Утро того дня выдалось на удивление солнечным. Виктория проснулась рано, хотя можно было и поспать — Люба ушла в институт к первой паре, и в квартире стояла непривычная тишина.
Она полежала немного, глядя в потолок, потом встала и прошла в комнату дочери. На спинке стула висело выглаженное со вчерашнего вечера платье — Люба просила погладить, сама вечно не успевала. Виктория поправила рукав, провела ладонью по ткани. Хорошее платье, новое, Люба в нём такая красивая.
На кухне она заварила себе чай, села у окна. За стеклом шла обычная жизнь: сосед из дома напротив выгуливал таксу, у подъезда женщина выбивала половик, громко хлопая палкой. Всё как всегда. Всё так, как было вчера, и позавчера, и год назад.
Виктория отхлебнула чай и поймала себя на том, что считает глотки. Один, второй, третий. Глупость какая. Она поставила чашку на блюдце и долго смотрела, как остывает вода, как собираются пузырьки у краёв.
Вчера она начиталась в интернете всякого. Истории, форумы, женские блоги. Кто-то писал, что всё обошлось, кто-то — что не обошлось. Она закрывала страницы и открывала новые, словно надеясь найти ответ, которого не существовало. Потом пришла Люба, и пришлось улыбаться, спрашивать про пары, про мальчика, который ей нравится. Люба отмахивалась, краснела, говорила: «Мам, перестань». Всё как всегда.
Только внутри сидел этот холодок. Со вчерашнего дня, с того момента, как она записалась на приём.
Сейчас до назначенного времени оставалось два часа, а она уже сидела одетая, в пальто, хотя на улице было тепло. Бабье лето. Виктория посмотрела на свои руки — пальцы сжимали край стола с такой силой, что побелели костяшки.
Она заставила себя разжать руки, встать, пройти в прихожую. В зеркале отразилась женщина, которой пятьдесят два года. Выглядит моложе — так говорят все. Подкрашенные волосы, аккуратный макияж, глаза. Глаза усталые, но это с утра, просто не выспалась.
— Ничего страшного, — сказала она своему отражению вслух. — Сама себя накручиваешь. У всех болит, у всех находят что-то, лечат. И у меня найдут и вылечат.
Слова прозвучали неубедительно, и Виктория отвернулась от зеркала.
В поликлинике пахло хлоркой и чем-то сладковатым, больничным. Она сидела на деревянной скамейке в коридоре и рассматривала плакат на стене. Там было написано про здоровый образ жизни и нарисован человек, разделённый на части с подписями. Печень, сердце, лёгкие. Всё так просто, когда нарисовано.
Дверь кабинета открылась, выглянула медсестра:
— Виктория Сергеевна? Заходите.
Она вошла. Молодой доктор сидел за столом, перебирал какие-то бумаги. Лицо у него было усталое, но взгляд внимательный. Он поднял глаза, кивнул на стул:
— Присаживайтесь.
Виктория села. Положила сумочку на колени, сцепила пальцы. Доктор смотрел в бумаги дольше, чем нужно. Она успела рассмотреть его руки, часы на запястье, пятнышко на халате возле кармана. Потом он поднял голову.
— Виктория Сергеевна, результаты ваших обследований готовы.
Она кивнула. Во рту пересохло.
— Я слушаю.
Доктор говорил тихо. Спокойно. Он называл какие-то термины, цифры, показывал на снимках тени. Виктория смотрела на его губы, но смысл слов доходил с трудом, будто сквозь вату. Она ловила отдельные фразы: «к сожалению», «поздно», «операция не имеет смысла».
Она перебила его:
— Доктор, может, есть ещё какой-то шанс? Может, за границей? Я слышала, есть новые методы...
Доктор покачал головой. Он не отводил взгляда, и это было хуже всего.
— Виктория Сергеевна, я понимаю ваши чувства. Но я обязан говорить правду. Те методы, о которых вы говорите, в вашем случае... Они не помогут. Мы можем облегчить состояние, продлить время. Но...
Он замолчал. Она смотрела на пятнышко на его халате и думала о том, что надо было постирать халат, пятно же видно. Странная мысль, глупая. А потом она спросила:
— Сколько?
— Разное говорят. Месяцы. Может быть, полгода. Если повезёт.
Виктория кивнула. Встала. Сумочка чуть не упала с колен, она поймала её на лету.
— Спасибо, доктор.
— Виктория Сергеевна, вам нужно поговорить с родными. Не оставайтесь одна. Если хотите, я могу пригласить психолога...
— Не надо. Спасибо. Я пойду.
Она вышла в коридор. Села на ту же скамейку, на которой ждала приёма. Посидела немного, глядя прямо перед собой. Потом встала и пошла к выходу.
На улице солнце било в глаза. Виктория зажмурилась, достала тёмные очки, надела. Руки не дрожали. Это удивило её — должны были дрожать. В фильмах всегда дрожат.
Она дошла до остановки, встала в тени дерева. Подошёл трамвай, она вошла, села у окна. Трамвай был старый, дребезжал на стыках рельсов. За окном проплывали дома, деревья, люди.
Виктория смотрела и не видела. Она думала о Любе. Как сказать? Что сказать? «Доченька, я умираю»? Нет, нельзя так. Надо как-то иначе. Или не говорить пока? А когда?
Трамвай сделал круг, и она вдруг узнала это место. Красный забор. Больница. Та самая, из которой она только что вышла.
Она поднялась и вышла на той же остановке, где садилась. Трамвай уехал, а она стояла и смотрела на красный забор. Краска облупилась кое-где, виднелась ржавчина. Она смотрела на это пятно ржавчины долго, пока кто-то не толкнул её, проходя мимо, и не сказал раздражённо:
— Стоят тут, прохода нет.
Виктория посторонилась. И пошла. Куда — сама не знала. Ноги несли сами.
Она свернула в переулок, потом ещё раз. Деревья здесь были старые, высокие. Тень от них лежала на асфальте кружевом. Стало тише, машин почти не слышно. И вдруг впереди показалась кирпичная арка, а за ней — зелень и камень.
Кладбище.
Виктория остановилась. Зачем она здесь? Она не собиралась сюда идти. Но ноги уже ступили под арку, и она пошла по дорожке, усыпанной мелким гравием.
Было тепло и тихо. Солнце золотом проливалось сквозь листву старых клёнов, тени листьев играли на надгробиях, двигались, жили своей жизнью. Виктория шла медленно, разглядывая памятники. Скорбящие женщины из камня, ангелы со сложенными крыльями, старые склепы с заржавевшими дверями. На некоторых могилах она замечала латинские буквы — видно, очень старые, ещё с тех времён, когда кладбище было немецким.
Людей здесь было много. Странно, но кладбище не казалось мрачным. Молодая пара фотографировалась на фоне старинной усыпальницы, девушка смеялась и поправляла волосы. Чуть дальше семья с детьми — мама с папой и двое мальчишек, которые бегали между могилами, читали надписи и громко спрашивали: «А тут кто? А этот когда умер?»
Виктория посторонилась, пропуская пожилую пару. Мужчина шёл медленно, опираясь на трость. Набалдашник трости был необычный — серебряный, в виде черепа. Виктория мельком подумала, что странно это — череп на троне у благообразного старика в хорошем костюме и шляпе. Никакой он не масон, просто дедушка. Под руку он вёл старушку в кружевной шали, накинутой на парик. Губы старушки были ярко накрашены, щёки нарумянены.
«Что ж, — подумала Виктория, — у каждого свои представления о прекрасном». Она поймала взгляд старушки и улыбнулась просто так, оттого что та смотрела приветливо.
— Здравствуйте! — улыбнулась старушка в ответ.
— Здравствуйте, — ответила Виктория.
Старичок приподнял шляпу и кивнул. Виктория остановилась, думая, что они пройдут мимо, но они не прошли. Они остановились напротив могилы, к которой подошли.
Виктория взглянула на памятник. Фотография под стеклом, девочка. Лет десяти, кудрявая, с бантом. Даты: 1945 — 1955. Десять лет всего прожила. Виктория перевела взгляд на стариков. Мать и отец. Пришли к дочке.
Мужчина деловито, привычно убрал с могилы сухие цветы — видно, с прошлого раза остались. Положил новые, прекрасные белые розы. Жена открыла старомодный ридикюль, достала шоколадные конфеты «Белочка». Сама нагнуться не смогла, и конфеты положил на гранитный постамент муж.
Виктория хотела уйти, не мешать, но старушка обернулась к ней и сказала тихо, с какой-то материнской нежностью в голосе:
— Нашей Верочке, должно быть, сейчас было бы столько же лет, сколько вам.
Виктория вздрогнула. Она посмотрела на даты рождения и смерти. Девочка родилась в сорок пятом. Если бы жила, сейчас было бы за пятьдесят. Но старушка, видно, от волнения или от возраста перепутала, или просто хотела сказать что-то тёплое случайному человеку.
— Я старше на пару лет, — мягко сказала Виктория. И скользнула взглядом по фамилии на памятнике.
Фамилия показалась знакомой. До жути знакомой. Она вгляделась в буквы, и сердце вдруг ухнуло куда-то вниз, в холодную пустоту. Эта фамилия... Она знала эту фамилию. Она не могла её не знать.
— А что с ней случилось? — спросила Виктория, и голос её сел.
Старушка беспомощно посмотрела на мужа. Тот сжал трость так, что пальцы побелели, костяшки выступили отчётливо, болезненно.
— Верочку убили, — сказал он глухо.
Виктория молчала. Она смотрела на стариков, и перед глазами у неё плыло. Солнце, тени от клёнов, белые розы, конфеты на граните, и лицо девочки с фотографии.
— Простите меня... — выговорила она с трудом. — Я очень сочувствую вашему горю. Но кто? Кто мог убить ребёнка? Убийцу нашли?
Старушка покачала головой, и кружево шали дрогнуло.
— Дочка очень любила шоколадные конфеты. Кто дал ей ту самую, с ядом, мы теперь, наверное, не узнаем никогда.
Виктория сглотнула. Во рту было сухо, как в кабинете врача. Она слышала, как стучит кровь в висках. И спросила, почти не надеясь:
— А нет ли у вас с собой фотокарточки?
Старушка удивилась, но послушно открыла ридикюль, достала заламинированное фото.
— Вот она, наша деточка. За две недели до смерти ходили в ателье...
Виктория взяла фотографию. Смотрела долго. Кудрявая девочка с бантом улыбалась с карточки. Та самая улыбка. Те самые глаза. Она узнала её. Конечно, она её узнала. Эту девочку она знала шестьдесят лет назад.
Руки у Виктории задрожали. Наконец-то задрожали, как положено. Она подняла глаза на стариков и поняла, что эта встреча не случайна. Ничего не случайно. И диагноз сегодняшний — не случаен. И то, что она пришла именно сюда, именно сейчас, именно к ним.
— Я знала вашу дочь, — сказала она тихо. — Мы дружили. Мы с вами жили в одном дворе, в Рыбном переулке.
Старики смотрели на неё, не мигая. Старушка приоткрыла рот, но не сказала ничего.
Виктория перевела дыхание. Слова приходили трудно, но она знала, что должна их сказать. Сейчас. Или никогда.
— Я была тогда, когда Верочку... Вернее, той злосчастной конфетой угостили меня. А Верочка... В общем, я уступила ей, но я не знала... Не знала, что там яд. Это я дала ей ту конфету.
Старушка покачнулась, муж поддержал её под локоть, но сам смотрел на Викторию в упор, и взгляд его был страшен.
— Что было написано на фантике? — спросил он. И голос его дрогнул.
Виктория встретила его взгляд.
— «Южная ночь».
Она увидела, как старики переглянулись. В их глазах мелькнуло что-то, чему она не сразу нашла объяснение. Не гнев. Не ненависть. Что-то другое.
— Кто? — старушка шагнула к ней, схватила за руку. — Кто тебя угостил тогда? Прошу тебя, умоляю, не молчи! — Она застонала, и этот стон прозвучал так жутко среди тихих аллей, что Виктория вздрогнула.
— Это был мужичок из нашей коммуналки. Фесенко... Фамилия его была. Жена его, кажется, в универмаге работала, одевалась красиво.
Старушка смотрела на неё, и по щекам её текли слёзы, размазывая румяна.
— Но... ты ничего не сказала следователю? Почему?
Виктория опустила голову. Солнечный свет падал на гравий дорожки, на её туфли, на тень от старого клёна. Прошло шестьдесят лет, но она всё ещё слышала тот голос. Сиплый, злобный, пьяный. «Кому-нибудь вякнешь, порежу! И тебя, и мать твою-суку».
— Мама ругалась с Фесенко по поводу комнаты освободившейся, — сказала она глухо. — Там жил фронтовик, дядя Паша, и он умер. Его комната должна была нам отойти, потому что у нас по метражу была самая маленькая комнатка, и такая длинная, бестолковая, как пенал. Не то что у дяди Паши — большая и светлая. С балконом. Мы уже вещи сложили, чтобы перенести, и тут... Я так испугалась. Не за себя, за маму!
Она подняла глаза на стариков, и слёзы потекли по её лицу.
— Простите меня, если сможете! Я хотела пойти к следователю. Каждый день собиралась. Ну а потом... Убийца вашей дочери погиб. Смерть его была настолько ужасной, что тогда я впервые задумалась о том, что есть Бог на небе...
Отец Верочки сжал трость так, что она жалобно скрипнула.
— И как он...?
— Он был токарем, и его затянуло в станок. Хоронили в закрытом гробу. Это случилось в пятьдесят седьмом. Я запомнила, потому что был фестиваль Молодёжи и Студентов.
Старушка закрыла лицо руками. Плечи её тряслись. Муж обнял её, прижал к себе, но сам смотрел на Викторию, и взгляд его был уже не страшным. Другим.
— Почему же ты молчала всё это время? — спросил он тихо.
Виктория покачала головой.
— Я хотела забыть. Дети быстро забывают плохое. Мама вскоре вышла замуж за порядочного человека, и мы переехали на Динамо. Лишь один раз я вспомнила Верочку, когда мою дочку в её возрасте кто-то пытался угостить конфетой. У меня была истерика, и пришлось объяснять мужу, в чём дело. Он тогда сказал, что раз убийца мёртв, то и заявлять теперь бессмысленно...
Она замолчала, вытерла слёзы рукой. Потом посмотрела на них прямо.
— Но теперь я знаю, что всё имеет смысл. Сегодня я узнала, что жить мне осталось несколько месяцев. И теперь, когда я рассказала вам всё, мне стало намного легче...
Старушка отняла руки от лица. Глаза её были красные, тушь потекла, но она смотрела на Викторию не с ненавистью, а с жалостью. И вдруг шагнула к ней, обняла крепко, прижалась мокрой щекой к её плечу.
— Спасибо, — прошептала она. — Теперь и я, зная, что убийца нашей девочки наказан, могу умереть спокойно. А ты, деточка, ещё поживи. За твою жизнь уплачена слишком дорогая цена...
Она отстранилась, сняла с пальца старинное кольцо с тёмным камнем и взяла руку Виктории.
— Вот, возьми на память о Верочке.
Виктория отшатнулась.
— Что вы, я не могу... Я так виновата перед вами...
— Надень его. А время придёт — передай дочери. Дочка ведь у тебя?
— Да. Дочка... Любочка.
— Вот. Придёт время — Любочке подари. Это кольцо — реликвия. Оно принадлежало ещё моей прапрабабушке.
Виктория смотрела на кольцо на своей ладони. Тёплое от руки старушки. Камень тускло блестел в солнечных лучах.
Она подняла глаза, хотела сказать ещё что-то, но старики уже прощались. Старушка кивнула ей, муж приподнял шляпу. И они пошли по аллее медленно, поддерживая друг друга.
Виктория смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом. Потом перевела взгляд на могилу. Белые розы, конфеты, фотография девочки под стеклом. Верочка. Та самая Верочка, с которой они играли во дворе. Та самая Верочка, которой она отдала конфету.
Она постояла ещё немного, потом разжала ладонь, посмотрела на кольцо. Надела его на палец. Оно пришлось впору.
И пошла домой.
---
Дома пахло пирогами — соседка снизу опять пекла, запах поднимался по вентиляции. Виктория разулась, прошла в комнату, села на диван. Кольцо на пальце поблёскивало в свете настольной лампы.
Щёлкнул замок входной двери. Люба пришла.
— Мам, ты чего так рано? — спросила она из прихожей. — Я думала, ты позже. А что врач сказал?
Виктория встала, пошла навстречу. Люба стояла в дверях комнаты, ещё в куртке, с сумкой через плечо. Смотрела встревоженно.
Виктория подошла и обняла её. Крепко, как никогда. Люба замерла на секунду, потом обняла в ответ.
— Мам? Ты чего? — голос её дрогнул.
— Всё будет хорошо, доченька, — сказала Виктория в её плечо. — Всё будет хорошо.
Она чувствовала тепло дочери, слышала её дыхание. И впервые за этот долгий день почувствовала, что хочет жить. По-настоящему хочет. Бороться. За каждый день. За каждый час.
— Теперь я в этом уверена, — добавила она тихо, и Люба ничего не спросила больше. Просто стояла и гладила мать по спине, как в детстве мать гладила её.
Ночь прошла беспокойно. Виктория ворочалась, просыпалась, снова засыпала и видела странные обрывки снов: трамвай, который идёт по кругу, красный забор, девочку с бантом, протягивающую руку за конфетой. Под утро она провалилась в глубокий сон без сновидений, а проснулась от того, что Люба трясла её за плечо.
— Мам, вставай. Ты чего? Десятый час уже. Я на работу опоздаю, а ты даже не встаёшь.
Виктория открыла глаза. Солнце било в окно, в комнате было светло и пыльно — лучи пробивались сквозь шторы и рисовали на полу золотые полосы. Люба стояла над ней уже одетая, с сумкой, пахло от неё духами и утренним кофе.
— Встаю, встаю, — сказала Виктория и села на кровати. Голова была тяжёлой, будто не спала вовсе.
— Ты странная какая-то вчера была, — Люба присела на край кровати, всмотрелась в лицо матери. — Всё нормально? Что врач сказал-то?
Виктория отвела взгляд. Она знала, что этот разговор неизбежен, но не сегодня. Не сейчас. Ей нужно было время, чтобы понять, как сказать, нужно ли вообще говорить. Или просто прожить эти месяцы так, чтобы Люба ничего не узнала? Чтобы не мучилась?
— Всё нормально, доченька. Сказал, подлечиться надо, таблетки прописал. Возрастное, — она улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка вышла естественной. — Ты беги, а то опоздаешь.
Люба посмотрела с сомнением, но встала, поправила сумку.
— Точно нормально? Может, мне отпроситься?
— Точно. Беги.
Когда за дочерью захлопнулась дверь, Виктория долго сидела на кровати, глядя в одну точку. Потом подняла руку и посмотрела на кольцо. Оно было на месте. Значит, вчерашнее не приснилось.
Она встала, прошла на кухню, включила чайник. Села у окна, как вчера утром. Только теперь всё было иначе. Вчера она была одной женщиной, сегодня — другой. Вчера она боялась смерти. А сегодня? Сегодня она не знала, что чувствует.
Страх никуда не делся. Он сидел где-то в животе, холодный и тяжёлый. Но рядом с ним появилось что-то ещё. Облегчение? Нет, не то. Освобождение. Словно она шестьдесят лет тащила на себе мешок с камнями и только вчера сбросила его у могилы Верочки.
Виктория налила чай, сделала глоток. Мысли текли медленно, лениво, как вода в чайнике перед закипанием. Она думала о тех стариках. Как они теперь? Старушка, кажется, совсем больная. А он — с этой своей тростью с черепом. Странный набалдашник, но теперь Виктория понимала — наверное, это память о ком-то. О том же, о ком они оба помнили все эти годы.
Она вспомнила, как старушка сказала: «За твою жизнь уплачена слишком дорогая цена». Что это значило? Что она, Виктория, заплатила своим молчанием? Или что сама старушка заплатила чем-то за то, чтобы жить дальше?
Чай остыл. Виктория допила его залпом, поставила чашку в раковину и пошла одеваться. Она знала, куда пойдёт сегодня. Надо было найти тот дом. Рыбный переулок. Интересно, сохранился ли он? В центре столько всего понатащили, понастроили, старые дома сносят. Но может быть, ещё стоит.
Она оделась попроще, надела удобные туфли, взяла сумку. На пороге задержалась, оглянулась на квартиру. Светлая, чистая, уютная. Любина комната, её комната, кухня с новым гарнитуром. Всё нажито, всё заработано. И всё это останется Любе. И кольцо останется. Когда-нибудь.
Виктория закрыла дверь и спустилась вниз.
---
Рыбный переулок она нашла не сразу. В центре действительно многое изменилось: появились новые здания из стекла и бетона, старые названия переулков висели на новых домах, и казалось, что это просто имя, а не место. Но когда она свернула с шумного проспекта в тихий двор, сердце её дрогнуло.
Дом стоял. Тот самый, старый, пятиэтажный, с облупившейся штукатуркой и аркой, ведущей во двор. Виктория остановилась напротив, глядя на знакомые очертания. В этом доме она прожила первые десять лет своей жизни. Здесь умер дядя Паша. Здесь жил Фесенко с женой. Здесь играла во дворе с Верочкой.
Она медленно прошла под арку. Двор изменился — асфальт положили новый, качели поставили другие, но старые тополя стояли на месте. Те самые, под которыми они прятались в дождливую погоду, под которыми Верочка показывала ей фантики от конфет.
Виктория села на скамейку, ту самую, вернее, новую, поставленную на старое место. Посмотрела на окна. Где была их комната? На втором этаже, окна во двор. Сейчас там чужие люди, чужая жизнь. А напротив — окна Фесенко. Третий этаж, тоже во двор.
Она закрыла глаза, и прошлое нахлынуло.
Осень пятьдесят пятого. Вике десять лет, она идёт из школы домой. На ней коричневое форменное платье, фартук чёрный, в портфеле — учебники и тетрадки. Во дворе уже пахнет прелыми листьями, и тополя роняют жёлтые листья на скамейки.
Мама встречает её на пороге, лицо у мамы расстроенное.
— Дядя Паша умер, — говорит она. — Царствие небесное.
Вика кивает. Дядя Паша — старый фронтовик без ноги, живёт в самой большой комнате, с балконом. Он всегда давал им с Верочкой леденцы, когда встречал во дворе. Хороший дядя Паша.
— Комната теперь освободилась, — продолжает мама шёпотом. — Будем хлопотать, чтобы нам дали. У нас же самая маленькая, сам знаешь. Если повезёт, переедем.
Вика не очень понимает, что значит «хлопотать», но чувствует мамину тревогу. В коммуналке и так тесно, а комната дяди Паши — мечта. Большая, светлая, с балконом, выходящим во двор. Там можно будет поставить письменный стол у окна, и Вика будет делать уроки и смотреть на улицу.
Проходит несколько дней. Мама ходит куда-то, говорит с кем-то, возвращается то злая, то надеющаяся. Соседи тоже ходят. Фесенко, который живёт этажом выше, всё время крутится около той комнаты, заглядывает в замочную скважину. Жена его, красивая, нарядная, в универмаге работает, ходит мимо с таким видом, будто комната уже её.
— Не бывать этому, — говорит мама вечером. — Мы первые в очереди. По метражу у нас самое маленькое жильё, нам по закону положено.
Вика слушает и радуется. Значит, скоро у неё будет своя комната. Не угол, а настоящая комната с балконом.
Однажды, возвращаясь из школы, она встречает во дворе Фесенко. Он стоит у подъезда, курит, смотрит на неё как-то странно. Потом подзывает:
— Эй, Виктория, иди сюда.
Она подходит. Фесенко улыбается, но улыбка у него нехорошая, прилипчивая.
— Что, мать твоя комнату дяди Паши хочет забрать?
Вика молчит. Она знает, что мама не хочет ничего забирать, просто ей положено.
— Скажи матери своей, — Фесенко наклоняется к ней, и от него пахнет табаком и чем-то ещё, противным, — чтоб не лезла не в своё дело. Не по вашим зубам эта комната. Поняла?
Вика кивает, потому что боится. Фесенко большой, толстый, глаза у него злые. Она отходит и бежит домой, но маме ничего не говорит.
А через несколько дней происходит то, что случилось.
Вика стоит во дворе с Верочкой. Верочка в новом платьице, с бантом в кудрявых волосах, улыбается. Они собирают листья в букет, когда из подъезда выходит Фесенко. Он подходит к ним, и Вика сжимается от страха.
— Девчонки, — говорит он ласково, — а я вам гостинец принёс.
Он достаёт из кармана конфету в ярком фантике. «Южная ночь» — написано на обёртке. Видит такие конфеты редко — дорогие, шоколадные, с начинкой.
— Держи, — он протягивает конфету Вике. — Угощайся.
Вика берёт конфету. Фесенко смотрит на неё, улыбается, и от этой улыбки холодок бежит по спине.
— Только никому не говори, что я дал, — добавляет он тихо. — А то все просить будут. Съешь сама, ладно?
Вика кивает. Фесенко уходит, а она стоит и смотрит на конфету. Фантик блестит на солнце, переливается. Рядом Верочка смотрит тоже.
— Ой, какая красивая, — говорит Верочка. — А можно мне? Я такие очень люблю.
Вика колеблется. Конфета одна. Фесенко сказал съесть самой. Но Верочка смотрит такими глазами, и они же подруги, и Верочка всегда делится.
— На, — говорит Вика и протягивает конфету. — Ешь.
Верочка берёт, разворачивает фантик, кладёт конфету в рот. Жуёт, улыбается.
— Вкусно, — говорит она. — Спасибо.
А через час Верочке стало плохо. Прямо во дворе, на глазах у всех. Она упала, её рвало, она кричала и плакала. Приехала скорая, увезла. А вечером пришла соседка и сказала маме шёпотом: «Верочка умерла. Отравилась чем-то».
Вика сидела в углу комнаты и смотрела в одну точку. Она не плакала. Она не могла. Она только сжимала в руке фантик от конфеты — тот самый, который Верочка бросила на землю, а Вика подобрала и спрятала в карман.
Ночью, когда мама уснула, кто-то постучал в дверь. Вика встала, подошла. За дверью стоял Фесенко. Он вошёл в коридор, наклонился к ней и зашипел:
— Молчи. Никому ни слова. Я знаю, что ты отдала конфету этой дуре. Если кому-нибудь вякнешь — порежу. И тебя, и мать твою суку. Поняла?
Вика кивнула. Она не могла дышать от страха. Фесенко ушёл, а она стояла в тёмном коридоре и дрожала.
Утром мама пошла к следователю — её вызывали как свидетельницу. Она ничего не знала про конфету, говорила только про комнату, про ссоры с Фесенко. Вика молчала. Она хотела рассказать, каждый день хотела. Но вспоминала его глаза, его слова — и язык прилипал к нёбу.
А потом пришли похороны. Верочку хоронили на том самом кладбище, где Виктория была вчера. Она не пошла — мама не взяла, сказала, маленькая ещё, не надо. И Вика сидела дома, смотрела в окно и думала, что Верочка теперь там, под землёй, из-за неё.
Фесенко погиб через два года, в пятьдесят седьмом. На заводе, где работал токарем, его затянуло в станок. Говорили, что хоронили в закрытом гробу. Вика тогда уже жила на Динамо — мама вышла замуж, и они переехали. Она услышала эту новость случайно, от бывшей соседки, которая встретилась на рынке. И почувствовала только одно: облегчение. Теперь можно молчать вечно — убийца мёртв.
Она выбросила фантик от конфеты, который все эти годы хранил под подкладкой портфеля. И постаралась забыть.
Виктория открыла глаза. Она сидела на скамейке в том же дворе, и солнце уже перевалило за полдень. Мимо прошла женщина с коляской, громко разговаривая по телефону. Из подъезда выскочил мальчишка с мячом, за ним второй. Жизнь продолжалась.
Она посмотрела на свои руки. Кольцо поблёскивало на пальце. Тёмный камень, старинная оправа. Сколько же лет этому кольцу? Сколько поколений женщин носили его? И вот теперь оно у неё.
Виктория встала и медленно пошла к подъезду. Тому самому, где жил Фесенко. Подъездная дверь была новая, железная, с кодовым замком. Рядом висела табличка с номерами квартир. Третий этаж, квартира восемнадцать. Она набрала код наугад, но дверь не открылась.
Из подъезда вышла старушка с сумкой на колёсиках. Виктория посторонилась, пропуская, и спросила:
— Извините, а вы давно здесь живёте?
Старушка остановилась, оглядела её с ног до головы.
— Да уж пятьдесят лет. А что?
— Я здесь в детстве жила, в пятьдесят пятом. Хотела спросить про одну квартиру, восемнадцатую. Кто там сейчас живёт?
Старушка поджала губы.
— В восемнадцатой? Квартира коммунальная была. Потом расселили. А вы кого ищете?
— Фамилию Фесенко помните?
— Фесенко? — старушка задумалась. — Был такой, кажется. Токарь. Давно умер, ещё в пятидесятых. Жена его потом одна жила, но тоже уж лет тридцать как нет. А вам зачем?
— Да так, — Виктория улыбнулась. — Просто память. Спасибо.
Она отошла от подъезда и снова села на скамейку. Солнце грело почти по-летнему, и в этом тепле было что-то нереальное, словно время остановилось. Она просидела так, наверное, с час, глядя на игру детей, на тополя, роняющие жёлтые листья, на окна, за которыми когда-то кипела её детская жизнь.
Потом встала и пошла к выходу из двора. В арке оглянулась. Дом стоял, тёплый в лучах закатного солнца, и казалось, что ничего не изменилось. Что сейчас из подъезда выбежит Верочка в своём платьице с бантом, и они пойдут собирать листья.
Но Верочка не выбежала.
Виктория вышла на улицу и побрела к остановке. В голове было пусто и чисто, как после хорошей уборки. Она рассказала старикам правду. Она побывала в том дворе. Осталось только одно — сходить к следователю? Нет, поздно. Все умерли. Убийца мёртв, жертва мертва, свидетели мертвы. Осталась только она, старая женщина с кольцом на пальце и смертельным диагнозом в кармане.
Вечером она вернулась домой, разогрела ужин, дождалась Любу. Люба пришла усталая, бросила сумку в прихожей, упала на диван.
— Мам, я так вымоталась. Этот отчёт, сил нет.
Виктория села рядом, погладила дочь по голове.
— Устала — отдохни. Я ужин согрела.
— Спасибо, — Люба закрыла глаза. Потом открыла и посмотрела на мать. — Мам, а что у тебя с лицом? Ты какая-то... другая сегодня.
— Другая? — Виктория удивилась. — Какая?
— Спокойная. Будто что-то решила. Случилось что?
Виктория помолчала. Потом сказала:
— Ничего не случилось, доченька. Просто я поняла одну вещь.
— Какую?
— Что жизнь — она длинная. И в ней всё важно. Каждая мелочь. Каждое слово. Каждое молчание.
Люба смотрела на неё, не понимая.
— Ты о чём?
— Так, о своём. Иди ешь, а то остынет.
Люба встала, пошла на кухню. А Виктория осталась сидеть на диване, глядя на кольцо.
---
Ночью ей снова снилась Верочка. Она стояла в том дворе, под тополями, и улыбалась. Только теперь на ней было не платьице с бантом, а взрослое платье, и волосы убраны по-взрослому. И она протягивала руку и говорила: «Спасибо».
Виктория проснулась от собственного всхлипа. Подушка была мокрая от слёз. Она лежала в темноте и смотрела в потолок. В груди было тепло и больно одновременно.
«Спасибо», — сказала Верочка во сне.
За что? За то, что она рассказала правду через шестьдесят лет? За то, что не сказала тогда, когда можно было? Или за то, что помнила всё это время?
Виктория повернулась на бок, поджала ноги к животу. Ей стало холодно, хотя в комнате было тепло. Она накрылась одеялом с головой и пролежала так до утра, без снов, просто в темноте, слушая, как стучит сердце.
Утром она встала с твёрдым решением. Она будет жить. Сколько отпущено — столько и будет. Но эти дни она проживёт не просто так. Она найдёт способ сказать Любе всё. Не про Верочку — про это, может быть, и не надо, незачем грузить дочь чужим горем. А про то, что она, Виктория, любит её. Что гордится ею. Что каждая минута рядом с ней — счастье.
Она подошла к окну, раздвинула шторы. Солнце вставало над городом, золотило верхушки домов, зажигало стёкла окон. Красиво.
— Спасибо, — сказала она вслух неизвестно кому. — За всё спасибо.
Утро началось с запаха блинов. Виктория встала рано, когда Люба ещё спала, и тихонько прошла на кухню. Достала миску, разбила яйца, насыпала муки. Руки делали привычное дело сами, а мысли были где-то далеко — там, во вчерашнем сне, где Верочка сказала спасибо.
Блины шипели на сковородке, подрумянивались, складывались стопкой на тарелку. Виктория работала молча, не включая радио, не слушая новости. Тишина была ей сейчас нужна, как воздух.
Люба появилась на пороге кухни заспанная, в длинной футболке, с взлохмаченными волосами.
— Мам, ты чего так рано? Блины? Почувствовала запах, думала, сплю.
— Мойся давай, пока горячие, — Виктория улыбнулась. — И варенье вчерашнее достань, клубничное.
Люба подошла, обняла её со спины, уткнулась носом в плечо.
— Мам, ты у меня самая лучшая.
— Иди уже, — Виктория легонько шлёпнула её по руке. — Разнежилась.
За завтраком Люба смотрела на неё внимательно, жевала блин и молчала. Потом отложила вилку.
— Мам, давай серьёзно. Что тебе врач сказал? Я же вижу, что-то не так. Ты вчера пришла поздно, сегодня блины печёшь ни свет ни заря. И кольцо это... Откуда оно?
Виктория опустила глаза. Кольцо на пальце блеснуло в утреннем свете.
— Кольцо мне одна женщина подарила, — сказала она тихо. — Очень добрая женщина. А врач... Врач сказал, что мне надо лечиться. И я буду лечиться. Обещаю тебе.
Люба смотрела недоверчиво.
— А почему ты тогда вчера такая была? Когда обняла меня и сказала, что всё будет хорошо?
— Потому что так и есть, — Виктория встретила её взгляд. — Всё будет хорошо. Я решила бороться, Люба. По-настоящему. За каждый день.
Люба помолчала, потом кивнула.
— Ладно. Но если что — ты мне говори. Я с тобой.
— Знаю, доченька. Ешь давай.
После завтрака Люба ушла в институт, а Виктория убрала со стола и долго стояла у окна. Она думала о том, что сказала дочери. Лечиться. Она действительно пойдёт к врачам, будет пить таблетки, делать уколы. Всё, что скажут. Потому что теперь ей есть зачем жить.
Она сняла трубку и записалась на приём к онкологу — тому самому молодому доктору. На послезавтра.
---
Следующие дни пролетели быстро. Виктория ходила по врачам, сдавала анализы, получала рецепты. Доктор удивлялся её настрою — многие пациенты впадают в отчаяние, а эта женщина, напротив, словно обрела второе дыхание.
— Вы молодец, Виктория Сергеевна, — сказал он на очередном приёме. — Такой настрой — половина успеха. Хотя прогнозы, сами понимаете...
— Понимаю, — ответила она спокойно. — Но пока я жива, я живу.
Доктор кивнул и выписал новые лекарства.
Дома Виктория достала старую тетрадь и начала записывать. Сначала просто воспоминания — как они жили в коммуналке, как ходили с Верочкой в кино, как дядя Паша давал леденцы. Потом стала записывать рецепты — мамины, бабушкины, свои. Чтобы Любе осталось. Чтобы знала, как печь те самые пирожки, которые любил папа, как солить грибы, как варить варенье.
Однажды Люба застала её за этим занятием.
— Мам, что это?
— Поваренная книга, — улыбнулась Виктория. — Для тебя. Я тут всё записываю, чтобы ты не забыла, как что готовить.
Люба взяла тетрадь, полистала. На глаза попались не только рецепты — между страницами были вложены старые фотографии, вырезки из газет, засушенные цветы.
— Мам, это же целая история семьи.
— История, — согласилась Виктория. — Твоя история. Ты должна знать, откуда ты.
Люба села рядом, и они вместе листали тетрадь. Виктория показывала фотографии своих родителей, рассказывала, кто есть кто. О Верочке она не говорила. Не время.
А по ночам ей снились сны. Верочка приходила часто. Иногда маленькая, в том самом платьице с бантом. Иногда взрослая, какой могла бы стать. И всегда улыбалась.
---
Шли недели. Виктория привыкла к новому ритму жизни: утром провожает Любу, потом дела по дому, потом врачи, потом снова дом, ужин, разговоры с дочерью. Она старалась не думать о том, сколько осталось. Жила сегодняшним днём.
Однажды, перебирая старые вещи на антресолях, она нашла коробку с мамиными безделушками. Там были старые брошки, пуговицы, открытки. И вдруг среди всего этого она увидела фантик. Пожелтевший, выцветший, с едва различимой надписью «Южная ночь».
Виктория замерла. Она не помнила, как этот фантик оказался здесь. Ведь она выбросила его тогда, в пятьдесят седьмом. Или не выбросила? Или мама нашла и сохранила, не зная, что это?
Она взяла фантик дрожащими руками. Бумага была хрупкой, грозила рассыпаться. Виктория долго смотрела на него, а потом спрятала в ту самую тетрадь, между страницами с рецептами. Пусть будет. Память.
В тот же вечер она рассказала Любе про Верочку.
Они сидели на кухне, пили чай. За окном шумел дождь, первый осенний ливень. Люба что-то рассказывала про институт, про своего молодого человека, про планы на выходные. Виктория слушала и вдруг перебила:
— Люба, я должна тебе кое-что рассказать. Это долгая история. Ты только не перебивай, ладно?
Люба удивлённо посмотрела на неё, но кивнула.
И Виктория рассказала. Всё. Про коммуналку, про комнату дяди Паши, про Фесенко, про конфету, про Верочку. Про то, как молчала шестьдесят лет. Про встречу на кладбище. Про стариков. Про кольцо.
Когда она закончила, Люба долго молчала. Потом встала, подошла к матери и обняла её.
— Мамочка, как ты это всё носила в себе? Шестьдесят лет...
— Носила, — Виктория прижалась к дочери. — А теперь легче. Ты не осуждаешь меня?
— Кого осуждать? Девочку, которую напугал убийца? — Люба отстранилась, посмотрела в глаза. — Ты сама ребёнком была. Ты не знала, что там яд. А этот гад... Хорошо, что его наказали.
— Но я могла бы сказать тогда. И следователи нашли бы его раньше. И старики не мучились бы полвека.
— Могла бы, — согласилась Люба. — Но ты испугалась. Ты за маму испугалась. А потом он умер. И ты решила забыть. Это не оправдание, но это объяснение. И ты пришла к ним и сказала правду. Это главное.
Виктория смотрела на дочь и видела в ней себя — ту себя, какой могла бы стать, если бы не та история. Умную, добрую, понимающую.
— Спасибо тебе, доченька.
— За что?
— Что ты у меня есть.
Люба улыбнулась и снова обняла её.
---
Приближался день рождения Верочки. Виктория узнала дату ещё тогда, на кладбище — двадцать пятое октября. Она решила, что обязательно пойдёт.
Утром двадцать пятого она встала, оделась потеплее — осень уже вступила в свои права, дул холодный ветер — и поехала на кладбище. Купила по дороге белые розы, такие же, как тогда у стариков, и конфеты «Белочка».
На кладбище было пустынно. Бабье лето кончилось, небо затянуло серыми тучами, ветер гнал по аллеям мокрые листья. Виктория шла знакомой дорогой и думала о том, увидит ли стариков.
Она увидела.
У могилы Верочки стоял только отец. Он был один, без жены, и Виктория сразу поняла почему. Старик сильно сдал за этот месяц: сгорбился, осунулся, костюм висел на нём мешком. Трость с серебряным набалдашником была при нём, он опирался на неё обеими руками, глядя на памятник.
Рядом с могилой Верочки появилось свежее захоронение. Такой же гранит, такая же фотография под стеклом. Галя. Галина. Годы рождения и смерти. И надпись: «Любимой жене и матери».
Виктория подошла тихо, остановилась за спиной старика. Он не оборачивался. Тогда она обошла его и встала рядом, положила цветы и конфеты на гранит.
— Я пришла, — сказала она тихо. — Как вы просили.
Старик медленно повернул голову. Глаза у него были красные, но сухие. Видно, все слёзы уже выплаканы.
— Спасибо, дочка, — сказал он хрипло. — Галя теперь с Верочкой. Вместе.
Виктория смотрела на два памятника, стоящие рядом. Мать и дочь. Теперь навеки вместе.
— Когда? — спросила она.
— Третьего дня похоронили. У неё сердце было слабое. А как мы с тобой поговорили, она вроде успокоилась. Говорила: «Теперь знаю, что нашу девочку не забыли, что убийца наказан. Можно и уходить». Вот и ушла.
— Простите, — выдохнула Виктория. — Если бы я раньше...
— Не надо, — перебил старик. — Что уж теперь. Ты пришла — и то хорошо. Галя перед смертью про тебя вспоминала. Говорила: «Дай ей Бог здоровья. Долго молчала, а совесть всё равно привела». Так что ты не вини себя. Живи.
Виктория молчала, смотрела на фотографию Верочки. Девочка с бантом улыбалась с гранита, как шестьдесят лет назад.
— Я памятник заказала, — сказал вдруг старик. — На двоих. Для меня и для Гали. Верочка одна, а мы теперь с ней. Видишь?
Он показал на гранитную плиту, где под фамилией было высечено три имени: Верочки, Галины и Аркадия. Третье место пока пустовало, но имя уже было.
— Я скоро буду с ними, — пояснил он, поймав её взгляд. — Дело недолгое.
— Ну что вы говорите, — Виктория хотела сказать что-то ободряющее, но слова застряли в горле. Она понимала, что старик прав. Ему незачем больше жить. Все, кого он любил, ушли. Осталась только память.
Они постояли молча. Ветер шевелил седые волосы старика, срывал последние листья с клёнов. Виктория зябко поёжилась.
— Вы уж, навещайте нас иногда, — сказал старик, и на лице его появилось подобие улыбки. — Нас теперь тут трое. Приходите, когда сможете. Не одна же Галя будет цветы носить.
— Буду, — пообещала Виктория. — Обязательно буду.
Старик кивнул, поправил шляпу, медленно повернулся и побрёл к выходу. Трость его мерно постукивала по гравию. Виктория смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом аллеи.
Оставшись одна, она присела на корточки перед могилой, поправила розы, положила конфеты аккуратнее.
— Здравствуй, Верочка, — сказала она шёпотом. — Это я, Вика. Помнишь меня? Я пришла. Прости меня, если можешь.
Слёзы потекли по щекам. Она не вытирала их, дала им течь.
— Я всю жизнь тебя помнила. Каждый день. Даже когда хотела забыть — не получалось. Ты всегда со мной была. И вот теперь я здесь. И Галя твоя здесь. А папа... папа скоро придёт.
Она помолчала, потом достала из кармана тот самый старый фантик, который нашла на антресолях. Положила его рядом с конфетами.
— Это от той конфеты. Я его всё время хранила, сама не знала зачем. А теперь знаю. Пусть здесь лежит. На память.
Ветер шевельнул фантик, но не унёс. Тот остался лежать на граните, пожелтевший, выцветший, но всё ещё хранящий следы яркого когда-то рисунка.
Виктория встала, перекрестилась на могилы и медленно пошла к выходу. На душе было тихо и светло, как в храме после исповеди.
---
Дома она застала Любу. Дочь сидела на кухне с книгой, пила чай. Увидев мать, вскочила.
— Мам, ты где была? Я звонила, звонила — ты трубку не брала.
— На кладбище ездила, — Виктория разулась, повесила пальто. — К Верочке.
Люба подошла, взяла её за руку.
— Замёрзла вся. Иди грейся. Я чайник поставлю.
Они сели на кухне. За окном стемнело, зажглись фонари. Люба налила чай, пододвинула варенье.
— Расскажешь?
Виктория кивнула и рассказала про сегодняшнюю встречу, про памятник с тремя именами, про слова старика.
— Бедный дедушка, — вздохнула Люба. — Один остался. Скоро и сам уйдёт.
— Он не один, — возразила Виктория. — У него там они. Ждут.
— Ты веришь в это? — Люба посмотрела на неё с любопытством.
— Не знаю, — честно ответила Виктория. — Раньше не верила. А теперь... Когда столько всего случилось, начинаешь думать, что не просто так всё. Что есть какой-то смысл.
Она помолчала, потом улыбнулась.
— Ты знаешь, я ведь до того дня, как диагноз узнала, совсем по-другому жила. Суетилась, переживала по пустякам, обижалась на людей. А сейчас... Сейчас каждый день как подарок.
— Мам, — Люба накрыла её ладонь своей, — а что врачи говорят? Как у тебя дела?
— По-разному, — Виктория пожала плечами. — То лучше, то хуже. Но я держусь. И буду держаться. Мне ещё тебя замуж выдавать, внуков нянчить.
— Вот это правильно, — улыбнулась Люба. — Замуж я, кстати, может, и вправду скоро выйду.
Виктория оживилась:
— Что? За кого? Тот мальчик, про которого ты рассказывала?
— Он самый. Мы вчера говорили... В общем, он предложил. Я ещё не согласилась, думаю.
— Люба! — Виктория вскочила, обняла дочь. — Какая же ты у меня молодец! А покажешь его? Когда познакомишь?
— Познакомлю, мам. Скоро. Обещаю.
Они сидели на кухне допоздна, болтали, смеялись, строили планы. И Виктория чувствовала, как внутри разливается тепло. Жизнь продолжается. Несмотря ни на что.
---
В ту ночь ей снова приснилась Верочка. Они стояли во дворе под тополями, и Верочка была живая, настоящая, в том самом платьице. Только теперь она не улыбалась, а говорила серьёзно:
— Ты не виновата. Ты не знала. Иди и живи. За нас обеих.
Виктория проснулась с мокрым лицом, но на душе было легко. Она посмотрела на кольцо на пальце, на тёмный камень, поблёскивающий в лунном свете, и улыбнулась.
— Спасибо тебе, Верочка. Я постараюсь.
Утром она встала с новыми силами. Впереди был ещё один день. И она проживёт его так, чтобы не жалеть. Чтобы каждый час был наполнен любовью, теплом, заботой. Ради себя. Ради Любы. Ради Верочки, которая теперь всегда будет с ней.
Зима в тот год выдалась снежная. Снег падал крупными хлопьями, засыпал улицы, машины, скамейки в парках. Виктория стояла у окна и смотрела, как дворник расчищает дорожку к подъезду. Дворник был молодой, старательный, махал лопатой так, что пар от него шёл столбом.
— Мам, ты чего не одета? — Люба заглянула в комнату. — Холодно же от окна.
— Любуюсь, — Виктория обернулась. — Красиво как. В детстве я очень любила снег. Мы с Верочкой всегда снеговиков лепили во дворе.
Она говорила о Верочке теперь спокойно, без той надрывной боли, что была сначала. Имя подруги вошло в их с Любой разговоры естественно, будто Верочка всегда была частью их семьи.
— Пойдём чай пить, — позвала Люба. — Я пирог испекла. По твоему рецепту.
На кухне пахло корицей и яблоками. Пирог лежал на блюде румяный, аппетитный. Виктория села на своё место, отломила кусочек, попробовала.
— Хорошо получилось. Даже лучше, чем у меня.
— Врёшь, — Люба довольно улыбнулась. — Но приятно.
Они пили чай, и за окном медленно кружился снег. Виктория смотрела на дочь и думала о том, как быстро летит время. Кажется, только вчера Люба была маленькой, бегала в школу с бантами, а теперь — взрослая девушка, скоро замуж.
Молодого человека Любиного звали Сергей. Виктория познакомилась с ним месяц назад, и он ей понравился сразу. Спокойный, внимательный, смотрел на Любу с такой нежностью, что сразу было видно — любит. Работал Сергей программистом, но Виктория в этом ничего не понимала, главное — человек хороший.
— Мам, мы с Серёжей хотим пожениться в мае, — сказала Люба, отставляя чашку. — Ты как?
— В мае? — Виктория задумалась. — Хорошо. Тепло уже будет, зелень. Красиво.
— Ты придешь? — Люба посмотрела на неё с тревогой.
— Глупенькая, — Виктория улыбнулась. — Конечно, приду. Я же мать. Куда ж я денусь.
Люба облегчённо вздохнула. Она знала, что у матери бывают плохие дни, когда сил почти нет, но Виктория никогда не жаловалась. Вставала, делала дела, улыбалась. Врачи говорили, что течение болезни удалось замедлить, но не остановить. Виктория понимала это и принимала.
— Давай платье выбирать, — предложила она. — Сходим в салон, посмотрим. Я тебе помогу.
— Правда? — Люба обрадовалась. — А тебе не тяжело будет? Долго ходить?
— Справлюсь. Не переживай.
---
Свадьба была в мае, как и хотели. День выдался солнечный, тёплый. Виктория надела светлое платье, которое купила специально для этого дня, и кольцо Верочкиной матери — оно теперь всегда было с ней.
В загсе она стояла чуть поодаль, но так, чтобы хорошо видеть дочь. Люба была невероятно красива в белом платье, с фатой, с цветами в руках. Сергей рядом с ней — высокий, подтянутый, в строгом костюме. Они смотрели друг на друга, и казалось, что вокруг никого нет, только они двое.
Виктория смахнула слезу. Хорошо. Всё хорошо.
После загса был ресторан, тосты, танцы. Виктория сидела за столиком вместе с родственниками Сергея, знакомилась, разговаривала. Ей было легко и радостно, хотя к вечеру она очень устала.
— Мам, ты как? — Люба подбежала к ней, сияющая, с бокалом в руке.
— Я замечательно, доченька. Иди, танцуй. Я посижу, отдохну немного.
Люба убежала, а Виктория осталась одна за столиком. Смотрела на танцующих, на молодых, на счастливые лица гостей и думала о том, что жизнь — удивительная штука. Сколько в ней было боли, страха, потерь, но сколько и радости. И эта радость — сейчас, здесь, в этом зале — она стоит всего.
Поздно вечером, когда гости разошлись, а молодые уехали, Виктория вернулась домой. В квартире было тихо и пусто. Она прошла в комнату Любы, постояла на пороге. На столе ещё лежала фата, брошенная второпях. Виктория взяла её в руки, погладила тонкое кружево.
— Счастья тебе, доченька, — прошептала она. — Большого, настоящего счастья.
Она положила фату на место, вышла из комнаты и закрыла дверь.
---
Лето пролетело быстро. Люба с Сергеем снимали квартиру недалеко, приезжали часто, звали к себе. Виктория иногда оставалась у них на ночь, чтобы не ездить поздно, и это было хорошо. Она видела, как они живут, как любят друг друга, и на душе у неё было спокойно.
В августе Люба сообщила радостную новость — она ждёт ребёнка.
— Бабушкой станешь, — сказала она, смеясь и плача одновременно.
Виктория обняла её, прижала к себе.
— Я так рада, доченька. Так рада.
Всю осень она готовилась к рождению внука или внучки. Вязала крошечные носочки, шила распашонки, покупала детские книжки. Люба смеялась:
— Мам, ещё рано, он только через пять месяцев родится.
— Пусть, — отвечала Виктория. — Пусть всё готово будет.
Она чувствовала, что силы уходят. Не быстро, но постепенно. Иногда по утрам было трудно встать, иногда кружилась голова. Но она не жаловалась. Она жила. Каждый день.
Кольцо на пальце стало для неё оберегом. Она смотрела на тёмный камень и думала о тех женщинах, что носили его до неё. О прапрабабушке Верочкиной матери, о ней самой, о Верочке, которая могла бы носить это кольцо, если бы осталась жива. Теперь оно будет Любе, а потом её ребёнку. Круг жизни продолжался.
В ноябре, в день рождения Верочки, Виктория снова поехала на кладбище. Было холодно, пасмурно, но снег ещё не выпал. Она купила розы — белые и бордовые — и конфеты, как всегда.
На кладбище было пустынно. Только редкие фигуры мелькали среди памятников. Виктория медленно прошла по знакомой аллее и остановилась у знакомой могилы.
Памятник стоял на месте. На граните было высечено три имени: Верочка, Галина, Аркадий. И три даты. Третья дата была совсем свежая — этот год, октябрь.
Виктория замерла. Она не знала, что старик умер. Не знала, но почему-то не удивилась. Он сказал тогда: «Я скоро буду с ними». Вот и пришло его время.
Она положила цветы, конфеты. Постояла, глядя на фотографии. Верочка — девочка с бантом. Галя — пожилая женщина в кружевной шали. Аркадий — благообразный старик в шляпе. Все вместе. Все рядом.
— Здравствуйте, — сказала Виктория тихо. — Я пришла. Как обещала.
Ветер шевелил её волосы, трепал полы пальто. Она стояла и говорила с ними, как с живыми. Рассказывала про Любу, про свадьбу, про будущего внука. Про то, как кольцо теперь всегда с ней.
— Спасибо вам, — сказала она под конец. — За всё спасибо. За то, что простили. За то, что научили меня жить дальше. Я теперь знаю, что самое главное — это не бояться. Ни смерти, ни жизни. Главное — любить.
Она перекрестилась на памятник и пошла к выходу. Уже у ворот оглянулась. Кладбище лежало в серых сумерках, старые клёны тянули голые ветки к небу, и где-то там, в глубине, остались они — Верочка, Галя, Аркадий. Вместе. Навсегда.
---
Дома её ждала Люба. Сидела на кухне, пила чай, и лицо у неё было встревоженное.
— Мам, ты где была? Я звонила, звонила.
— На кладбище ездила. К Верочке.
Люба вздохнула.
— Я так и подумала. Мам, ну хотя бы трубку брала. Я же волнуюсь.
— Прости, доченька. Там связи нет, ты же знаешь.
Люба налила ей чай, подвинула пирожки.
— Ешь давай. Замёрзла небось.
Виктория села, отхлебнула горячий чай. Посмотрела на дочь.
— А знаешь, там теперь и они оба. Галя и Аркадий. Памятник уже с тремя именами.
Люба помолчала.
— Значит, дедушка тоже умер.
— Да. В октябре, видно. Я не знала. Но он говорил тогда, что скоро будет с ними. Вот и...
— Царствие небесное, — перекрестилась Люба. — Хорошие были старики. Жалко их.
— Они теперь вместе, — сказала Виктория. — Это главное.
Они сидели молча, каждая думала о своём. Потом Люба встала, подошла к матери, обняла.
— Мам, ты только не уходи пока. Ладно? Я без тебя не справлюсь.
— Глупенькая, — Виктория погладила её по голове. — Ты со всем справишься. Ты сильная. И Серёжа у тебя хороший. И ребёнок будет. А я... Я буду с вами. Всегда. Как Верочка со мной.
Люба прижалась крепче.
— Я люблю тебя, мама.
— И я тебя, доченька. Очень люблю.
---
Ребёнок родился в январе, в сильные морозы. Мальчик. Три килограмма двести, пятьдесят два сантиметра. Здоровый, крикливый, с тёмными волосиками.
Люба назвала его Аркадием. В честь дедушки.
Когда Виктория впервые взяла внука на руки, у неё задрожали руки. Такой маленький, тёплый, живой комочек. Он сопел, чмокал губами, искал грудь. И в этом крошечном существе было столько жизни, что дух захватывало.
— Здравствуй, Аркаша, — прошептала Виктория. — Я твоя бабушка.
Малыш открыл глаза на секунду, глянул мутным взглядом и снова закрыл. Виктория улыбнулась сквозь слёзы.
— Мам, ты чего плачешь? — Люба смотрела на неё встревоженно.
— От счастья, доченька. Просто от счастья.
Она передала ребёнка Любе и долго смотрела, как дочь кормит его, как поправляет пелёнку, как разговаривает с ним тихим голосом. Всё правильно. Всё идёт своим чередом.
Вечером, когда Люба с Сергеем уехали домой, Виктория достала тетрадь с рецептами. На чистой странице написала: «Для Аркадия. От бабушки». И начала записывать — всё, что знала о своей семье. Про свою маму, про бабушку, про дядю Пашу. Про Верочку. Про то, как они дружили во дворе. Про ту страшную осень и про встречу на кладбище через шестьдесят лет.
Она писала долго, до глубокой ночи. Перо скрипело по бумаге, рука уставала, но она не останавливалась. Это должно остаться. Это должно быть у Аркадия, когда он вырастет. Чтобы знал. Чтобы помнил.
Закончив, она перечитала написанное и задумалась. Потом сняла с пальца кольцо и положила его между страниц, туда, где был рассказ о Верочке. Нет, рано ещё. Пусть пока побудет у неё. А когда придёт время — Люба передаст.
Она снова надела кольцо на палец и легла спать.
---
В ту ночь ей снова приснилась Верочка. Они стояли на кладбище, у того самого памятника, где теперь три имени. Верочка была взрослая, с добрым лицом и тёплыми глазами.
— Ты молодец, — сказала она. — Ты всё правильно сделала. Я горжусь тобой.
— Я просто жила, — ответила Виктория. — Как умела.
— Это и есть главное, — улыбнулась Верочка. — Жить. Любить. Помнить. А мы будем ждать. Когда придёт твоё время — встретим.
— Скоро уже? — спросила Виктория.
— Не торопись, — покачала головой Верочка. — Ты ещё нужна. Аркадию нужна. Любе. Поживи ещё. Мы подождём.
Виктория проснулась с ощущением тепла в груди. За окном было темно, но она знала — скоро утро. Начнётся новый день. И она проживёт его.
Она повернулась на бок, посмотрела на кольцо. Тёмный камень тускло блестел в свете уличного фонаря.
— Спасибо тебе, Верочка, — прошептала Виктория. — Я буду жить.
За стеной тикали часы. Время шло. Жизнь продолжалась.
Прошёл ещё год. Аркадию исполнилось полтора года, он научился ходить и говорил первые слова. Люба с Сергеем души в нём не чаяли, и Виктория тоже — каждую свободную минуту проводила с внуком. Она учила его складывать пирамидку, показывала картинки в книжках, пела колыбельные.
Силы уходили незаметно, но неумолимо. Виктория всё реже выходила из дома, больше лежала, слушала музыку или смотрела в окно. Люба тревожилась, водила её по врачам, но врачи только разводили руками — процесс шёл, и остановить его было нельзя.
— Мам, может, в больницу ляжешь? Там лучше уход, — предлагала Люба.
— Нет, доченька. Дома хочу. С вами.
Люба вздыхала и не спорила. Она понимала.
Двадцать пятое октября в тот год выдалось на редкость тёплым. Бабье лето вернулось ненадолго, словно прощаясь. Солнце золотило листву, воздух был прозрачным и чистым. Виктория с утра чувствовала себя лучше обычного — видно, погода действовала.
— Я съезжу сегодня, — сказала она Любе за завтраком. — На кладбище. К Верочке.
— Мам, как ты поедешь? Тебе трудно.
— Ничего. Я такси возьму. Ты же со мной поедешь? — Виктория посмотрела на дочь.
Люба колебалась. Она боялась отпускать мать одну, но и сама не могла — Аркадий болел, сопливил, сидел дома с Сергеем.
— Давай я с тобой, — предложила Люба. — Серёжа с Аркашей посидит.
— Нет, — покачала головой Виктория. — Ребёнок болен, мать нужна. Я сама. Такси вызову, доеду, постою немного и обратно. Не волнуйся.
— Хоть телефон держи включённым.
— Обещаю.
Она оделась тепло, но по-осеннему легко — пальто, шарф, сапоги. Кольцо на пальце привычно поблёскивало. Перед выходом Виктория зашла в комнату к внуку. Аркадий спал в кроватке, раскинув ручки, посапывал. Она поправила одеяльце, поцеловала его в тёплую макушку.
— Расти, маленький. Бабушка тебя очень любит.
В такси она ехала молча, смотрела в окно на проплывающие дома, деревья, людей. Город жил своей обычной жизнью, спешил куда-то, и это было хорошо. Жизнь продолжалась.
На кладбище было безлюдно. Только несколько старушек копошились у дальних могил. Виктория медленно пошла по знакомой аллее. Ноги чуть дрожали от слабости, но она шла, опираясь на трость — ту самую, которую купила недавно, чтобы легче было ходить.
Памятник стоял на месте. Она сразу его увидела. На граните теперь были высечены три имени: Верочка, Галина, Аркадий. И три даты. Под именем Аркадия стояла дата — прошлый год, октябрь. Значит, он всё-таки ушёл. Виктория остановилась, перевела дух.
Она подошла ближе, положила цветы — белые розы и бордовые, как любила Галя. Конфеты «Белочка» — для Верочки. Постояла, глядя на фотографии. Верочка — девочка с бантом. Галя — пожилая женщина с добрым лицом. Аркадий — благообразный старик в шляпе. Все вместе.
— Здравствуйте, — сказала Виктория тихо. — Я пришла. Как обещала.
Она говорила с ними, как с живыми. Рассказывала про Любу, про Сергея, про маленького Аркадия, который носит имя деда. Про то, как кольцо всё ещё с ней. Про то, что скоро, наверное, увидится с ними.
— Вы простили меня тогда, — шептала она. — И я себе простила. Спасибо вам за это. За то, что научили меня жить дальше. За то, что дали мне силы бороться. Я ведь до встречи с вами уже почти умерла — внутри. А после — захотела жить. И жила. Спасибо вам.
Ветер шевелил листву старых клёнов, золотые листья падали на гранит, на цветы, на конфеты. Солнце пробивалось сквозь ветви, играло на камне тенями.
Виктория замолчала, просто стояла и смотрела. Мысли текли медленно, спокойно. Она думала о том, что жизнь — удивительная штука. В ней есть место и горю, и радости, и прощению, и любви. И всё это переплетено так тесно, что не распутать.
— Я скоро приду к вам, — сказала она наконец. — Но не сейчас. Ещё немного побуду с ними. С Любой. С Аркадием. А потом...
Она не договорила. Вдруг ей показалось, что кто-то стоит за спиной. Виктория медленно обернулась.
Никого. Пустая аллея уходила вдаль, усыпанная листвой. Но ветер донёс откуда-то тихий, едва слышный голос: «Вы уж, навещайте нас иногда!»
Виктория вздрогнула. Голос был знакомый — стариковский, чуть хрипловатый, с доброй ноткой. Она всмотрелась в аллею, но там никого не было. Только листья кружились в воздухе.
— Обязательно, — ответила она шёпотом. — Буду навещать. Всегда.
Она постояла ещё немного, потом перекрестилась на памятник и медленно пошла к выходу. Трость мерно постукивала по гравию. Солнце грело спину, и на душе было светло и тихо.
---
Дома её ждали. Люба встревоженно выглядывала из окна, увидев такси, выбежала навстречу.
— Мам, ты как? Я уже волноваться начала.
— Всё хорошо, доченька. Всё хорошо.
Они вошли в квартиру. Из комнаты доносилось агуканье Аркадия — проснулся. Виктория сняла пальто, прошла к внуку. Мальчик сидел в кроватке, улыбался беззубым ртом и тянул ручки.
— Баба, — сказал он.
Виктория замерла. Потом подхватила его на руки, прижала к себе.
— Умница моя. Баба, да. Баба.
Она села с ним на диван, и они играли, рассматривали картинки, строили башенку из кубиков. Аркадий смеялся, хлопал в ладоши, и Виктория смеялась вместе с ним.
Вечером, когда внука увезли домой, Люба долго сидела с матерью на кухне. Пили чай, молчали. Потом Люба сказала:
— Мам, я хочу тебе сказать. Ты не бойся ничего. Мы с Серёжей всё сделаем. И Аркадий будет знать про тебя. Я расскажу ему, когда вырастет.
— Знаю, доченька. Я не боюсь. Честно.
Она помолчала, потом сняла с пальца кольцо и положила на стол перед Любой.
— Это тебе. От Верочкиной мамы. Я рассказывала. Сохрани. А потом Аркадию передашь, когда женится. Или его невесте. Пусть хранят.
— Мам, зачем сейчас? — Люба смотрела на кольцо, и глаза её наполнились слезами.
— Сейчас или завтра — разница невелика. Возьми. Оно должно быть у тебя. А я... я буду с вами. Всегда.
Люба взяла кольцо, надела на палец. Оно пришлось ей впору, словно ждало её.
— Красивое, — сказала она тихо.
— Очень. Теперь оно твоё.
Они обнялись и долго сидели так, прижавшись друг к другу. За окном шумел ветер, срывал последние листья. Но в квартире было тепло и светло.
---
Ночью Виктории снова приснилась Верочка. Они стояли на кладбище, у того памятника с тремя именами. Верочка была взрослая, красивая, с добрыми глазами. Рядом с ней стояли Галя и Аркадий — все трое улыбались.
— Спасибо тебе, Вика, — сказала Верочка. — За всё спасибо. За память. За любовь. За то, что не забыла.
— Как я могла забыть? — ответила Виктория. — Ты всегда со мной была.
— Теперь и мы с тобой будем, — сказала Галя. — Когда придёт время.
— А пока живи, — добавил Аркадий. — Радуйся. Люби. Мы подождём.
Виктория проснулась с улыбкой. За окном светало. Начинался новый день. Она встала, подошла к окну. Солнце поднималось над городом, золотило крыши, зажигало стёкла. Красиво.
Она оглянулась на комнату. Фотографии на стене — Люба, Сергей, Аркадий. Тетрадь с рецептами на полке. Кольцо теперь у Любы. Всё правильно. Всё на своих местах.
Виктория оделась, прошла на кухню, поставила чайник. Села у окна, как когда-то, и стала ждать, когда проснётся дочь. Жизнь продолжалась. И она была благодарна за каждый её миг.
---
Двадцать пятое октября стало для неё особым днём. Каждый год, пока были силы, она ездила на кладбище. А когда силы оставили её, Люба ездила вместо неё. И каждый раз, возвращаясь, говорила: «Я там была. Всё хорошо. Цветы свежие положила».
Виктория кивала и смотрела на кольцо на руке дочери. Оно блестело в свете лампы, напоминая о тех, кто ушёл, и о тех, кто остался.
Однажды весной, когда Аркадию было уже пять лет, Виктория тихо ушла во сне. Люба нашла её утром — она лежала с улыбкой на лице, словно видела хороший сон.
На похоронах было много людей. Подруги, соседи, знакомые. Сергей нёс гроб, Люба шла рядом с Аркадием за руку. Мальчик не совсем понимал, что происходит, но чувствовал — что-то важное.
— Баба спит? — спросил он.
— Да, сынок. Баба теперь спит вечным сном, — ответил Сергей.
— А она проснётся?
— Нет, милый. Но она всегда будет с нами. В нашем сердце.
Аркадий задумался, потом кивнул и крепче сжал Любину руку.
Похоронили Викторию на том же кладбище, недалеко от памятника с тремя именами. Люба выбрала место рядом — чтобы были вместе. На памятнике Виктории высекли её имя и даты, а внизу добавили строку: «От благодарных потомков».
В день похорон, когда все разошлись, Люба осталась одна у могилы. Она стояла и смотрела на свежий холмик, усыпанный цветами. Рядом, в нескольких шагах, был тот самый памятник — Верочка, Галя, Аркадий. Теперь и мама рядом с ними.
— Здравствуйте, — сказала Люба тихо. — Я буду приходить. Ко всем вам.
Она постояла, потом наклонилась, поправила цветы. И вдруг ветер донёс откуда-то знакомый голос — мамин: «Навещайте нас иногда, доченька».
Люба вздрогнула, оглянулась. Никого. Только ветер играл листвой старых клёнов, ронял золотые листья на гранит.
— Буду, мама, — ответила она шёпотом. — Обязательно буду.
Она перекрестилась и медленно пошла к выходу, где её ждали Сергей и маленький Аркадий. Мальчик махал ей рукой и улыбался. Солнце золотило его волосы, и в этом свете было что-то вечное, непреходящее.
Жизнь продолжалась. И память продолжалась. И любовь — она оставалась навсегда.