Телефон в клатче вибрировал уже третий раз. Я знала, кто это. И знала, что там, в сообщении.
Но доставать мобильный сейчас было нельзя.
— Надя, ты опять с этим кислым лицом? — голос свекрови, Августы Евгеньевны, прорезал гул ресторана, как ножовка пенопласт. — У Виталика юбилей, тридцать пять лет! Люди смотрят. Улыбнись хоть, не позорь сына.
Я послушно растянула губы в улыбке. Щёки сводило от напряжения.
Мы сидели за огромным столом буквой «П». Белые скатерти, хрусталь, тяжёлые портьеры. Виталий, мой муж, сидел во главе стола, раскрасневшийся, довольный, царь горы.
Рядом с ним — его начальник, грузный мужчина с золотыми запонками, и ещё какие-то «важные люди», ради которых этот банкет и затевался.
Всего было двадцать три человека. Я пересчитывала их весь вечер, чтобы не сорваться. Двадцать три свидетеля моего позора.
— А наша Наденька, — громко, на весь зал, объявил Виталий, поднимая бокал, — сегодня превзошла саму себя!
Гости притихли. Я сжала вилку так, что пальцы побелели.
— Знаете, что она мне подарила? — Виталий картинно закатил глаза. — Набор инструментов! Представляете? Мне! Человеку, у которого руки, слава богу, под подписание контрактов заточены, а не под гайки!
По столу пронёсся смешок. Августа Евгеньевна прикрыла рот салфеткой, скрывая ухмылку.
— Ну зачем ты так, сынок, — елейно протянула она. — У Нади в семье всегда так было принято. Бедность — не порок, а стиль жизни. Откуда ей знать про вкусы успешных мужчин? Она же у нас... простая. Инженер!
Слово «инженер» она выплюнула так, будто это означало «прокажённая».
— Да я не в обиде! — Виталий махнул рукой, едва не опрокинув вазу с цветами. — Просто смешно. Я ей говорю: «Надь, нам деньги нужны, бизнес расширять, продавай ты свою халупу бабушкину». А она мне — инструменты! Намёк, типа, работай руками?
Я молчала. Внутри всё дрожало, но внешне я оставалась скалой. Я научилась этому за семь лет брака.
«Халупа» — это дом моей бабушки в черте города. Старый, крепкий, с яблоневым садом. Единственное, что у меня осталось своего. Виталий и свекровь кружили над ним уже полгода, как коршуны.
— Надя, ну скажи тост, — подначил кто-то из друзей мужа, кажется, Сергей. — Оправдайся за инструменты!
Я медленно встала. Ноги были ватными, но я заставила себя выпрямить спину. На мне было платье, которое я сшила сама — тёмно-синее, строгое. Свекровь назвала его «монашеским тряпьём», но я знала, что оно сидит идеально.
— Я хочу выпить за твою честность, Виталий, — тихо сказала я. Голос предательски дрогнул, но я продолжила громче. — За то, чтобы в твоей жизни всё было именно так, как ты заслуживаешь.
Виталий нахмурился. Он уже достаточно выпил, чтобы стать агрессивным, но присутствие начальника его сдерживало. Пока.
— Ты на что намекаешь? — процедил он, не вставая.
— Ни на что. Просто желаю тебе справедливости.
— Справедливости? — он резко хохотнул. — Справедливость, дорогая, это когда жена слушает мужа. Когда жена помогает мужу деньгами, а не чахнет над своим наследством, как Кащей!
— Это дом моей бабушки, — твёрдо сказала я. — И я не буду его продавать, чтобы ты закрыл долги по своим... развлечениям.
В зале повисла тишина. Такая плотная, что было слышно, как официант в углу звякнул ложечкой о чашку.
Лицо Виталия пошло красными пятнами. Он ненавидел, когда ему перечили. А когда перечили публично, да ещё и упоминали его «развлечения»...
— Какие ещё развлечения?! — взревел он, вскакивая со стула. Стул с грохотом упал назад. — Ты что несёшь, дура?! При людях?!
— При людях, — спокойно кивнула я. — Пусть все знают, почему ты так требуешь эти деньги. Не на бизнес, Виталик. А на то, чтобы закрыть карточные долги.
Это был удар ниже пояса. Я знала. Но я больше не могла терпеть.
Августа Евгеньевна ахнула, схватившись за сердце (театрально, как всегда).
— Заткнись! — заорал Виталий. — Закрой свой рот, нищенка! Я тебя из грязи достал, в люди вывел!
Он схватил со стола тарелку с нетронутым стейком. Я даже не успела отшатнуться.
Тарелка полетела в меня.
Удар пришёлся в плечо, жирный соус брызнул на лицо, на волосы, на моё синее платье. Тарелка с звоном разлетелась об пол. Осколки брызнули во все стороны.
— Прислуга должна молчать и подавать патроны! — орал он, брызжа слюной. — Вон отсюда! Чтоб духу твоего здесь не было!
Гости замерли. Начальник Виталия, Иван Ильич, медленно отложил вилку и вытер рот салфеткой. Его взгляд стал тяжёлым.
Я стояла, чувствуя, как тёплый соус стекает по щеке. Мне не было больно. Мне было... никак.
Словно внутри щёлкнул выключатель.
Я медленно достала из сумочки салфетку. Вытерла лицо. Спокойно. Без истерик.
— Ты прав, Виталий, — сказала я в полной тишине. Мой голос звучал звонко, отчётливо. — Я уйду.
Я посмотрела на часы на стене ресторана. Стрелка приближалась к девятнадцати ноль-ноль.
— Только сначала мы кое-что посмотрим.
— Что посмотрим? — рявкнул он, тяжело дыша. — Пошла вон, я сказал! Завтра же подаю на развод, и ты останешься на улице, где тебе и место!
— Развод — это отличная идея, — кивнула я. — Но на улицу пойдёшь ты.
Я наконец достала свой вибрирующий телефон. Открыла сообщение, которое пришло одиннадцать минут назад.
— У тебя есть ровно одиннадцать минут, Виталий, — сказала я, глядя ему в глаза. — Вернее, уже меньше. Время пошло с момента, как ты кинул в меня тарелку.
— Ты пьяная? — фыркнула свекровь. — Виталик, вызови охрану, пусть выведут эту сумасшедшую!
— Не надо охраны, — я улыбнулась. Впервые за вечер искренне. — Сейчас сюда войдёт человек, которого вы все очень ждёте. Хотя вы, Августа Евгеньевна, вряд ли обрадуетесь.
Виталий растерянно оглянулся на дверь. Его пьяная ярость начала сменяться липким страхом. Он знал меня семь лет. И знал: я никогда не говорю просто так.
— Кто войдёт? — спросил он, сбавляя тон. — Надя, прекрати этот цирк.
— Это не цирк, милый. Это финал.
Я сделала шаг назад, чтобы не наступить на осколки тарелки. Пятно на плече жгло, но это было неважно.
Двери ресторана распахнулись.
На пороге стоял мужчина в сером костюме. Невысокий, плотный, с кожаной папкой в руках.
Виталий прищурился. Потом его глаза округлились. Он узнал гостя.
Это был не любовник. Не полицейский. Это был человек, появление которого здесь, на семейном празднике, было невозможным. Нереальным.
Иван Ильич, начальник мужа, тоже узнал вошедшего. Он удивлённо приподнял бровь.
— Добрый вечер, — громко сказал мужчина с папкой, обводя взглядом застывших гостей. — Прошу прощения за вторжение. Я ищу гражданина Воронова Виталия Сергеевича.
Муж побледнел. Он осел на стул, словно у него подрезали сухожилия.
— Это... это ошибка, — прошептал он.
— Никакой ошибки, — мужчина прошёл через зал, хрустя осколками тарелки, которую разбил мой муж. — Я представитель вашего кредитора. И нового владельца вашей доли в бизнесе.
— Какого владельца? — взвизгнула свекровь. — Бизнес принадлежит моему сыну!
Мужчина в сером костюме повернулся ко мне и слегка поклонился.
— Надежда Викторовна, документы готовы. Как вы и просили.
Виталий медленно повернул голову ко мне. Его рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег.
Августа Евгеньевна первой нарушила тишину. Она издала звук, похожий на сдувающуюся шину, и осела на стул, судорожно хватая ртом воздух.
— Что значит... документы у неё? — прохрипел Виталий, не сводя глаз с кожаной папки в руках незнакомца. — Это какая-то шутка? Надя, сколько ты заплатила этому актёру? У тебя же нет денег! Ты — нищая!
Я молча смотрела на мужа. На человека, с которым прожила семь лет. На мужчину, который час назад швырнул в меня тарелкой с едой, потому что я посмела иметь голос.
Знаете, в чём главная ошибка тиранов? Они думают, что если жертва молчит, значит, она глупая.
— Я не заплатила ему, Виталий, — спокойно ответила я, стряхивая кусочек зелени с рукава. — Я заплатила его клиенту. Твоему кредитору. Тот самый долг, который ты «забыл» упомянуть, когда брал деньги из кассы фирмы на покер.
Иван Ильич, начальник Виталия, резко повернул голову. Его тяжёлый взгляд упёрся в моего мужа.
— Покер? — переспросил он тихо. — Виталий, ты сказал мне, что деньги ушли на закупку материалов для объекта в Засвияжье.
Виталий побелел.
— Иван Ильич, это бред! Она врёт! Она просто мстит мне за то, что я... что я хотел развода! Она истеричка! Вы же видите, она вся грязная, несёт чушь!
— Я вижу женщину, которая знает, о чём говорит, — отрезал Иван Ильич. — А вот тебя я вижу впервые. Таким.
Я перевела взгляд на свекровь. Августа Евгеньевна уже пришла в себя и теперь смотрела на меня с такой ненавистью, что, казалось, скатерть сейчас загорится.
— Ты... — прошипела она. — Ты украла деньги у семьи? Ты, приживалка?!
— Я продала дом, — просто сказала я.
В зале снова повисла тишина. На этот раз — звенящая.
— Что? — голос Виталия сорвался на фальцет. — Какой дом? Бабушкин?!
— Да. Тот самый, который вы с мамой так мечтали продать, чтобы закрыть твои «дыры» в бюджете. Я сделала это сама. Сегодня утром. Срочная сделка, цена ниже рыночной, но денег хватило ровно на то, чтобы выкупить твой долг у коллекторов.
— Ты... ты продала МОЁ наследство?! — заорал он, делая шаг ко мне. — Ты не имела права! Мы же планировали... Я уже нашёл покупателя!
— Твоё наследство? — я усмехнулась. Горько. — Виталий, этот дом был моим. Единственным местом, куда я могла уйти от тебя. И я сожгла этот мост. Знаешь зачем? Чтобы купить поводок, на котором ты теперь сидишь.
Он замер. До него начало доходить.
В моей голове пронеслись последние три года.
Я инженер-конструктор. «Синий чулок», как любила говорить свекровь. Когда Виталий открыл свою фирму по проектированию, он ничего не понимал в чертежах. «Надюш, ну помоги, ты же умная», — говорил он, целуя меня в макушку. И я помогала.
Я чертила по ночам, после основной работы. Исправляла его ошибки. Делала расчёты. Бесплатно. «Мы же семья, Надя. Это всё в общий котёл».
Котёл оказался дырявым.
Пока я сидела над ватманами с красными глазами, он покупал себе дорогие часы. Менял машины. Возил маму в санатории. А мне на день рождения дарил сковородки. Или, как в прошлом году, — сертификат в магазин косметики на тысячу рублей. С барского плеча.
«Тебе зачем новое пальто? Ты же всё равно из дома не выходишь, работаешь», — говорил он, когда я просила денег на одежду.
Я терпела. Думала: временные трудности. Думала: он оценит.
Идиотка.
Три месяца назад я случайно нашла его второй телефон. Он лежал в бардачке машины, разряженный. Я зарядила. И мир рухнул.
Там не было переписок с женщинами. Там было хуже. Онлайн-казино, ставки на спорт и угрозы от кредиторов. Он проиграл всё. Оборотные средства фирмы, деньги клиентов, наши накопления.
И он планировал продать мой дом. Бабушкин дом с яблоневым садом, где я выросла. Он уже договорился с риелтором. Без меня.
Тогда я перестала плакать. Я начала считать.
— Договор цессии, — громко произнёс мужчина в сером костюме (его звали Олег Петрович, юрист). Он положил папку на стол, прямо в салат «Цезарь». — Надежда Викторовна выкупила право требования вашего долга, гражданин Воронов. Четыре с половиной миллиона рублей. Плюс проценты. Теперь вы должны не банку, не «быстрым деньгам». Вы должны своей жене.
— Это незаконно! — взвизгнула Августа Евгеньевна. — Иван Ильич, скажите им! Это мошенничество! Она обманула моего мальчика!
Иван Ильич медленно поднялся. Он был умным мужиком, этот Иван Ильич. Жёстким, но справедливым.
— Виталий, — сказал он, не глядя на свекровь. — А кто делал проект вентиляции для ТЦ «Аврора»?
Виталий сглотнул.
— Ну... мы. Команда.
— Я смотрел чертежи, — продолжил Иван Ильич. — Там подпись в штампе — «Н.В. Смирнова». Твоя девичья фамилия, Надя?
Я кивнула.
— И проект котельной на Гагарина? Тоже Смирнова. И расчёты по нагрузкам для склада?
— Иван Ильич, она просто помогала оформлять! — зачастил Виталий, покрываясь потом. — Идеи мои! Я руководил! Она просто... чертёжница! Карандаш подавала!
— Карандаш подавала? — Иван Ильич усмехнулся. — Знаешь, Виталя. Я давно подозревал, что ты туповат для этих решений. Но терпел, потому что работа сдавалась в срок. А теперь выясняется, что работает твоя жена, а ты только деньги проигрываешь и тарелками кидаешься?
— Это внутрисемейное дело! — рявкнул Виталий. Страх делал его агрессивным. Он снова повернулся ко мне, сжимая кулаки. — Ты... Ты всё подстроила! Специально ждала юбилея, чтобы опозорить меня?! Тварь!
Он рванулся ко мне через стол. Опрокинул бокал с красным вином. Вино растеклось по белой скатерти, как кровь.
— Я не ждала юбилея, — сказала я, не двигаясь с места. — Я планировала прийти к тебе завтра. Тихо. Дома. Положить документы на стол и предложить разойтись миром: ты переписываешь на меня долю в фирме в счёт долга, и я не подаю в суд.
Гости ахнули. Доля в фирме — это было всё, что у него было. Его статус. Его гордость.
— Но ты швырнул в меня тарелкой, — продолжила я жёстко. — Ты унизил меня при двадцати трёх свидетелях. Ты назвал меня нищенкой. И я передумала.
Я достала телефон и показала ему экран. Там был таймер. 00:00.
— Одиннадцать минут назад, когда соус тёк по моему лицу, я отправила Олегу Петровичу сообщение: «Начинаем сейчас». План «Б», Виталик. Публичная казнь.
— Я убью тебя! — заорал он.
Он действительно потерял контроль. Схватил со стола тяжёлую бутылку шампанского.
Женщины закричали. Кто-то из мужчин вскочил.
Но Виталий не успел замахнуться.
Иван Ильич, несмотря на свой вес и возраст, оказался быстрее. Он перехватил руку моего мужа и с силой выкрутил её. Бутылка глухо ударилась о ковёр.
— Остынь, герой, — процедил начальник. — Ещё одно движение, и я вызову наряд. Хотя... — он посмотрел на меня. — Надя, у тебя есть видеозапись того, что было в начале?
— У меня нет, — ответила я. — Но вот у них есть.
Я указала рукой на угол зала.
Там, за столиком у колонны, сидели две девушки-студентки, случайные посетительницы, не из нашей компании. Они держали телефоны вертикально. Снимали. С самого начала скандала.
Виталий проследил за моим взглядом. Его лицо стало серым.
— Интернет помнит всё, Виталя, — сказала я. — «Успешный бизнесмен кидает едой в жену-инженера». Хороший заголовок, правда?
— Мама! — Виталий обернулся к Августе Евгеньевне, как маленький мальчик. — Мама, сделай что-нибудь! Она же нас уничтожит!
Свекровь встала. Её лицо пошло красными пятнами, ноздри раздувались.
— Ты не получишь ни копейки! — взвизгнула она, тыча в меня пальцем с массивным золотым перстнем (подарком сына с денег, заработанных мной). — Мы заявим, что ты украла документы! Что ты подделала подпись! Что ты психически больная! У меня есть справка, что ты стояла на учёте!
— У тебя нет такой справки, — устало сказала я. — И хватит врать.
— Есть! Я куплю! Я всех куплю! — орала она, теряя человеческий облик. — Ты, бесплодная пустоцветка! Ты даже родить не смогла за семь лет! Зачем ты нужна?! Только деньги тянуть!
Удар под дых. Тема детей была моей открытой раной. Мы пытались. Не получалось. Врачи говорили — здоровы оба, «психосоматика». Виталий винил меня. Свекровь называла «бракованной».
Раньше я бы заплакала. Споткнулась бы об это слово «пустоцвет», как спотыкалась годами.
Но сейчас я почувствовала только холодную ярость.
— А вот это интересно, — раздался голос от входа.
Мы все обернулись.
В дверях стоял ещё один человек. Молодой парень в джинсах и толстовке. Это был Стас, системный администратор из фирмы Виталия. Тот самый, которого Виталий вечно унижал и называл «кнопкодавом».
— Стас? — удивился Иван Ильич. — Ты что тут делаешь?
— Да вот, Надежда Викторовна пригласила, — парень поправил очки и ухмыльнулся. — Сказала, будет весело. И попросила принести кое-что из архива.
Он подошёл к столу и положил рядом с папкой юриста маленькую флешку.
— Виталий Сергеевич, — обратился он к моему мужу. — Помните, вы просили меня почистить вашу историю браузера и переписку полгода назад? Когда вы якобы «лечились в санатории»?
Виталий затрясся. Мелкой, противной дрожью.
— Уходи, — прошептал он. — Стас, я заплачу. Уходи.
— Поздно платить, начальник, — Стас посмотрел на меня. — Надя, включать? Там про «бесплодие» очень интересно.
Я кивнула.
Стас подключил флешку к большому телевизору, который висел на стене ресторана и до этого транслировал слайд-шоу «Виталий — путь к успеху».
На экране появилось фото документа. Медицинская справка.
— Это из вашей личной почты, Виталий Сергеевич, — прокомментировал Стас. — Вы получили это три года назад.
Я прищурилась. Буквы были мелкими, но диагноз читался чётко. Мужское бесплодие. Необратимое.
В зале стало так тихо, что я услышала, как тикают настенные часы.
— Ты знал? — мой голос был шёпотом, но его услышали все. — Ты три года знал, что дело в тебе? И позволял своей матери называть меня «пустоцветом»? Позволял мне пить гормоны, от которых меня разносило? Позволял мне рыдать в подушку?
Виталий молчал. Он смотрел в пол.
— Отвечай! — заорала я так, что бокалы звякнули.
— Я не мог... — пробормотал он. — Я мужик... Как я скажу? Это стыдно... А ты... Тебе всё равно было... Ты же сильная...
— Я сильная? — я рассмеялась. Смех был страшным, лающим. — Нет, Виталик. Я была любящая. А теперь я просто кредитор.
Августа Евгеньевна рухнула обратно на стул. На этот раз по-настоящему. Она хватала ртом воздух, глядя на сына с ужасом. Её идол, её идеальный мальчик оказался не просто игроманом и лжецом. Он оказался «бракованным» по её же классификации.
— Иван Ильич, — я повернулась к начальнику. — У меня есть предложение.
— Слушаю, — он смотрел на меня с уважением.
— Я забираю его долю в фирме в счёт долга. Прямо сейчас. Юрист подготовил документы. Виталий подписывает — и я не даю ход делу о мошенничестве с деньгами клиентов. Он уходит с нулём, но на свободе.
— А если не подпишет? — спросил Иван Ильич.
— Тогда тюрьма, — просто сказала я. — За растрату. Доказательства у Стаса. И долг в четыре миллиона, который будет висеть на нём и на его маме, как поручителе, до конца жизни.
Я посмотрела на мужа.
— Выбирай, Виталик. Одиннадцать минут прошли. Время вышло.
Виталий потянулся к ручке. Его рука дрожала так сильно, что золотой «Паркер» — подарок матери — выскользнул из пальцев и покатился по скатерти, оставляя чернильный след. Как шрам.
— Не подписывай! — взвизгнула Августа Евгеньевна, вцепившись в рукав сына. — Виталик, не смей! Это бизнес твоего отца! Это наша жизнь! Мы засудим эту дрянь!
— Мама, отпусти, — глухо сказал он, не поднимая глаз. — У неё все карты. Стас всё слил. Если я не подпишу, меня посадят. Ты хочешь носить передачки?
— Но мы же... Мы же семья! — она перевела безумный взгляд на меня. — Надя, деточка, ну погорячились... Ну с кем не бывает? Мы же родные люди! Я же тебя как дочку...
Меня замутило. От этой липкой, приторной лжи тошнило сильнее, чем от вида разбитой тарелки.
— Вы меня не как дочку, Августа Евгеньевна, — тихо ответила я. — Вы меня как прислугу держали. Бесплатную и бесправную. А теперь счёт оплачен.
Иван Ильич молча пододвинул документы ближе к Виталию.
— Подписывай, — его голос звучал как приговор. — И скажи спасибо, что она тебя не посадила. Я бы на её месте посадил.
Виталий поднял ручку. Сглотнул. И поставил подпись.
Росчерк вышел кривым, жалким. Совсем не похожим на те размашистые автографы, которые он ставил на моих чертежах, выдавая их за свои.
Юрист, Олег Петрович, тут же забрал бумаги, проверил, кивнул мне и убрал в папку.
— Сделка закрыта. Доля переходит Надежде Викторовне Смирновой. Претензии по долгу аннулированы.
В ресторане было так тихо, что я слышала, как гудит холодильник за барной стойкой. Двадцать три гостя. Кто-то смотрел с жалостью, кто-то с презрением, кто-то снимал на телефон финал этой драмы.
Виталий сидел, обхватив голову руками. Теперь он был не хозяином жизни, а просто помятым мужчиной в испачканной рубашке, у которого ничего нет.
— А теперь, — я взяла свою сумочку. — Я ухожу. Празднуйте дальше, если есть настроение. Счет оплачен с корпоративной карты, которая теперь заблокирована. Так что... скидывайтесь.
Я развернулась, чтобы уйти. Ноги гудели, адреналин начал отступать, накатывала дикая усталость.
— Надя, постой, — окликнул меня Иван Ильич.
Я замерла. Неужели он будет защищать Виталия? Мужская солидарность и всё такое?
Иван Ильич подошёл ко мне. Он был на голову выше и вдвое шире меня, но сейчас я не чувствовала страха.
— Ты правда сама делала проект «Авроры»? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.
— Сама. От расчётов до авторского надзора. Виталий только на планёрки ездил.
— И котельную?
— И котельную. И склад. И вентиляцию в «Орионе».
Он помолчал, разглядывая меня, словно видел впервые. Грязное платье, пятно от соуса, прямая спина.
— Завтра в девять утра жду у себя в офисе, — сказал он. — Не в этой шарашкиной конторе, которую Виталик развалил, а в головном. Мне нужен главный инженер. Настоящий. А не этот... — он кивнул в сторону моего бывшего мужа. — Клоун.
— Я... я подумаю, — выдохнула я.
— Зарплата сто двадцать, плюс проценты от проектов, — припечатал он. — Думай. Но такие, как ты, на дороге не валяются.
Он развернулся и пошёл к выходу, даже не попрощавшись с именинником.
Я вышла из ресторана.
Вечерний воздух ударил в лицо холодом и сыростью. Ульяновск зажигал огни. Где-то вдалеке гудели машины, люди спешили домой.
У меня дома больше не было.
Я села на скамейку у входа, прижала к груди сумочку и... нет, я не заплакала. Я просто закрыла глаза.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от банка: «Оплата риелтору прошла успешно».
Дома бабушки больше нет. Я продала его за три дня, вдвое дешевле рынка, перекупам, которые не задавали вопросов. Я продала своё детство, свои яблони, память о бабушке, которая говорила: «Наденька, береги своё гнездо».
Я не уберегла. Я сожгла гнездо, чтобы выбраться из клетки.
— Надежда Викторовна? — рядом со мной присел юрист, Олег Петрович. — Вас подвезти?
— Нет, спасибо. Я на такси.
— Вы смелая женщина, — он закурил. — Редко такое вижу. Обычно терпят до последнего. Или уходят ни с чем. А вы... хирургически.
— Хирургия — это когда больно, но спасает жизнь, — ответила я. — А я просто отрезала гангрену.
Прошло три месяца.
Я сижу на кухне. Кухня чужая — съёмная «однушка» на окраине, с видом на гаражи. Обои здесь старые, в цветочек, кран подтекает (надо вызвать мастера, самой лень).
На столе — ноутбук. Открыт чертёж. Новый проект для Ивана Ильича. Сложный, интересный. Я работаю по ночам не потому, что кто-то заставляет, а потому что мне нравится.
Виталия я видела только один раз — в суде, на разводе.
Он выглядел плохо. Похудел, осунулся, костюм висел мешком. Пытался подойти, что-то сказать про «начать сначала», про то, что «мама всё поняла». Я прошла мимо, как проходят мимо пустого места.
Говорят, он живёт у матери. Работает таксистом, потому что в приличные фирмы его не берут — Иван Ильич позаботился о репутации. Кредиторы всё ещё звонят ему: той суммы, что я отдала, хватило только на основной долг, проценты капают.
Августа Евгеньевна после того вечера слегла. Инсульт не инсульт, но что-то с давлением. Соседки говорят, она теперь целыми днями сидит у окна и всем рассказывает, какая у неё была идеальная невестка, и как её сына «сглазили». Про бесплодие сына она молчит. Эту тайну она унесёт в могилу.
Я сделала глоток чая. Остыл.
Счастлива ли я?
Сложный вопрос.
У меня нет своего жилья. Половину зарплаты я отдаю за аренду и откладываю на ипотеку. Копить придётся ещё года три. Я ношу то же пальто. Я езжу на маршрутке.
Вечерами здесь тихо. Иногда — слишком тихо. Никто не хлопает дверью, никто не требует ужин, никто не называет нищенкой. Но и никто не обнимает.
На прошлой неделе я ездила к бабушкиному дому.
Там теперь стройка. Новый хозяин снёс старый сруб, вырубил яблони. На месте сада — котлован под коттедж из красного кирпича.
Я стояла у забора и смотрела на голую землю. Там, где росла антоновка, теперь куча глины.
Было больно? Да. Адски.
Жалею ли я?
Я вспомнила лицо Виталия, когда он подписывал документы. Вспомнила его «приживалка». Вспомнила семь лет унижений.
Нет. Не жалею.
Я потеряла дом из дерева. Но я вернула себе себя.
Зазвонил телефон. Иван Ильич.
— Надя, ты спишь? Тут заказчик правки прислал, бред полный, надо посмотреть.
— Не сплю, — ответила я, открывая файл. — Сейчас разберёмся.
— Ты золото, Смирнова, — хмыкнул он. — Премию выпишу. Купи себе... не знаю. Платье.
— Я куплю перфоратор, — улыбнулась я. — В новую квартиру пригодится.
Он рассмеялся.
Я положила трубку. За окном шёл дождь. Впереди была долгая ночь работы.
Но это была моя ночь. И моя работа.
Я встала и подошла к зеркалу в прихожей. Из стекла на меня смотрела женщина в растянутой футболке. Усталая. С тёмными кругами под глазами. Морщинка между бровей стала глубже.
Но глаза больше не бегали. И плечи не были вжаты в ожидании удара.
— Привет, нищенка, — сказала я своему отражению и подмигнула. — Ты теперь дорогая. Очень дорогая.
Жду ваши мысли в комментариях! Стоило ли продавать дом бабушки ради свободы? И как бы вы поступили на месте Надежды? Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
