Найти в Дзене
Писатель | Медь

Мать делала все ради ребенка, пока не поняла, что теряет дочь.

- Ты меня бросила! - закричала двенадцатилетняя Катя. Соседка по коммунальной квартире Нюра от испуга застыла на месте, вцепившись в кастрюлю. Сосед Петрович сделал вид, что его это не касается. А Вера ухватилась за край стола, словно боялась упасть. - Я работаю для тебя! Все, что я делаю, это для тебя! - сказала она как можно спокойнее. - Ты работаешь, чтобы меня не видеть! - продолжала истерику Катя. Потом она убежала. Это случилось в начале декабря в Ленинграде. А началось все тремя месяцами раньше, в сентябре. Когда в квартиру на Васильевском острове вселились новые жильцы. * * * Антонина жила в этой коммуналке столько лет, что уже и не помнила, какой была квартира до вой//ны. Четырнадцать метров, окно во двор-колодец, радиоточка на стене и тишина такая, что по вечерам было слышно, как за стеной Григорий Семенович листает газету. Ей было под шестьдесят, она работала диспетчером в трамвайном депо, давно привыкла к тому, что жизнь состоит из рабочих смен, очередей за хлебом, вечеров

- Ты меня бросила! - закричала двенадцатилетняя Катя.

Соседка по коммунальной квартире Нюра от испуга застыла на месте, вцепившись в кастрюлю. Сосед Петрович сделал вид, что его это не касается. А Вера ухватилась за край стола, словно боялась упасть.

- Я работаю для тебя! Все, что я делаю, это для тебя! - сказала она как можно спокойнее.

- Ты работаешь, чтобы меня не видеть! - продолжала истерику Катя.

Потом она убежала.

Это случилось в начале декабря в Ленинграде. А началось все тремя месяцами раньше, в сентябре. Когда в квартиру на Васильевском острове вселились новые жильцы.

* * *

Антонина жила в этой коммуналке столько лет, что уже и не помнила, какой была квартира до вой//ны. Четырнадцать метров, окно во двор-колодец, радиоточка на стене и тишина такая, что по вечерам было слышно, как за стеной Григорий Семенович листает газету.

Ей было под шестьдесят, она работала диспетчером в трамвайном депо, давно привыкла к тому, что жизнь состоит из рабочих смен, очередей за хлебом, вечеров у радиоточки. Соседи здоровались, но не более.

Впрочем, она сама отгородилась от всех после того, как похоронила сына. Так было легче. Или ей казалось, что легче.

Сын погиб, когда ему не было и тридцати. Невестка поплакала на похоронах, а через полгода уехала с внучкой в Мурманск. Сначала писала, потом перестала, Антонина ее не винила. Кому нужна старая сварливая свекровь?

В сентябре в комнату напротив вселились новые жильцы. Женщина лет тридцати с обветренным лицом и девочка-подросток, худая и угловатая, с вечно закушенной нижней губой.

Веру Антонина поначалу почти не видела, та устроилась на хлебозавод в ночную смену, платили больше, а деньги, судя по всему, были им нужны позарез. Вера уходила в десять вечера, а возвращалась в семь утра и потом спала до обеда. Катя в это время была в школе.

Вечером Вера снова уходила на смену. Они почти не пересекались, мать и дочь словно жили в параллельных мирах, которые соприкасались только по выходным, да и то не всегда.

Антонина заметила Катю в первую же неделю. Девочка возвращалась из школы в пустую комнату, разогревала на общей плите макароны. Ела одна, делала уроки под единственной лампочкой. На кухне говорила только «здравствуйте» и «до свидания». А на попытки соседей завязать разговор отвечала односложно и тут же уходила к себе.

Нюра, которая знала все про всех и не умела держать язык за зубами, сообщила Антонине шепотом:

- Мужик бросил, когда девчонке три года было. Уехал на Север за длинным рублем и там остался. Алиментов не платит. Вера одна тянет, бедная.

Антонина кивнула и ничего не сказала, у нее хватало своих забот, чтобы не лезть в чужие.

дата публикации 15.02.02025
дата публикации 15.02.02025

В октябре подруга Клава заболела, и у Антонины остался лишний билет в кино. Выбрасывать было жалко, а идти одной не хотелось. На кухне она увидела Катю, которая грызла карандаш над учебником, и сама не поняла, почему сказала:

- Хочешь в кино? Про войну, про девушек-зенитчиц.

Катя подняла голову и посмотрела недоверчиво, будто ждала подвоха.

- Зачем вам?

- Билет лишний, - сказала Антонина. - Подруга заболела.

Катя согласилась не сразу, помолчала, подумала, потом кивнула. Антонина потом поняла, девочка пошла не из интереса к фильму. Просто в комнате было холодно, батареи едва грели, а в кинотеатре тепло, можно два часа ни о чем не думать.

В зале Катя плакала, беззвучно, отвернувшись и вытирая слезы рукавом. На экране погибали молоденькие девчонки, почти ее ровесницы, и это было невыносимо. Антонина ничего не сказала, только протянула носовой платок. Белый, льняной, с вышитой в углу буквой, это был подарок покойного мужа. Она хранила его много лет.

После сеанса Катя хотела вернуть платок, но Антонина покачала головой:

- Оставь. У меня еще есть.

Это была неправда. Других таких не было и быть не могло, но Катя спрятала платок в карман пальто и впервые посмотрела Антонине в глаза. Не мимо, не сквозь, а прямо в глаза, доверчиво.

* * *

Их сближение происходило медленно, осторожно.

Антонина узнала, что Катя не справляется с математикой, контрольные писала на двойки. Учительница грозилась вызвать мать. А вызвать мать – значит, либо разбудить ее посреди дня, либо сорвать со смены. Катя боялась этого больше, чем двоек.

- Давай помогу? - как-то предложила Антонина, когда Вера уже ушла на работу. - Я когда-то хотела стать инженером. До войны, правда. Но математику помню.

Они занимались на кухне при свете общей лампочки. Дроби, уравнения, задачи про поезда, которые едут навстречу друг другу. Катя схватывала быстро, она была не глупая, просто запустила, а догонять в одиночку не хватало сил.

Первую четверку за контрольную Катя принесла Антонине, а не матери. Прибежала на кухню, размахивая тетрадкой.

После этого Антонина стала готовить ужин на двоих, щи, котлеты, компот. Катя сначала просто ела, потом начала помогать, чистила картошку, мыла посуду, а однажды попросила научить ее делать блины. Антонина показала, как развести тесто, как раскалить сковородку, как переворачивать, чтобы не порвались.

Первые три блина Катя, как водится, испортила, но четвертый получился золотистый, кружевной по краям. Она смотрела на него так, будто сотворила чудо.

Нюра замечала все и комментировала громко, чтобы слышали соседи:

- Антонина, ты чего с чужим ребенком возишься? Своих забот мало?

Антонина не отвечала. Она не знала, что тут сказать, и сама не до конца понимала, зачем ей это нужно. Но вечерами, когда Катя уходила к себе делать уроки, на кухне становилось пусто, и Антонина ловила себя на том, что ждет следующего вечера.

* * *

В комнате у кухни жил Григорий Семенович, бывший фронтовик, контуженный, плохо слышащий, он говорил громко и резко. И соседи считали его злым стариком. Катя его боялась, обходила стороной.

Но однажды у нее порвалась ручка портфеля прямо в коридоре, книги посыпались на пол. Катя села на корточки, пытаясь собрать учебники и тетрадки. И почти плакала от обиды. Григорий Семенович вышел из своей комнаты, молча забрал портфель и унес к себе.

Катя стояла в коридоре, не зная, что делать. Через час он вернул портфель, ручка была пришита суровой ниткой, крепче прежнего.

- Спасибо, - сказала Катя тихо.

Он не услышал. Или сделал вид, что не услышал, ушел к себе и закрыл дверь.

С того дня Катя перестала его бояться. Здоровалась громко, чтобы он услышал, и он кивал в ответ. Для него это было много. Для нее - тоже.

Антонина смотрела на это и думала, вот ведь как бывает. Два одиноких человека, старик и ребенок, и каждому нужно так мало - чтобы кто-то заметил.

* * *

В ноябре в школу вызвали мать, Катя прогуляла два урока физкультуры. Не было сменной обуви - кеды порвались.

Вера не пришла. В тот день она подменяла заболевшую напарницу в дневную смену, и отпроситься не было никакой возможности. В школу пошла Антонина.

Завуч, женщина лет пятидесяти, посмотрела на нее строго:

- Вы кто? Бабушка? Родственница?

- Соседка, - ответила Антонина.

- Соседка - это не родственник, - возразила завуч. - Где мать?

Антонина объяснила, мол, ночные смены, одна воспитывает, денег нет. Не оправдывала, просто говорила как есть. Завуч слушала, поджав губы. Было видно, что ей не нравится ни ситуация, ни эта незнакомая женщина, которая пришла вместо матери.

- И что, вы теперь за нее отвечаете? - спросила она.

- Я отвечаю за то, чтобы девочка не пропала, - ответила Антонина. - Пока мать работает.

Завуч сняла очки, потерла переносицу. Потом сказала уже другим тоном:

- У меня сестра так же поднимала двоих. Муж погиб на производстве, она одна осталась. Знаю, каково это.

Антонина промолчала, не ожидала такой перемены.

- Кеды ей купите, - сказала завуч. - В «Детский мир» завезли. И чтобы больше прогулов не было. А если что, то приходите, поговорим.

Антонина купила кеды в тот же день, Катя смотрела на коробку, на Антонину и чуть не плакала.

- Я отдам. Когда вырасту и заработаю, - сказала она.

- Отдашь. Только не мне. Кому-нибудь другому, кому будет нужно, - ответила Антонина.

* * *

Вера узнала обо всем от Нюры. Та рассказала с удовольствием, растягивая слова и наблюдая за реакцией, как наблюдают за спектаклем:

- Твоя-то с Антониной не разлей вода стали. Уроки вместе делают, ужинают вместе. Та кеды ей купила, представляешь?

Вера пришла к Антонине вечером, сжимая в кулаке мятые купюры.

- За кеды, - сказала она. - Я сама могу обуть своего ребенка.

Антонина не взяла деньги.

- Вера, я не хотела вас обидеть, - сказала она.

- Просто решили, что я плохая мать? Что не справляюсь? - усмехнулась Вера.

- Девочке нужны были кеды. Вот и все, - ответила Антонина.

Вера бросила деньги на стол и ушла, хлопнув дверью.

С этого дня она запретила Кате общаться с соседкой. Никаких совместных ужинов, никаких уроков на кухне.

- Она тебе никто, - сказала Вера дочери. - У тебя есть мать. Я для тебя работаю ночами, а ты с чужой теткой якшаешься.

Катя подчинилась. Две недели она не выходила на кухню, когда там была Антонина, ела в комнате холодное. По математике снова съехала на тройки. Антонина видела это и не вмешивалась. Ждала. Сама не знала, чего именно, но ждала.

По вечерам она садилась у окна с вышивкой.

* * *

Нюра рассказала ей между делом сплетни про Веру. Даже не задумываясь о том, что за каждой сплетней стоит чья-то жизнь.

Вера выросла в детском доме. Мать отказалась от нее еще в роддоме, молодая, незамужняя, испугалась, отца не было и в помине. Всю жизнь Вера была одна, всего добивалась сама, никому не была должна и ни от кого не принимала помощи.

Муж - единственный человек, которому она позволила себя любить. Но и он бросил ее с маленькой дочерью на руках.

- Она не злая, - сказала Нюра, понизив голос. - Она просто не умеет по-другому. Не видела никогда, как это, когда о тебе заботятся.

Антонина слушала и думала о том, что ревность Веры - это не каприз и не дурной характер. Это страх. Страх, что дочь выберет чужую женщину вместо нее. Что история повторится, и она тоже бросит ее, как все бросали.

* * *

В конце ноября Григория Семеновича увезли на скорой с сердцем.

Антонина узнала от соседей и поехала в больницу. Маршрут она знала наизусть, диспетчером проработала столько лет, что могла с закрытыми глазами сказать, какой трамвай куда идет. Пятерка до Садовой, потом пересадка на тройку, потом пешком через сквер.

В палате было восемь коек, к Григорию Семеновичу никто не приходил. Он лежал у окна, смотрел в потолок. Увидев Антонину, он спросил:

- Зачем приехала? Я тебе не родня.

- Родни у вас нет, - сказала она. - А помощь требуется.

Она просидела рядом с ним час, принесла яблоки, домашний компот в банке. Они разговаривали, вернее, Антонина говорила, а он слушал. На соседней койке лежал еще один старик, к которому тоже никто не приходил. Антонина разделила яблоки на двоих.

По дороге домой она думала о том, что видела в той палате свое собственное будущее. Если она останется одна, то кто придет к ней? Кто принесет яблоки, кто посидит рядом?

И еще она думала о Кате. О том, что девочка сейчас тоже одна, как этот старик, как Григорий Семенович, как она сама.

* * *

Все изменилось внезапно.

Вера нашла его в Катиных вещах, в жестяной коробке из-под леденцов. Там девочка хранила свои сокровища: открытки, засушенный кленовый лист и белый льняной платок с вышитой буквой.

- Это что?! - спросила мать.

- Платок, - ответила Катя. - Антонина Васильевна дала. Давно еще, в кино.

- Давно?! И ты хранишь?! Чужой платок хранишь, как будто он тебе дороже всего на свете! - возмутилась мать.

- А что мне хранить, мама? Ты мне ничего не даришь. Тебе всегда некогда!

Потом были крики, слезы, хлопанье дверьми.

- Ты меня бросила! - кричала Катя.

- Я работаю для тебя! - кричала в ответ мать.

- Ты работаешь, чтобы меня не видеть!

Катя убежала в комнату. Вера осталась на кухне, раздавленная, уничтоженная, Нюра хотела что-то сказать, но Петрович ее одернул:

- Не лезь! - и увел ее.

На кухне осталась только Антонина.

* * *

Они сели за стол друг напротив друга, Вера сгорбилась на табуретке, как будто из нее выпустили воздух.

- Она не это имела в виду, - сказала Антонина тихо. - Не «бросила». Она хотела сказать: я тебя не вижу. Ты всегда уходишь. А я хочу, чтобы ты была рядом.

- А что мне делать? - горько усмехнулась Вера. - Бросить работу? Мы с голоду умрем. Я одна, понимаете? Совсем одна. Нет мужа, нет родителей, никого нет. Только я и она. И если я не буду работать - нам конец.

- Я знаю, - сказала Антонина.

- Нет, вы не знаете! - возразила Вера. - У вас была семья. Муж, сын. А у меня детдом. Меня мать выбросила, как ненужную вещь. И я поклялась себе, что своего ребенка я никогда, слышите, никогда не брошу. А теперь она кричит, что я ее бросила.

Вера заплакала. Антонина помолчала, потом сказала:

- Мой сын погиб несколько лет назад. Ему не было и тридцати. Я думала тогда, что тоже умру. Не умерла. Но перестала жить. Закрылась от всех, решила, что никого не подпущу близко, тогда не будет больно.

Она замолчала, подбирая слова.

- И знаете, что я поняла? Больно все равно. Только теперь я одна с этой болью. И некому подать руку. Не повторяйте моих ошибок, Вера. Принять помощь - не слабость. Это не значит, что вы не справляетесь. Это значит, что вы не одна. И Катя не одна.

Вера подняла голову, глаза ее покраснели от слез.

- Я не умею принимать помощь. Меня этому не учили.

- Никого не учили, - сказала Антонина. - Все учимся сами потихоньку.

В коридоре послышались шаги, Нюра выглянула из своей комнаты. Она хотела что-то сказать, но передумала и ушла обратно.

* * *

На следующий день Антонина пошла в школу, не к завучу, а к директору. Объяснила ситуацию, ничего не приукрашивая и не драматизируя. Директор, пожилой мужчина, фронтовик, слушал внимательно, не перебивал.

- Чем школа может помочь?

- У вас освобождается ставка гардеробщицы. Я узнавала, - сказала Антонина. - Работа дневная, можно быть рядом с дочерью.

Директор покачал головой.

- Все не так просто. Ставка есть, но нужно через профком провести, бумаги собрать. И потом, гардеробщица получает копейки. На это не проживешь.

- Если перейти на хлебозаводе с ночных на вечерние смены, можно совмещать. Вечерняя смена начинается в шесть, школа к тому времени закрыта, - не отступала Антонина.

Директор помолчал, побарабанил пальцами по крышке стола.

- Попробую поговорить с профкомом. Но обещать не могу, - сказал он. - Придется подождать.

Ждать пришлось почти три недели, и Антонина уже думала, что ничего не выйдет. Но за неделю до Нового года директор позвонил в депо и сказал:

- Пусть ваша соседка приходит оформляться.

Вера не сразу согласилась. Она привыкла справляться одна, привыкла ни от кого не зависеть, но Катя смотрела на нее с такой надеждой, что отказать было невозможно.

- Это не милостыня, - сказала Антонина. - Это работа. Ты будешь ее делать, и тебе будут за нее платить. И дочь будет рядом.

* * *

Григория Семеновича выписали за несколько дней до праздника. Он вернулся похудевший, но такой же ворчливый, как и раньше. Катя встретила его в коридоре, помогла донести сумку до комнаты.

Он буркнул что-то неразборчивое, но дверь за собой не закрыл.

* * *

В канун Нового года коммунальную квартиру украсили вырезанными из газет снежинками. Еловая ветка в банке из-под огурцов пахла смолой и свежей хвоей.

За общим столом собралась компания домочадцев. Григорий Семенович сидел в углу и ел Катины блины, которые она научилась делать еще осенью. Вера сидела рядом с дочерью и впервые никуда не торопилась. Петрович принес к общему столу кое-что из своих запасов.

Нюра накрывала на стол молча, не глядя на Антонину. После того вечера на кухне она притихла, перестала сплетничать. Однажды даже попыталась извиниться, Антонина кивнула и ничего не сказала.

В дверь постучали. На пороге стояла завуч школы, где училась Катя, с авоськой в руках.

- Извините, что без приглашения. Я тут рядом живу, в соседнем подъезде. Шла мимо, увидела свет и подумала, может, зайти? - сказала она. - После утренника мандарины остались, не пропадать же добру.

Она замялась.

- Я, наверное, некстати. Пойду.

- Оставайтесь, - сказала Антонина. - Места хватит.

Завуч осталась. Сначала сидела тихо, потом разговорилась, оказалось, что она тоже одна. Муж умер давно, дети разъехались. Катя подошла к Антонине, которая мыла посуду у раковины, обняла.

- Спасибо. За платок. Я его до сих пор храню.

Антонина не обернулась, только накрыла ее руки своими ладонями в мыльной пене.

- Храни.

Позже, когда по радио начали бить куранты, Антонина достала из кармана сверток и протянула Вере. Внутри был носовой платок. Белый, льняной. В углу - вышитая буква. Антонина вышивала его сама, специально для Веры.

- Это вам.

Вера взяла платок, посмотрела на вышивку, на букву «В» в уголке, прижала к груди. Растрогалась и даже всплакнула.

- Спасибо.

Григорий Семенович проворчал из своего угла:

- Хватит сырость разводить! Новый год на дворе, а они ревут!

Катя засмеялась и побежала к нему с мандаринами. Завуч улыбнулась, Нюра тоже промокнула глаза фартуком и отвернулась к окну.

Антонина смотрела на них, на эту странную, случайную семью, которая собралась не для «галочки», не потому что «так надо» или «принято». А потому что каждому из них было некуда больше идти.

За окном падал снег. В комнате пахло мандаринами и еловой хвоей, радиоточка на стене передавала новогодний концерт.

Вера взяла дочь за руку и не отпускала до конца вечера.

Антонина подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Город спал, засыпанный снегом, где-то вдалеке мигали огни на главной площади.

Впервые за много лет Антонине не было одиноко🔔Подписывайтесь, чтобы читать лучшие рассказы канала💞