Руки тряслись, когда я застёгивала молнию на платье. Не от волнения. От усталости.
Я не спала трое суток.
— Ты скоро? — Вадим заглянул в комнату, нервно поправляя галстук. — Мама уже три раза звонила. Если мы опоздаем на начало, она мне год припоминать будет.
Я посмотрела на мужа. Красивый. В новом костюме, который мы купили с моей "халтуры". Он выглядел как успешный человек.
А я выглядела как тень.
— Я готова, — тихо сказала я, беря со стола большую плоскую коробку, перевязанную скромной бечёвкой.
Вадим поморщился, глядя на коробку.
— Поль, ну ты опять? Я же просил. Давай я просто переведу ей деньги и скажем, что это от нас двоих. Зачем ты тащишь это... рукоделие? Там будут серьёзные люди. Директор филиала, тётка Жанна из Москвы. Не позорь меня.
— Это не рукоделие, Вадим. Это работа трёх месяцев.
— Для мамы это мусор, — он резко отвернулся. — Ладно, поехали. Только не лезь с этим в первый ряд. Вручишь, когда все напьются.
Мы вышли из подъезда. Я села в нашу машину — старенький "Форд", который давно просился на свалку. Вадим мечтал о "Тойоте", но его зарплаты менеджера хватало только на кредиты и пыль в глаза.
Всю дорогу я молчала. Смотрела на мелькающие огни Нижнего Новгорода и думала о том, как странно устроена жизнь.
Я — реставратор. Я восстанавливаю книги, которые стоят дороже, чем вся квартира моей свекрови. Но для семьи мужа я — "бесплатная приживалка", которая "сидит дома и клеит бумажки".
— Ты помнишь, что тётка Жанна приедет? — спросил Вадим, не глядя на меня. — Не болтай при ней лишнего. Если спросит про работу, скажи, что помогаешь мне с отчётами. Не надо про свои книжки. Стыдно.
— Стыдно возвращать историю?
— Стыдно в тридцать четыре года не иметь нормальной записи в трудовой, Полина! — рявкнул он. — Всё, приехали. Улыбайся.
Ресторан «Monarch» сверкал огнями. Инга Альбертовна, моя свекровь, выбрала самое пафосное место в городе. Конечно, не на свои деньги. Кредит на юбилей взял Вадим. На моё имя, потому что ему уже не давали.
"Мама заслужила праздник", — сказал он тогда. Я подписала бумаги молча. Это была моя плата за мир в семье.
В зале было душно от дорогих духов и напряжения.
Сорок три гостя. Я пересчитала их автоматически, пока мы шли к столу. Цветы, шары, живая музыка. В центре, как на троне, восседала Инга Альбертовна. В люрексе, в золоте, с высокой причёской.
— А вот и мои! — громко объявила она, когда мы подошли. — Опаздываем, сынок! Начальство не ждёт!
Вадим тут же ссутулился, превращаясь из "успешного менеджера" в виноватого мальчика.
— Прости, мам. Пробки.
— Или кто-то слишком долго красился, — она стрельнула глазами в мою сторону. — Здравствуй, Полина. Платье старое? Я его вроде на Новый год видела.
— Здравствуй, Инга Альбертовна. Платье классическое.
— Ну-ну. Экономия — это похвально, когда денег нет. Садитесь уже, не маячьте.
Нас посадили в самый конец стола, рядом с троюродной племянницей и колонкой, из которой долбила музыка. Места для "бедных родственников".
Первый час прошёл как в тумане. Тосты, лесть, звон бокалов. Тётка Жанна, грузная дама в бриллиантах, громко рассказывала, как только что вернулась из Дубая.
— Уровень, девочки, это главное! — вещала она. — Важно окружать себя дорогими вещами. Дешёвка тянет на дно!
Инга Альбертовна кивала, сияя:
— Золотые слова, Жанночка! Вот я всегда сыну говорю: ищи лучшее! Но... — она театрально вздохнула, глядя в мою сторону. — Сердцу не прикажешь.
Вадим покраснел и уткнулся в тарелку с салатом. Он никогда меня не защищал. Ни разу за пять лет.
Началось вручение подарков.
Гости подходили по очереди. Конверты, букеты, пакеты с логотипами брендов. Инга Альбертовна принимала дары благосклонно, сразу оценивая толщину конвертов.
— Вадик! — крикнула она через весь зал. — А ты что матери приготовил?
Вадим дёрнулся.
— Мам, мы... там...
— Иди сюда!
Он встал, потянул меня за руку. Я взяла свою коробку. Мы пошли через весь зал под прицелом сорока пар глаз.
— Поздравляем, мам, — пробормотал Вадим, протягивая ей конверт (в котором лежали деньги с моей кредитки).
Она заглянула внутрь, уголок губ дёрнулся вверх.
— Спасибо, сынок. Знаю, тебе нелегко сейчас, кредиты... — она нарочито громко прошептала это, чтобы слышала тётка Жанна. — Но ты стараешься. А ты, Полина? Тоже конверт? Или опять открытку нарисовала?
По залу прокатился смешок.
Я сделала шаг вперёд.
— Это не открытка, Инга Альбертовна. Это книга.
— Книга? — её брови поползли вверх. — Кулинарная, надеюсь? Чтобы научилась мужа кормить нормально?
— Это прижизненное издание стихов Ахматовой. 1914 год. Я восстанавливала переплёт полгода. Это большая редкость.
Я протянула ей коробку. Она взяла её двумя пальцами, словно там была дохлая мышь.
Открыла крышку.
Внутри на бархате лежала книга. Потёртая, с запахом времени, но в новой коже, с золотым тиснением, которое я делала вручную под микроскопом.
Инга Альбертовна брезгливо перелистнула страницу.
— Старьё какое-то, — громко сказала она. — Жёлтая вся. Пыльная. Ты это на помойке нашла?
— Это антикварная ценность, — мой голос дрогнул, но я продолжила. — Её рыночная стоимость...
— Рыночная? — перебила она. — Ты мне тут про рынок не рассказывай. Я вижу, что это хлам. Полина, у меня юбилей! Тут люди приличные! А ты мне суёшь б/у книжку, которую кто-то сто лет назад читал?
— Мам, она старалась... — пискнул Вадим.
— Старалась опозорить меня? — Инга Альбертовна встала. Её лицо пошло красными пятнами. — Жанна мне "Шанель" дарит, сын последние деньги отдаёт, а твоя жена мне мусор несёт?
Она подняла коробку.
— Я не позволю делать из моего праздника свалку!
И швырнула коробку на пол. Прямо в большую декоративную урну для бумажных салфеток, стоящую у стола именинницы.
Грохот удара показался мне оглушительным. Книга, над которой я сидела ночами, спасая каждый миллиметр страницы, упала в кучу грязных салфеток.
В зале повисла тишина. Только музыка продолжала весело играть.
— Убожество, — отчеканила свекровь, вытирая руки влажной салфеткой. — Забери свой мусор и сядь на место. Не порти людям аппетит. Голодранка. Пришла на всё готовое, жрёт тут, а на подарок нормальный денег жалко.
Вадим стоял рядом. Он не поднял книгу. Он не сказал ни слова. Он просто смотрел в пол, желая исчезнуть.
Я посмотрела на него. Потом на свекровь, которая уже улыбалась тётке Жанне, словно ничего не случилось. Потом на книгу в урне.
Знаете, что самое странное? Мне не хотелось плакать. Внутри, где обычно живёт обида, вдруг стало пусто и холодно. Как в операционной.
Я посмотрела на часы. 19:07.
— Спасибо за правду, Инга Альбертовна, — тихо сказала я.
— Что ты там бормочешь? Громче! — крикнула она.
Я наклонилась к урне. Но не чтобы забрать книгу.
Я достала из сумочки, которую всё это время сжимала в руке, сложенный вчетверо лист бумаги. Обычный, белый лист формата А4.
Я не собиралась его показывать сегодня. Я носила его с собой уже неделю, не решаясь отдать. Жалела Вадима. Жалела её старое сердце.
Но жалость кончилась ровно в 19:07.
— Я сказала, спасибо за правду, — повторила я громче. Мой голос окреп. — Вы правы. Старым вещам место на свалке.
Я положила лист бумаги на стол перед ней. Прямо поверх тарелки с заливным.
— Что это? — она брезгливо сморщилась. — Счёт за такси? Решила стребовать с меня?
— Читайте, — сказала я. — Вслух. Чтобы все "приличные люди" слышали.
— Я не буду читать твои каракули! Вадим, убери жену!
— Читайте! — рявкнула я так, что официант, проходивший мимо с подносом, замер.
Инга Альбертовна испуганно моргнула. Она никогда не слышала, чтобы я повышала голос. Рука её потянулась к листку. Она поднесла его к глазам, щурясь от блеска люстры.
Вадим наконец очнулся:
— Полина, прекрати истерику, поехали домой...
Но было поздно.
Свекровь начала читать. Сначала её лицо выражало презрение. Потом недоумение. А потом...
Через двадцать три минуты, ровно в 19:30, её жизнь изменится навсегда. Но она этого ещё не знала. Она читала первую строчку.
И руки её начали мелко дрожать.
Инга Альбертовна не читала. Она смотрела на бумагу, но её глаза бегали по строчкам, не в силах сфокусироваться. Губы беззвучно шевелились.
— Что там? — тётка Жанна, не выдержав паузы, выхватила листок из ослабевших рук именинницы.
Свекровь даже не сопротивлялась. Она застыла, глядя в одну точку — туда, где стояла позолоченная урна с грязными салфетками.
Жанна, женщина громкая и беспардонная, поднесла листок к глазам.
— «Экспертное заключение», — прочитала она на весь зал. Голос её, привыкший командовать продавцами в собственном магазине, звенел от любопытства. — «Книга: Анна Ахматова, сборник „Вечер“, 1912 года издания. Оригинал. Состояние блока после реставрации: коллекционное. Оценочная стоимость на аукционе...»
Жанна запнулась. В зале стало так тихо, что было слышно, как работает кондиционер.
— Сколько? — хрипло спросил кто-то из гостей.
— Восемьсот пятьдесят тысяч рублей, — выдохнула Жанна. И добавила уже тише, с какой-то детской обидой: — Инга, это же стоимость твоей машины...
Вадим дёрнулся, словно его ударили током. Он выхватил листок у тётки, пробежал глазами по цифрам. Его лицо, минуту назад красное от стыда за «неуместную жену», теперь стало серым.
— Поль... — он поднял на меня глаза. В них был ужас. — Это правда? Это не шутка?
— Печать видишь? — спокойно спросила я. — Подпись эксперта из Москвы видишь? Я три месяца восстанавливала переплёт. Кожу заказывала из Италии. Золото для тиснения — сусальное. Это был мой подарок. От чистого сердца.
Я сделала паузу, глядя прямо в глаза свекрови.
— Но, как вы верно заметили, Инга Альбертовна, старым вещам место на свалке.
Свекровь издала странный звук — не то всхлип, не то стон. Она медленно, как во сне, повернула голову к урне.
Там, среди смятых салфеток, недоеденных канапе и зубочисток, лежал почти миллион рублей.
— Достаньте, — прошептала она.
Никто не шелохнулся.
— Достаньте! — взвизгнула она, срываясь на фальцет. — Вадим! Чего ты стоишь?! Это же деньги!
Вадим стоял, парализованный. Он смотрел то на меня, то на урну, то на гостей. Ему, менеджеру среднего звена, который годами строил образ успешного бизнесмена, предлагали прилюдно копаться в мусоре.
— Мам, ну как-то... неудобно, — выдавил он. — Официанта позови...
— К чёрту официанта! — Инга Альбертовна, забыв про радикулит, про «Шанель» и про «приличных людей», бросилась к урне сама.
Это было страшное зрелище.
Женщина в золотом платье, увешанная бижутерией, упала на колени перед мусорным ведром. Она судорожно разгребала жирные салфетки руками с безупречным маникюром.
— Осторожно, там соус! — крикнула тётка Жанна, но сама не сдвинулась с места.
Инга Альбертовна вытащила книгу.
С тёмно-синей кожаной обложки медленно стекала жирная капля майонеза от салата «Цезарь». Красное пятно от кетчупа расплывалось по золотому тиснению, въедаясь в дорогую кожу, которую я полировала неделями.
— Салфетку! Дайте салфетку! — закричала она, пытаясь стереть жир подолом своего платья.
Я смотрела на это и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни злорадства. Только брезгливость. Словно наблюдала за вскрытием нарыва.
— Не трите, — сказала я холодно. — Жир уже впитался в поры кожи. Реставрация невозможна. Теперь это просто старая книга с запахом помойки. Цена — ноль рублей.
Руки свекрови опустились. Она сидела на полу, прижимая к груди испорченный том, и по её щекам, размазывая тональный крем, текли чёрные ручьи туши.
— Ты... — она подняла на меня глаза, полные ненависти. — Ты знала! Ты специально! Ты подстроила это!
— Я? — я удивлённо подняла бровь. — Я принесла вам сокровище. Вы назвали его мусором и выбросили. Я здесь при чём?
— Ты должна была сказать! — заорал Вадим. Он наконец очнулся и нашёл виноватого. Конечно, это была я. — Ты должна была сказать, сколько это стоит! Ты же видела, что мама нервничает! Ты могла остановить её!
— Я пыталась, Вадим. Я сказала, что это ценность. Но ты велел мне заткнуться и не позорить тебя. Я послушалась.
Я взяла со стола свою сумочку.
Гости молчали. Сорок три человека, которые ещё полчаса назад смеялись над моим «старым платьем», теперь смотрели на меня со смесью страха и уважения. Деньги меняют всё. Даже если эти деньги только что уничтожили.
— Знаете, я, пожалуй, пойду, — сказала я. — Аппетит испорчен. Да и «голодранкам» не место среди элиты.
— Стоять! — Вадим схватил меня за локоть. Его пальцы больно впились в руку. — Ты никуда не пойдёшь, пока не извинишься перед матерью! Ты довела её! Ты испортила праздник!
Я посмотрела на его руку. Потом на его лицо, искажённое злобой. И поняла: всё. Кредит доверия закрыт. Проценты набежали такие, что платить больше нечем.
— Убери руки, — тихо сказала я.
— А то что? — он сжал сильнее. — Ударишь меня книжкой? Ты никто, Полина! Ты живёшь в моей квартире, ешь мой хлеб! Ты сейчас сядешь и будешь улыбаться, пока я не разрешу тебе встать!
— В твоей квартире?
Я рассмеялась. Это был нервный, короткий смешок, но в тишине зала он прозвучал как выстрел.
— Вадим, ты, кажется, забыл, кто платит ипотеку последние два года.
— Я плачу! — он выпятил грудь. — Я глава семьи!
— Ты переводишь деньги с моей карты, — я выдернула руку. — Потому что твою карту заблокировали приставы за долги по автокредиту. Ты забыл сказать об этом маме?
Инга Альбертовна, всё ещё сидящая на полу, подняла голову.
— Какие долги? — просипела она. — Вадик, ты сказал, что тебя повысили...
— Повысили, мам! — Вадим запаниковал. — Она врёт! Она всё врёт!
— Я не вру, — я достала из сумки телефон. — И кстати, о деньгах. Банкет.
Это слово повисло в воздухе.
— Что банкет? — насторожилась тётка Жанна. Она, как опытный хищник, почуяла запах крови.
— Банкет оплачен с моей кредитки, — сказала я громко, чтобы слышал администратор, который уже маячил в дверях, чувствуя неладное. — Предоплата внесена. Но окончательный расчёт должен быть сейчас, после подачи горячего.
Я разблокировала экран и показала Вадиму уведомление.
— Я только что заблокировала карту и отозвала транзакцию по предоплате как ошибочную. Банк уже подтвердил возврат.
Лицо Вадима стало цвета бумаги, которую пять минут назад читала его мать.
— Ты... ты не могла...
— Могла.
Я повернулась к администратору, который подошёл к нашему столу. Молодой парень с планшетом выглядел растерянным.
— Девушка, у нас прошёл отказ по терминалу, — вежливо сказал он, обращаясь ко мне. — И предоплата... она списалась обратно. Нам нужно повторить операцию. Сумма банкета — сто сорок тысяч рублей.
— Я не буду платить, — я улыбнулась ему. — Я здесь гость. И меня только что оскорбили и выгнали. Платит заказчик.
Я указала на Вадима.
— Вот этот успешный мужчина в итальянском костюме. Или вот та дама на полу, в золотом. У неё юбилей.
— Полина! — взвизгнула свекровь. — У нас нет таких денег с собой! Ты же знаешь!
— Знаю, — кивнула я. — Поэтому вы и называли меня нищебродкой. Потому что я была единственной в этой семье, у кого деньги были.
— Мы семья! — заорал Вадим. — Ты не можешь нас кинуть! Тут люди! Тётка Жанна!
— Тётка Жанна только что вернулась из Дубая, — я кивнула в сторону грузной дамы. — Думаю, для неё сто сорок тысяч — это копейки. Она же говорила: «Дешёвка тянет на дно». Не будьте дешёвками, оплатите счёт.
Тётка Жанна поперхнулась вином. Она быстро отвела глаза и начала копаться в своей сумочке, делая вид, что ищет телефон.
— Вадик, решай вопрос, — буркнула она. — Я кошелёк в отеле забыла.
Кольцо сжалось.
Прошло ровно двадцать три минуты с того момента, как я достала первую бумагу. Книга была уничтожена. Банкет был неоплачен. Репутация «богатой семьи» рассыпалась в прах.
Но у меня в запасе был ещё один документ. Самый важный.
— Вадим, — сказала я, глядя, как он судорожно пытается проверить баланс на пустых картах. — Не ищи. Там минус. И ещё...
Я вытащила из сумки второй конверт. Не подарочный. Официальный.
— Насчёт квартиры. Ты сказал, что я живу у тебя.
Я положила конверт на стол. Рядом с тарелкой, полной нетронутых деликатесов, за которые им нечем платить.
— Это выписка из Росреестра. И заявление на расторжение брака.
Вадим замер с телефоном в руке.
— Ты... подала?
— Неделю назад. Квартира куплена в ипотеку, оформлена на меня. Первоначальный взнос — наследство от моей бабушки. Платежи — с моего счёта. Ты в этой квартире — никто. Просто прописанный жилец.
Инга Альбертовна наконец поднялась с пола. Платье было безнадёжно испорчено жирными пятнами. Книга валялась у её ног, никому не нужная.
— Ты выгоняешь сына на улицу? — прошипела она. — Змея! Я знала! Я всегда знала!
— Нет, Инга Альбертовна. Я никого не выгоняю. Пока. Я просто ухожу оттуда, где меня считают мусором.
Я посмотрела на гостей. Они молчали. Кто-то снимал происходящее на телефон. Завтра это видео будет во всех городских пабликах. «Юбилей года».
— Вадим, у тебя есть три дня, чтобы собрать вещи, — сказала я. — Ключи оставишь консьержу.
— Полина, подожди! — он бросился ко мне, хватая за руки. В его глазах больше не было злости. Там был животный страх. — Давай поговорим! Не при людях! Мама просто погорячилась! Мы всё решим! Я люблю тебя!
— Ты любишь мои деньги, Вадим. И мамину похвалу. А меня ты стесняешься.
Я аккуратно, брезгливо разжала его пальцы.
— Счёт оплатишь сам. Или посуду помоешь. Тётка Жанна поможет, у неё опыт есть, она в девяностые на рынке торговала, помнишь?
Я развернулась и пошла к выходу.
Спиной я чувствовала сорок три взгляда. Я слышала, как администратор жёстко сказал: «Охрана, заблокируйте выход, пока счёт не будет закрыт». Я слышала, как зарыдала Инга Альбертовна.
Но я не обернулась.
Я вышла на улицу. Ночной воздух ударил в лицо свежестью.
Я достала телефон и вызвала такси. «Комфорт плюс». Впервые за пять лет я не экономила.
Мне казалось, что это победа. Что я всё сделала правильно. Красиво. Жёстко. Справедливо.
Я села в машину, назвала адрес гостиницы.
«Вы победили», — сказал внутренний голос.
Но почему тогда руки тряслись так, что я не могла попасть в замок ремня безопасности? И почему вместо триумфа внутри разрасталась чёрная, липкая пустота?
Я ещё не знала, что этот вечер — не конец. Это было только начало настоящей войны.
Телефон в кармане вибрировал, не переставая. Вадим. Свекровь. Снова Вадим.
Я хотела выключить звук, но на экране высветилось сообщение. Не от мужа. От номера, который я не знала.
Одно короткое предложение, от которого холод пошёл по спине.
«Ты думаешь, что самая умная? Квартира не твоя. Проверь документы ещё раз».
Я смотрела на экран телефона, и буквы расплывались перед глазами.
«Квартира не твоя. Проверь документы ещё раз».
Сердце пропустило удар. В голове зашумело. Я вспомнила тот день полгода назад. Вадим принёс какие-то бумаги из банка. Сказал: «Рефинансирование, подпиши, ставка будет ниже». Я тогда болела, лежала с температурой тридцать девять. Я подписала.
Неужели? Неужели я, реставратор, человек, который с лупой проверяет каждую запятую в старинных рукописях, подписала дарственную? Или отказ от доли?
Таксист, пожилой мужчина в кепке, посмотрел на меня в зеркало заднего вида.
— Вам плохо? Воды дать?
— Нет. Мне хорошо. Просто...
Я открыла приложение «Госуслуги». Пальцы скользили по экрану, не попадая в нужные иконки. Запрос в Росреестр. Выписка из ЕГРН. Загрузка крутилась мучительно долго. Три секунды. Пять. Десять.
«Объект: Квартира... Правообладатель: Вербицкая Полина Сергеевна. Вид права: Собственность».
Я выдохнула так резко, что стекло запотело.
Никаких совладельцев. Никаких обременений, кроме моей ипотеки.
Это был блеф. Дешёвый, подлый, последний блеф загнанного в угол труса. Он надеялся, что я испугаюсь. Что разверну такси и примчусь обратно — умолять, договариваться, спасать «семью».
Я нажала кнопку «Блокировать контакт». И Вадима. И этот неизвестный номер.
— Поехали, — сказала я таксисту. — В гостиницу «Ока».
В ту ночь я спала четыре часа. Снилось, что я реставрирую книгу, а страницы рассыпаются в пыль под моими руками, и эта пыль превращается в пепел от сигарет свекрови.
Утром меня разбудил звонок в дверь номера.
На пороге стояла тётка Жанна. Без бриллиантов, в спортивном костюме, с красным одутловатым лицом.
— Пустишь? — буркнула она, не дожидаясь приглашения, и протиснулась в комнату.
Я села на кровать, кутаясь в одеяло.
— Если вы пришли просить за Вадима...
— Да пошёл он, твой Вадим, — Жанна плюхнулась в кресло. — Вместе со своей мамашей. Я за деньгами пришла.
— Ко мне? — я удивилась.
— Нет, к ним я уже сходила. Там пусто, как в барабане. Вчера я оплатила счёт. Сто сорок восемь тысяч с чаевыми. Вадим написал расписку. Но что с него взять? У него, оказывается, три кредита и микрозаймы. А Инга... — Жанна скривилась. — Инга лежит с давлением и орёт, что ты её сглазила.
Она достала из кармана пачку сигарет.
— Не кури тут, штраф, — машинально сказала я.
Жанна хмыкнула и убрала пачку.
— Ты молодец, девка. Жёстко ты их. Я, конечно, сама вчера чуть не подавилась, когда ты про "дешёвку" вспомнила. Но уважаю. У Вадьки кишка тонка была признаться, что они банкроты. Он мне в глаза врал про повышение.
— Зачем вы пришли?
— Предупредить. Вадим поехал к юристу. К какому-то своему дружку школьному. Они хотят доказать, что деньги на первоначальный взнос — это не твоё наследство, а "совместно нажитые накопления, которые хранились наличными".
Я почувствовала, как холодеют руки.
— У меня есть документы. Продажа бабушкиной квартиры, перевод на счёт...
— Суд — это не документы, Полина. Суд — это кто кого переврёт. У Вадима есть свидетель. Его мать. Она скажет, что давала вам деньги в конверте. Наличкой. Попробуй докажи обратное.
Жанна встала, тяжело опираясь на колени.
— Найми хорошего адвоката. Прямо сейчас. Не экономь. Иначе останешься на улице.
— Почему вы мне помогаете? — спросила я.
Она остановилась в дверях.
— Потому что я тоже когда-то подарила свекрови шубу. А она сказала, что из такого меха делают стельки. Я тогда смолчала. А ты — нет.
Она ушла, хлопнув дверью.
Следующие три месяца превратились в ад.
Вадим не просто разводился. Он воевал. Он бился за каждый метр, за каждую вилку, за каждый рубль.
Он действительно привёл в суд Ингу Альбертовну. Она, в чёрном платке (словно кого-то похоронила), со слезами на глазах рассказывала судье, как "откладывала с пенсии", чтобы помочь молодой семье купить жильё.
— Я им по пять тысяч носила! — рыдала она. — В чулок складывала! А она... она неблагодарная!
Судья, уставшая женщина с потухшим взглядом, слушала это равнодушно.
Мой адвокат, которого я наняла на последние сбережения (пришлось продать серьги — подарок родителей на восемнадцать лет), молча выложил перед судьёй выписки со счетов.
— Ваша честь, — сказал он сухо. — Пенсия гражданки Вербицкой составляет шестнадцать тысяч рублей. Квартплата — семь тысяч. Кредиты на её имя — восемь тысяч в месяц. Вопрос: откуда в "чулке" взялись два миллиона рублей?
Инга Альбертовна замолчала на полуслове. Вадим покраснел.
Но они не сдались.
Они начали делить имущество. Телевизор. Стиральную машину. Диван. Вадим требовал половину стоимости моего ноутбука, на котором я работала. Требовал компенсацию за ремонт, который делал "своими руками" (хотя я нанимала бригаду и платила им).
Я приходила домой в пустую квартиру. Садилась на пол (стулья Вадим вывез, пока я была на работе, вскрыв замок с МЧС — он же прописан).
Есть было нечего. Все деньги уходили на адвоката и ипотеку.
Я ела пустую гречку. Смотрела на пятно на обоях, где раньше висел телевизор. И думала: стоило ли оно того?
Может, надо было стерпеть? Ну подумаешь, книга в урне. Ну подумаешь, унижение. Зато была бы "семья". Был бы муж, который иногда обнимал. Была бы иллюзия стабильности.
Одиночество на вкус оказалось горьким. Как просроченный чай.
Вадим звонил по ночам. Пьяный.
— Ты всё разрушила! — кричал он в трубку. — Мы могли жить нормально! Мама бы простила! Я бы простил! А теперь что? Я живу в общаге! У меня долги! Ты довольна?!
Я молчала и вешала трубку.
Финальное заседание состоялось в ноябре.
На улице шёл мокрый снег. Грязь хлюпала под ногами, как мои надежды на мирный исход.
Судья огласила решение.
Квартира остаётся за мной (доказано происхождение средств). Имущество делится пополам. Мне — ноутбук и мебель (которой уже нет). Вадиму — машина (тот самый старый "Форд") и... долги.
Да. Суд признал, что кредиты, взятые в браке на нужды семьи (включая тот юбилейный банкет, который он оплатил картой в итоге, заняв у Жанны), подлежат разделу. Но поскольку я доказала, что кредит на юбилей был взят без моего согласия и потрачен не на нужды семьи, а на прихоть его матери...
Половину долгов повесили на Вадима.
Он вышел из зала суда бледный. Инга Альбертовна ждала его в коридоре.
— Ну что? — бросилась она к нему. — Отсудили квартиру?
Вадим посмотрел на неё. Впервые за пять лет я увидела в его взгляде не обожание, а глухую, тяжёлую ненависть.
— Пошли, мам, — сказал он тихо. — На автобус. Машину придётся продать, чтобы отдать долг Жанне.
— Как продать? — ахнула она. — А как же я на дачу?
— Пешком, мама. Пешком. Как все "голодранцы".
Он прошёл мимо меня, даже не взглянув. Он был сломлен. Не мной. Своей собственной ложью, которая рухнула под весом одной бумажки.
Я вышла на крыльцо суда.
Снег падал на лицо, таял на ресницах.
Я была свободна.
У меня была квартира, ипотека на двадцать лет, пустой холодильник и ни одного близкого человека рядом. Подруги, которые любили ходить к нам в гости на мои пироги, исчезли, как только узнали, что я теперь "разведёнка с проблемами".
Я достала телефон. СМС от банка: "Платёж по ипотеке списан. Остаток на счёте: 142 рубля".
Я засмеялась.
Люди, бегущие мимо, оборачивались. Какая-то женщина в дорогой шубе посмотрела на меня с жалостью. Наверное, я выглядела странно: стою под снегом в старом пальто и смеюсь.
Она не знала, что в моей сумке лежит решение суда. Моя вольная грамота.
Я зашла в ближайший магазин. На 142 рубля купила батон, пачку масла и самый дешёвый чай в пакетиках.
Вечером я сидела на кухне. На полу. Стола не было.
Я пила чай из единственной уцелевшей кружки. Намазывала масло на хлеб.
Было тихо.
Никто не орал, что я громко мешаю сахар. Никто не критиковал мою причёску. Никто не требовал отчёта за потраченные сто рублей. Никто не называл мою работу "пыльным мусором".
Тишина была не пустой. Она была полной.
Я подошла к окну. Внизу, во дворе, кто-то парковался. Мужчина вышел из машины, открыл дверь женщине, подал руку. Они засмеялись.
Раньше я бы заплакала от зависти. Сейчас я подумала: "Надеюсь, он не попрекнёт её бензином".
Зазвонил телефон. Незнакомый номер.
Я напряглась. Опять Вадим? Опять угрозы?
— Алло?
— Полина Сергеевна? — мужской голос, незнакомый, уверенный. — Это антикварный салон "Букинист". Нам ваш телефон дала Жанна Витальевна.
— Слушаю.
— Она сказала, что вы... реставрируете сложные случаи. У нас тут поступил заказ. Евангелие, восемнадцатый век. Состояние плачевное. Клиент платит очень хорошо, но никто не берётся. Возьмётесь?
Я посмотрела на свои руки. На пальцах были следы клея и старой бумаги. Эти руки умели спасать историю. Теперь им предстояло спасти меня.
— Какое состояние блока? — спросила я деловито.
— Грибок, разрывы, утрата кожи на переплёте.
— Я возьмусь. Но предоплата пятьдесят процентов.
— Договорились. Завтра сможете подъехать?
Я положила трубку.
В углу комнаты, в коробке, лежала та самая книга Ахматовой. Испорченная. Жирная. Уничтоженная.
Я подошла к ней. Открыла. Страницы слиплись. Запах майонеза перебивал запах типографской краски.
Я взяла скальпель. Аккуратно, миллиметр за миллиметром, начала отделять страницы.
Это нельзя продать. Это нельзя вернуть в коллекционное состояние. Но это можно спасти. Очистить. Сделать новый переплёт. Не дорогой, не золотой. Простой, но крепкий.
Книга останется со мной. Как напоминание.
Шрамы на коже книги. Шрамы на моей душе.
Я включила настольную лампу. Свет выхватил из темноты рабочий стол — единственное, что Вадим не смог унести, потому что он был привинчен к стене.
Я начала работать.
ЭПИЛОГ
Прошёл год.
Я не стала миллионершей. Я не встретила принца на белом коне. Я всё ещё плачу ипотеку, и иногда денег хватает только впритык.
Но на моей кухне висят новые шторы. Я купила их сама, того цвета, который ненавидела свекровь — ярко-бирюзовые.
Вчера я видела Вадима.
Я выходила из "Букиниста", он шёл по улице с какой-то девушкой. Она была моложе меня, ярко накрашенная, в дешёвой шубке, которая пыталась казаться дорогой.
Вадим что-то увлечённо ей рассказывал, размахивая руками. На его пальце блестел перстень — фальшивое золото, я знаю.
Он увидел меня. Запнулся. Улыбка сползла с его лица, как плохая наклейка.
Он выглядел уставшим. Под глазами мешки, пальто потёртое.
Девушка дёрнула его за рукав:
— Вадик, ты обещал мне суши!
— Да, киса, конечно, — он суетливо отвернулся от меня. — Сейчас, только зарплату переведут...
Я прошла мимо.
Сердце не ёкнуло. Не сжалось. Не забилось быстрее.
Оно просто билось. Ровно. Спокойно.
Я зашла в кофейню. Купила самый дорогой латте с сиропом. Села у окна.
Книга Ахматовой лежала в моей сумке. В новой, простой обложке из серого льна. Она больше не стоила восемьсот тысяч. Для аукциона она была мертва.
Но я читала её каждый вечер.
«Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу,
И долго перед вечером бродить,
Чтоб утомить ненужную тревогу».
Я закрыла глаза и сделала глотком. Кофе был горячим и сладким.
Это был вкус моей жизни. Не идеальной. Не глянцевой.
Моей.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
