся шум. Свекровь вскочила.
Предательница! Дочь родная! Ты что несёшь?
Судья застучала молоточком.
Тишина в зале! Гражданка ответчик, сядьте, или я удалю вас из зала.
Света передала запись. Судья прослушала через наушники, потом отдала секретарю для приобщения к делу.
Эксперт-фоноскопист подтвердил, что запись, предоставленная свекровью как доказательство моих угроз, является монтажом. Он представил заключение: голос на записи принадлежит мне, но фразы склеены из разных разговоров, смысл искажён. Это была ложь.
Свекровь сидела белая как мел. Лена кусала губы. Дима смотрел в одну точку.
После двух часов слушаний судья удалилась для вынесения решения. Мы ждали в коридоре. Свекровь сидела на скамейке, закрыв лицо руками. Тётя Нина гладила её по плечу. Лена подошла ко мне.
Ты довольна? — прошипела она. — Мать опозорила на весь суд. Светку подкупила, да? Сколько заплатила?
Я молчала. Игорь Борисович встал между нами.
Девушка, отойдите. Или я вызову пристава.
Лена сплюнула и отошла.
Через полчаса нас пригласили обратно. Судья зачитала решение. Я слушала и боялась дышать.
Решением мирового суда исковые требования Алёны Сергеевны к Тамаре Ивановне о возмещении ущерба, причинённого кражей, удовлетворить частично. Взыскать с ответчицы в пользу истицы стоимость похищенного имущества в размере семьсот тридцать пять тысяч рублей. Также взыскать расходы на экспертизу и юридические услуги. В части уголовного обвинения материалы переданы в следственные органы для возбуждения дела по факту ложного доноса.
Я выдохнула. Свекровь зарыдала в голос. Тётя Нина бросилась её обнимать. Лена кричала что-то неразборчивое. Дима стоял как каменный.
Судья объявила заседание закрытым. Мы вышли. В коридоре ко мне подбежала мама, обняла.
Умница, дочка! Победа!
Я кивнула, но радости не было. Только усталость и пустота.
Мы спускались по лестнице, когда нас догнал Дима.
Алён, постой.
Я остановилась. Мама отошла в сторону.
Чего тебе?
Он мялся, смотрел в пол.
Ты это... молодец, в общем. Я не думал, что ты дойдёшь. Но мать... у неё же нет таких денег. Она дачу продаст, но там всего на полмиллиона. Остальное где взять? У неё пенсия, она старая. Ты её вообще без ничего оставишь.
Я посмотрела на него. На этого чужого человека, который когда-то был моим мужем.
Дима, она украла у меня почти миллион. Она пыталась посадить меня в тюрьму ложными показаниями. А ты сейчас просишь меня её пожалеть?
Она же мать. Что мне делать? Я с ней живу.
Это твой выбор. Ты сам выбрал её сторону. Я тебя не держу. Развод уже подан, давай просто закончим это.
Он вздохнул.
Ладно. Значит, всё.
Он развернулся и пошёл обратно в здание суда. Я смотрела ему вслед и чувствовала, как что-то обрывается внутри. Но слёз не было. Всё уже выплакано.
Через неделю приставы описали дачу свекрови. Тамара Ивановна носилась по садоводству, кричала на всех, но это не помогло. Дачу выставили на торги. Выручили четыреста восемьдесят тысяч. Эти деньги перевели мне на счёт.
Остальную сумму свекровь должна была выплачивать из пенсии. Удерживали пятьдесят процентов ежемесячно. Она получала двенадцать тысяч, шесть уходили мне. По её расчётам, она должна была расплачиваться лет пять, если доживёт.
Я не злорадствовала. Мне просто было всё равно.
Дима прислал сообщение: «Мать в больнице, сердце. Ты добилась своего». Я не ответила.
Света иногда писала, спрашивала, как ребёнок. Мы даже встретились один раз в кафе. Она рассказала, что с матерью почти не общается, та её прокляла. Лена тоже перестала с ней разговаривать, но по другой причине — боится, что мать попросит денег. Дима живёт с матерью, ухаживает за ней, но выглядит ужасно: похудел, осунулся.
Я слушала и кивала. Мне было жаль Диму, но я ничего не могла изменить. Он сделал свой выбор.
Ребёнок рос. Я начала потихоньку подрабатывать на дому, заказы брала через интернет. Мама помогала. Жизнь налаживалась.
Однажды вечером, когда сын уснул, я сидела на кухне и смотрела на уведомление о зачислении очередных шести тысяч. Шесть тысяч из пенсии свекрови. Я подумала: интересно, что она сейчас чувствует? Ненавидит меня? Проклинает? Или, может, наконец поняла, что нельзя воровать и врать?
Я отложила телефон и пошла смотреть на спящего сына. Маленький, тёплый, пахнет молоком. Ради него я всё это делала. Ради него и ради себя.
Зазвонил телефон. Незнакомый номер. Я взяла трубку.
Алёна, — услышала я слабый, надтреснутый голос. — Это Тамара Ивановна. Не вешай трубку, пожалуйста. Я... я хочу извиниться.
Я молчала. Сердце забилось чаще.
Я дура, — продолжала свекровь. — Я всё поняла. Дима мне рассказал, сколько на самом деле стоили те вещи. Я не знала. Думала, там барахло. Прости меня, если сможешь. Я... я скоро умру, наверное. Врачи сказали, сердце плохое. Не хочу уходить с этим грузом.
Я слушала и не знала, что ответить. В голове проносились картины: пустая гардеробная, её самодовольное лицо в моём халате, ложный донос, суд. Слишком много боли.
Тамара Ивановна, — сказала я наконец. — Я не знаю, простила я вас или нет. Но я благодарна за звонок. Берегите себя.
Я положила трубку. Слёзы потекли по щекам. Впервые за долгое время.
Я подошла к окну. За ним шёл дождь. Но где-то там, за тучами, уже пробивалось солнце.
Прошёл год. Ровно год с того дня, как я вернулась из роддома в пустую квартиру.
Я сидела на кухне у мамы и смотрела, как мой сын делает первые шаги. Маленький, смешной, он топал от дивана к креслу, хватался за мамины руки и смеялся. Егорка. Ему было уже одиннадцать месяцев, и он не знал, что у него есть отец. Дима не появлялся с самого суда. Алименты приходили исправно, но без единого слова. Просто цифры на карте каждый месяц.
Мама поставила передо мной чашку чая.
Ты сегодня какая-то задумчивая, — сказала она. — Что случилось?
Я пожала плечами.
Годовщина, мам. Ровно год, как всё началось.
Она вздохнула и села рядом.
Многое изменилось за год. Ты молодец, дочка. Сама встала на ноги.
Я действительно встала. Через полгода после суда я нашла удалённую работу. Моя старая компания взяла меня обратно на полставки, я делала отчёты, обрабатывала данные. Зарплата была небольшой, но вместе с алиментами и выплатами от свекрови мы с мамой сводили концы с концами. Я даже начала откладывать понемногу.
Квартиру мы решили продать. Та, где я жила с Димой, где свекровь устроила распродажу, принадлежала им с матерью. Я написала заявление, что снимаюсь с регистрационного учёта. Дима молча подписал все бумаги. Квартиру они продали через месяц, я даже не знаю, за сколько. Мне было всё равно. Я не хотела ничего, что напоминало бы о той жизни.
Мы с мамой сняли двушку в хорошем районе. Маленькую, но уютную. Я обставила её сама, купила новую мебель, повесила шторы. Впервые за долгое время я чувствовала, что у меня есть дом.
Света иногда заходила в гости. Мы стали общаться чаще. Она приносила Егорке игрушки, пила со мной чай, рассказывала новости. От неё я узнавала, что происходит в той семье.
Свекровь после суда долго болела. Лежала в больнице, потом дома. Дима ухаживал за ней, бросил работу, сидел с ней. Лена вышла замуж и уехала в другой город, появлялась редко. Тётя Нина обиделась на свекровь за то, что та её подставила на суде, и перестала общаться.
Света рассказывала это спокойно, без злорадства. Она просто констатировала факты.
Мать тебя вспоминает, — сказала она однажды. — Говорит, что была дурой. Что если бы можно было всё вернуть, никогда бы не тронула твои вещи.
Я молчала. Мне нечего было ответить.
Вчера позвонил Игорь Борисович. Сказал, что дело о ложном доносе закрыли. Свекровь признала вину, раскаялась, учитывая возраст и болезни, дали условный срок. Я даже не знала, что оно ещё шло. Адвокат сказал, что я могу не переживать, она уже наказана сполна.
Я сидела на кухне и смотрела на сына. Егорка подошёл ко мне, протянул ручки. Я взяла его на колени, прижала к себе. Тёплый, пахнет детским кремом и счастьем.
В дверь позвонили. Мама пошла открывать. Я услышала голоса и замерла. Это был Дима.
Я вышла в коридор. Он стоял на пороге, держа в руках пакет. Похудевший, осунувшийся, с глубокими морщинами вокруг глаз. Ему было всего тридцать два, а выглядел он на все сорок.
Алён, привет, — сказал он тихо. — Можно войти?
Я посторонилась. Он прошёл на кухню, сел на краешек стула. Мама забрала Егорку и ушла в комнату, закрыв дверь.
Я села напротив. Молчание затягивалось.
Как ты? — спросил он наконец.
Нормально. Как видишь.
Он кивнул, покрутил в руках пакет.
Я тут Егорке принёс кое-что. Игрушки, одежду. Можно?
Я пожала плечами.
Клади. Он в комнате с мамой.
Дима положил пакет на край стола и уставился в пол.
Я пришёл извиниться, — сказал он глухо. — За всё. За то, что не защитил. За то, что поверил матери. За то, что не был с тобой.
Я молчала.
Я дурак, Алён. Самый настоящий дурак. Мать мной всю жизнь вертела как хотела, а я и не замечал. Думал, что она желает добра. А она просто хотела, чтобы я всегда был при ней, чтобы никто не отнимал. Ты для неё была чужой. И я это понимал, но боялся признаться даже себе.
Я слушала и чувствовала странное спокойствие. Ни злости, ни обиды. Только лёгкая грусть.
Дима, — сказала я. — Зачем ты пришёл? Прошёл год. Мы разведены. У каждого своя жизнь.
Он поднял глаза.
Я хочу всё вернуть. Хочу быть с тобой, с сыном. Я бросил мать, она теперь с Леной живёт, я ушёл. Снял комнату, нашёл работу. Я изменился, Алён. Правда.
Я смотрела на него. На его уставшее лицо, на руки, которые он теребил. Год назад я бы, наверное, бросилась ему на шею. Но сейчас...
Дима, — сказала я мягко. — То, что было между нами, разрушено. Не только твоей матерью, но и тобой. Ты сделал выбор. Не раз, не два. Ты выбирал её каждый день, каждую минуту. Даже когда она врала, даже когда пыталась посадить меня. Ты молчал. Ты был на её стороне.
Он открыл рот, чтобы возразить, но я остановила его жестом.
Я не злюсь на тебя. Я тебя просто больше не люблю. Наверное, это случилось ещё тогда, в роддоме. Когда я увидела пустые плечики и твоё лицо. Ты не защитил меня. И после этого ничего уже не могло быть по-прежнему.
Дима опустил голову. Его плечи затряслись. Он плакал. Я впервые видела, как он плачет.
Я всё испортил, да? — прошептал он.
Да, — ответила я. — Но это не значит, что ты не можешь быть отцом. Егорке нужен отец. Если хочешь, приходи, общайся с ним. Я не против. Но между нами ничего не будет. Прости.
Он долго сидел молча. Потом вытер глаза рукавом и встал.
Можно увидеть его?
Я кивнула и позвала маму. Она вышла с Егоркой на руках. Дима смотрел на сына, и по его лицу снова потекли слёзы. Он протянул руки, мама вопросительно посмотрела на меня. Я кивнула.
Дима взял Егорку, прижал к себе. Маленький сначала испугался, но потом уставился на незнакомого мужчину с любопытством. Дима что-то шептал ему, гладил по голове.
Я смотрела на них и думала: может, оно и к лучшему. Пусть сын знает отца. Пусть даже такого, слабого, запутанного. Но своего.
Через полчаса Дима ушёл. Пообещал приходить по выходным, приносить подарки. Я не стала его останавливать.
Вечером я уложила Егорку и вышла на балкон. Лето подходило к концу, воздух пах дождём и увядающей листвой. Я смотрела на огни города и думала о том, сколько всего изменилось за этот год.
Я потеряла мужа, квартиру, почти все свои вещи. Но я нашла себя. Я поняла, что могу справиться с чем угодно. Что я сильная. Что ради сына я горы сверну.
В кармане зазвонил телефон. Света.
Алён, привет. Ты как?
Нормально, — ответила я. — Дима сегодня приходил.
Знаю. Он мне звонил, плакался. Ты его простила?
Я вздохнула.
Я не знаю, Свет. Наверное, да. Но жить с ним не буду. Всё сгорело.
Она помолчала.
Понимаю. Слушай, я завтра в ваш район поеду, можно заскочить к вам с малышом повозиться?
Конечно, приезжай. Егорка будет рад.
Мы попрощались. Я убрала телефон и посмотрела на небо. Тучи рассеивались, проглядывали звёзды.
Я вспомнила слова свекрови из того последнего разговора. Она просила прощения. Я не знала, простила ли я её. Но я перестала злиться. Перестала прокручивать в голове те события. Они стали просто историей. Моей историей, которая сделала меня сильнее.
Я зашла в комнату, поправила одеяло на спящем сыне. Он чему-то улыбался во сне. Маленький, беззаботный. У него всё будет хорошо. Я сделаю для этого всё.
Утром я проснулась от того, что Егорка теребил меня за руку.
Мама, — лепетал он. — Мама.
Я обняла его и засмеялась. Солнце светило в окно, заливая комнату золотом. Новый день начинался.
Я встала, сварила кофе, покормила сына. Мама ушла в магазин, мы остались вдвоём. Я сидела на полу и строила с Егоркой башню из кубиков, когда в дверь позвонили.
Я открыла. На пороге стояла Света с огромным пакетом игрушек.
Привет! — она чмокнула меня в щёку и проскочила в коридор. — Я тут накупила всего, самой мелкой уже не надо, а вам в самый раз.
Мы прошли на кухню. Света выложила на стол машинки, книжки, конструктор. Егорка тут же завладел яркой пожарной машиной и уполз с ней в комнату.
Слушай, — сказала Света, наливая себе чай. — Я вчера у Лены была. Она передавала привет. Говорит, мать совсем плоха. В больнице лежит, врачи говорят, немного осталось.
Я молчала.
Она про тебя спрашивает. Всё время. Лена говорит, в бреду твоё имя повторяет.
Я отхлебнула кофе.
Что я могу сделать?
Не знаю. Может, навестить? Она старая, больная. Сколько ей осталось? Месяц, два? Может, простить её, чтобы спокойно ушла?
Я смотрела в окно. За стеклом шуршали машины, спешили куда-то люди. Обычный день.
Я подумаю, — сказала я.
Света ушла через час. Я сидела на кухне и думала. Ехать? Не ехать? Зачем мне это? Она сделала мне столько зла. Но она мать моего бывшего мужа. Бабушка моего сына.
Вечером я набрала номер Димы.
Привет. Слушай, мне Света сказала про твою мать. Где она лежит?
Дима назвал больницу. Помолчал.
Ты приедешь?
Не знаю. Думаю.
Алён... спасибо, что позвонила.
Я положила трубку.
На следующий день я оставила Егорку с мамой и поехала в больницу. Старое здание на окраине, длинные коридоры, запах лекарств. Я нашла палату, постучала и вошла.
Свекровь лежала одна. Я едва узнала её. Она похудела так, что кожа обтягивала череп. Глаза запали, руки лежали поверх одеяла тонкие, прозрачные. Увидев меня, она вздрогнула и попыталась приподняться.
Алёна... — прошептала она. — Ты пришла.
Я села на стул рядом.
Здравствуйте, Тамара Ивановна.
Она долго смотрела на меня, потом по щеке покатилась слеза.
Прости меня, дочка. Прости, Христа ради. Я дура старая, жадная. Всё хотела, чтобы Дима только мой был. А ты хорошая, я теперь вижу. Ты за него, за сына, за себя стояла. А я... я хуже всех.
Я слушала и молчала.
Я тебе всё верну, — продолжала она, задыхаясь. — Я завещание написала, дачку ту, что продали, и ещё деньги, что с пенсии снимали, всё Диме оставлю, а он тебе отдаст. Я всё записала. Только прости.
Я взяла её руку. Холодную, сухую.
Я прощаю вас, Тамара Ивановна. Забудьте. Всё уже прошло.
Она заплакала навзрыд, как ребёнок. Я сидела рядом и гладила её по руке. В палату вошла медсестра, сделала укол, свекровь успокоилась и закрыла глаза.
Я посидела ещё немного, потом встала и тихо вышла.
В коридоре меня ждал Дима.
Спасибо, — сказал он просто.
Я кивнула и пошла к выходу.
На улице светило солнце. Я глубоко вздохнула и почувствовала, как с души свалился камень. Я сделала это. Я простила. Не для неё, для себя. Чтобы жить дальше.
Через две недели свекрови не стало. Дима позвонил и сказал тихо: «Мама умерла. Спасибо, что приезжала тогда. Она до последнего вспоминала тебя и внука. Сказала, что вы самые родные».
Я поехала на похороны. Стояла в стороне, смотрела, как гроб опускают в землю. Лена рыдала, Света стояла с каменным лицом, Дима был бледный, но держался. Тётя Нина пришла, но держалась отдельно.
Когда всё закончилось, ко мне подошёл Дима.
Алён, мама просила тебе передать. Она в завещании указала, чтобы я продал её долю в квартире, что мы продали, и половину отдал тебе. Это не те деньги, что она была должна, но...
Я покачала головой.
Не надо, Дим. Оставь себе. Мне ничего не нужно.
Он посмотрел на меня с благодарностью.
Тогда Егорке открою счёт. Пусть будут.
Я кивнула.
Мы разошлись. Я села в машину к маме, которая ждала меня с Егоркой. Сын потянул ко мне ручки, я взяла его на колени.
Всё хорошо, — сказала я. — Поехали домой.
Мама тронулась с места. Я смотрела в окно на проплывающие деревья, дома, людей. Жизнь продолжалась. И в этой жизни было место для прошлого, но оно больше не мешало дышать.
Вечером, когда Егорка уснул, я вышла на балкон. В руках у меня была старая фотография. На ней мы с Димой в день свадьбы. Молодые, счастливые, не знающие, что ждёт впереди. Я посмотрела на фото, потом аккуратно разорвала его на мелкие кусочки и выбросила в мусорное ведро.
Прощай, прошлое. Здравствуй, новая жизнь.
Я заварила чай, села за ноутбук и открыла рабочий файл. Завтра будет новый день, новые задачи, новые победы. И я к ним готова.