Всё началось с того злополучного конверта, который я выудила из почтового ящика за три дня до юбилея Нины Андреевны. Обычный серый конверт без обратного адреса, внутри — копия старой выписки из роддома и записка, написанная дрожащей рукой.
«Марина, ты думаешь, что воспитываешь наследника империи? Посмотри на дату и группу крови в архиве, Нина Андреевна умеет подчищать следы, но не память людей».
Я тогда просто отмахнулась, решив, что это чья-то злая шутка или происки конкурентов Виталия. Мой муж за последние годы превратился в человека, у которого врагов было больше, чем волос на голове.
Ресторан «Золотой лев» сверкал позолотой и хрусталем. Нина Андреевна, моя свекровь, сидела во главе стола, прямая как палка, в жемчугах, которые стоили как моя годовая зарплата HR-директора.
Она всегда смотрела на меня как на досадное недоразумение, хотя именно я вытащила Виталия из депрессии, когда его первый бизнес прогорел.
Виталий сегодня был особенно взвинчен. Он постоянно проверял телефон, пил коньяк и почти не смотрел в мою сторону.
Между нами уже полгода стояла ледяная стена, такая толстая, что докричаться друг до друга было невозможно.
Я чувствовала, как под шелковым платьем цвета пудры мелко дрожат колени. В HR-отделе я привыкла читать людей по мимике, и сейчас лицо моего мужа напоминало захлопнутую стальную дверь.
— Мариночка, что же ты сидишь с таким лицом, будто на похоронах? — голос свекрови разрезал тишину за столом.
Двадцать пять гостей — вся элита города, деловые партнеры Виталия, старые друзья семьи — мгновенно замолчали.
— Всё в порядке, Нина Андреевна, просто немного устала на работе, — ответила я, стараясь улыбаться.
— Работа, работа... — фыркнула она, поправляя колье. — Женщина должна светиться счастьем, когда у её мужа такой успех, а ты вечно как тень.
Виталий вдруг резко встал, отодвинув стул с противным скрежетом. В этот момент двери ресторана открылись, и в зал вошла Вера.
Вера была моей лучшей подругой в университете, пока не исчезла пятнадцать лет назад, сразу после того, как у неё случился короткий и бурный роман с Виталием.
Тогда Нина Андреевна сделала всё, чтобы их разлучить, заявив, что «провинциальная выскочка» не испортит породу.
И вот она здесь. В дорогом костюме, с пятилетним мальчиком за руку, который был пугающе похож на моего мужа в детстве.
В зале повисла такая тишина, что было слышно, как на кухне звякает посуда.
Виталий не удивился. Он шагнул ей навстречу, и я поняла — это не случайный визит, это спланированный спектакль.
— Виталя, извини, что опоздали, — Вера улыбнулась той самой торжествующей улыбкой, от которой у меня внутри всё заледенело.
— Проходи, Вера. Садись на место, которое заслуживаешь, — Виталий указал на мой стул.
Я замерла, не веря собственным ушам. Мои руки сжали край скатерти так сильно, что побелели костяшки.
— Виталий, что здесь происходит? — мой голос прозвучал тихо, но отчетливо.
Он повернулся ко мне. Его глаза были полны не просто холода, а какой-то остервенелой радости.
— Происходит то, что должно было случиться давно, Марина. Я устал играть в семью с женщиной, которая не смогла дать мне того, что дала Вера.
Он кивнул на мальчика. Тот испуганно прижался к ноге матери, глядя на нас огромными карими глазами.
— Ты серьезно? Прямо здесь, при всех? — я обвела взглядом гостей, которые жадно впитывали каждое слово.
Нина Андреевна величественно кивнула, словно давая благословение на казнь.
— Виталий прав, — произнесла она, глядя поверх моей головы. — Семья — это продолжение рода. А ты... ты просто случайный попутчик.
Я почувствовала, как внутри что-то лопается. Но не с плачем, а с сухим треском старой древесины.
Я не стала устраивать истерику. Я не закричала. Мой HR-опыт научил меня: когда на тебя нападают, нужно считать до трех.
Один. Виталий делает шаг ко мне.
Два. Он берет бокал с красным вином со стола.
Три.
— Убирайся отсюда, Марина. Ты здесь никто, просто нищенка, которой я позволил пожить в своем мире.
Он резким движением выплеснул вино мне на грудь. Тяжелое, терпкое «Каберне» расплылось по светлому шелку уродливым кровавым пятном.
Брызги попали мне на лицо. Я чувствовала, как капля стекает по щеке, как липкая жидкость пропитывает ткань.
Гости ахнули. Кто-то прикрыл рот рукой, кто-то отвел глаза, но никто — ни один человек — не встал и не сказал ему: «Что ты творишь?».
— Мама, посмотри на неё, — Виталий рассмеялся, и этот смех был похож на лай. — Она даже сейчас молчит. Ни капли гордости.
Нина Андреевна улыбнулась краешком губ. Вера демонстративно поправила волосы своего сына.
Я медленно достала салфетку и промокнула лицо. Руки не дрожали. Странно, но страх исчез, осталась только звенящая пустота и холодный расчет.
— Ты прав, Виталий. Гордость — это роскошь, которую я не могла себе позволить, пока верила тебе.
Я посмотрела на часы на стене. Было ровно 19:10.
— Ровно через пять минут, Виталий, ты поймешь, что вино на моем платье — это самая дешевая цена, которую ты заплатишь сегодня.
Я знала, что в 19:15 к дверям ресторана должен подъехать человек, которому я позвонила сразу после получения того странного письма.
— Ты бредишь, — Виталий отвернулся от меня к Вере. — Садись, дорогая. Официант, уберите здесь всё. И даму проводите к выходу.
К моему плечу прикоснулась рука охранника. Крепкий парень, который еще вчера улыбался мне на входе в наш дом, теперь смотрел на меня как на мусор.
— Марина Игоревна, пожалуйста, не заставляйте меня... — прошептал он.
— Не нужно, Костя. Я сама, — я поднялась, расправив плечи.
Вино неприятно холодило кожу. Я видела, как Нина Андреевна уже разливает шампанское в новые бокалы, празднуя мое изгнание.
Они думали, что я уйду, захлебываясь слезами. Они думали, что тайна подмены, случившейся пятнадцать лет назад в областном роддоме №2, похоронена навсегда.
Но Нина Андреевна забыла одну деталь: у архивариусов тоже бывают дети, которым нужны деньги на операцию.
Я медленно пошла к выходу, чувствуя на спине десятки колючих взглядов.
Возле самых дверей я обернулась. Виталий обнимал Веру за плечи, а Нина Андреевна что-то шептала мальчику, поглаживая его по голове.
В этот момент массивная дубовая дверь распахнулась. На пороге стоял пожилой мужчина в строгом сером костюме с тяжелой кожаной папкой в руках.
Это был Аркадий Семенович — человек, который пятнадцать лет назад был нотариусом семьи Виталия, и которого Нина Андреевна считала давно уехавшим из страны.
Его взгляд нашел меня, а затем переместился на именинницу. Лицо Нины Андреевны в одну секунду стало серым, как пепел.
Она выронила бокал. Хрусталь разлетелся на тысячи мелких осколков, звон которых перекрыл музыку.
— Добрый вечер, Нина Андреевна, — негромко произнес гость. — Я вижу, вы празднуете. Жаль прерывать, но у меня есть документы, которые Марина Игоревна попросила меня доставить лично.
Виталий нахмурился, не понимая, что происходит.
— Кто это? Мама, ты его знаешь?
Свекровь не отвечала. Она смотрела на папку в руках нотариуса так, словно там лежала живая кобра.
Я сделала шаг назад, в тень коридора. Мое время реверса началось. Пять минут, которые перевернут их мир, уже пошли.
— Аркадий Семенович, проходите, — сказала я, и мой голос прозвенел в тишине ресторана как сталь. — Расскажите моему мужу, чью фамилию он носит на самом деле. И почему у его «наследника» от Веры никогда не будет прав на это имущество.
Аркадий Семенович медленно, словно нехотя, подошел к столу. В его руках папка выглядела как приговор, и Нина Андреевна это понимала. Она вцепилась в скатерть, да так, что костяшки пальцев побелели, напоминая старый фарфор.
В зале стояла такая тишина, что было слышно, как гудит кондиционер. Двадцать пять пар глаз метались между мной, облитой вином, и этой странной троицей у стола.
— Какой ещё Аркадий? — Виталий нахмурился, стряхивая с пиджака несуществующую пылинку. — Мама, это твой очередной юрист? Скажи ему, чтобы убирался. Мы тут вообще-то празднуем начало новой жизни. С моим сыном.
Он положил руку на плечо мальчика. Вера, стоящая рядом, нервно поправила прическу. Её триумфальная улыбка сползла, обнажив мелкие, хищные зубы страха.
— Виталий, — голос свекрови дрогнул, но тут же окреп. — Это... это старый знакомый. Он ошибся дверью. Охрана! Костя! Выведите этого человека!
Костя, тот самый охранник, сделал неуверенный шаг вперед, но Аркадий Семенович даже не посмотрел в его сторону. Он просто выложил на стол первый документ. Желтоватый лист бумаги с печатями, которые уже начали выцветать.
— Я не ошибся, Нина Андреевна. Вы ведь помните четырнадцатое ноября девяносто восьмого года? — сухо спросил нотариус. — День, когда ваш покойный супруг, Игорь Петрович, составлял завещание.
— Это бред! — взвизгнула Вера. — При чем тут завещание? У Виталика есть сын, наследник! Вот он, живой, здоровый! А эта... эта пустая баба просто завидует!
Виталий повернулся ко мне. В его глазах плескалась смесь брезгливости и ярости.
— Ты решила испортить мне праздник старыми бумажками? — он усмехнулся. — Марина, это жалко. Ты бесплодна, смирись. Я нашел женщину, которая родила мне сына. Ты проиграла. Уходи.
Я сделала шаг вперед. Платье липло к телу, пахло кислым вином, но я чувствовала себя как в броне.
— Бесплодна? — переспросила я тихо. — Виталий, а ты когда-нибудь видел свои медицинские карты? Те самые, из частной клиники в Швейцарии, где ты лечился в шестнадцать лет?
Виталий замер.
— Я болел свинкой. И что?
— Свинкой с осложнениями, Виталий.
Аркадий Семенович раскрыл папку и достал медицинское заключение на немецком языке с нотариальным переводом.
— Орхит, двусторонний, — зачитал он монотонно, как диктор новостей. — Полная стерильность. Азооспермия. Заключение профессора Штольца от 1996 года. «Пациент никогда не сможет иметь биологических детей».
В зале кто-то громко ахнул. Кажется, это была жена партнера Виталия.
Виталий побледнел. Он выхватил бумагу из рук нотариуса, пробежал глазами по строчкам. Его руки затряслись.
— Это... это подделка! — заорал он, скомкав лист. — Мама! Скажи им! Ты же была там со мной! Врачи сказали, что всё обошлось!
Нина Андреевна сидела неподвижно, глядя в одну точку. Её лицо превратилось в маску.
— Мама! — рявкнул Виталий, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки. — Почему ты молчишь?!
Свекровь медленно подняла глаза. В них не было раскаяния. Только холодный расчет загнанного зверя.
— Я берегла тебя, сынок, — процедила она сквозь зубы. — Зачем тебе было знать? Ты должен был чувствовать себя мужчиной. Лидер не может быть... дефектным.
Слово «дефектным» повисло в воздухе, тяжелое, как кирпич.
Виталий отшатнулся, словно получил пощечину. Он перевел взгляд на Веру. На мальчика.
Мальчик, «наследник империи», испуганно жевал губу и жался к матери.
— Если я стерилен... — голос Виталия стал хриплым, страшным. — То чей это ребёнок, Вера?
Вера попятилась. Она схватила сына за руку, больно дернув его.
— Виталя, не слушай их! Это всё Марина подстроила! Она купила врача, купила этого старика! Ты же видишь, он похож на тебя! Те же глаза, тот же нос!
— ДНК-тест, — произнесла я спокойно.
Я достала из сумочки второй конверт. Тот самый, ради которого мне пришлось тайно проникнуть в ванную комнату, когда Вера приходила в офис Виталия «похвастаться сыном» месяц назад. Волос с расчески мальчика. И волос Виталия с его пиджака.
— Я сделала его две недели назад, Виталий. Вероятность отцовства — ноль процентов.
Я бросила конверт на стол. Он упал прямо в лужу разлитого вина.
Виталий смотрел на конверт, как на бомбу. Он не спешил его открывать. Он всё понял.
Знаете, что самое страшное в предательстве? Не сам факт обмана. А то, сколько людей в нём участвовали, пока ты спал.
— Ты знала? — Виталий повернулся к матери. Его голос дрожал от бешенства. — Ты знала, что Вера врёт?
Нина Андреевна выпрямилась. Она поняла, что играть в молчанку больше нет смысла. Она встала, оправила юбку и посмотрела на сына с тем же высокомерием, с каким всегда смотрела на меня.
— А что мне оставалось делать? — её голос зазвенел металлом. — Твой отец оставил условие в трастовом фонде. Деньги переходят к тебе полностью только при наличии наследника мужского пола до твоего сорокалетия. Тебе тридцать девять, Виталий!
Зал зашумел. Гости начали переглядываться, кто-то достал телефоны.
— Я спасала семейный капитал! — продолжала свекровь, и в её голосе появилась истерика. — Эта... — она ткнула в меня пальцем, — Марина твоя! Она здоровая кобыла, но от тебя родить не могла! А Вера... Вера умная девочка. Она пришла ко мне год назад. Мы договорились.
— Договорились? — Виталий схватился за голову. — Вы договорились подсунуть мне чужого ублюдка, чтобы получить папины деньги?
— Это бизнес, Виталий! — рявкнула Нина Андреевна. — Просто бизнес! Мальчик похож на тебя, никто бы не узнал! Мы бы получили доступ к счетам, а потом... потом придумали бы что-нибудь! Но ты притащил эту Веру на юбилей! Зачем?! Я же говорила — сидите тихо!
Вера, поняв, что её защита рухнула, вдруг изменилась в лице. Из испуганной лани она превратилась в крысу, загнанную в угол.
— Да пошли вы! — визгнула она. — Я год изображала любящую мамочку для твоего сына, Нина Андреевна! Год терпела твои капризы! Ты обещала мне квартиру в центре и содержание! Где они?!
— Замолчи, идиотка! — зашипела свекровь.
Но Веру уже было не остановить.
— А ты, Виталя! — она повернулась к «любимому». — Ты же самовлюбленный павлин! Ты даже не заметил, что даты не сходятся! Я родила, когда ты был в командировке полгода! Ты хоть раз считал месяцы? Или ты только свои миллионы считаешь?
Виталий стоял посреди зала, красный, потный, униженный. Его «империя» рушилась прямо на глазах у двадцати пяти свидетелей.
Он посмотрел на меня. Впервые за вечер в его глазах не было ненависти. Там был страх. Животный страх одиночества.
— Марина... — он сделал шаг ко мне. — Мариш... Ты же понимаешь... Они меня обманули. Обе. Я жертва здесь, слышишь?
Он протянул руку, пытаясь коснуться моего плеча. Того самого, на котором высыхало красное вино.
— Я не знал, правда. Я думал, это мой сын. Я хотел семью... Мариш, давай поговорим? Мы засудим их. Мы всё вернем. Ты же у меня умная, ты же HR, ты умеешь разруливать конфликты...
Я смотрела на него и не узнавала. Где тот властный хозяин жизни, который пять минут назад выплескивал на меня вино? Где тот мужчина, который называл меня нищенкой?
Передо мной стоял жалкий, сломленный человек, который пытался спрятаться за мою юбку, как только запахло жареным.
— Не трогай меня, — я отступила назад.
— Но Марина! — он попытался схватить меня за руку. — Ты не можешь меня бросить сейчас! У меня никого нет! Я бесплоден, ты слышала? Я один! Ты должна меня поддержать! Мы же семья!
— Семья? — я усмехнулась. — Пять минут назад я была «пустым местом» и «нищенкой». А теперь я снова семья?
Аркадий Семенович кашлянул, привлекая внимание.
— Прошу прощения, но это еще не всё, — сказал он, открывая вторую часть папки. — Есть еще один нюанс, касающийся госпожи Нины Андреевны.
Свекровь дернулась, словно от удара током.
— Заткнись! — заорала она. — Убирайся вон! Костя, выведи его, или я тебя уволю!
Но Костя стоял у стены, скрестив руки на груди. Он, как и все остальные, хотел досмотреть этот спектакль до конца.
— Условия траста Игоря Петровича были очень специфичны, — продолжил нотариус, игнорируя крики. — Если выяснится, что прямой наследник (то есть вы, Виталий) не может иметь детей, и этот факт был скрыт опекуном (то есть вами, Нина Андреевна) с целью получения выгоды...
Он сделал паузу. В зале повисла гробовая тишина.
— ...то управление фондом переходит к благотворительному совету, а опекун лишается права проживания в семейном поместье и пожизненного содержания.
Нина Андреевна схватилась за сердце. На этот раз — по-настоящему. Она осела на стул, хватая ртом воздух.
— Вы не посмеете... Это мой дом... Я его строила...
— Это дом Игоря Петровича, — жестко отрезал Аркадий. — И он знал про вашу алчность, Нина. Он подозревал, что вы будете манипулировать сыном. Поэтому и оставил мне копию медицинского заключения Виталия еще в девяносто шестом. С инструкцией: вскрыть, если появится «внезапный внук» при сомнительных обстоятельствах.
Виталий переводил взгляд с матери на нотариуса.
— То есть... — прошептал он. — Мы нищие? Оба?
— Технически, квартира, в которой вы живете, записана на фирму, принадлежащую фонду, — пояснил нотариус. — Машины — в лизинге на ту же фирму. Ваши личные счета... боюсь, там одни долги, Виталий Игоревич. Вы ведь любите жить на широкую ногу.
Вера, услышав это, схватила сына за руку и потащила к выходу.
— Пойдем, Тема. Здесь ловить нечего.
— Вера! — крикнул Виталий. — Постой! А как же... мы же любим друг друга?
Вера остановилась в дверях, обернулась и плюнула на пол.
— Любим? Я любила твои деньги, придурок. А теперь ты — просто больной импотент с долгами. Чао!
Дверь хлопнула. Звук этого хлопка был похож на выстрел в упор.
Виталий стоял посреди зала, растерянный, раздавленный. Он огляделся по сторонам, ища поддержки. Но гости — те самые «друзья», которые пили его коньяк и ели его икру — отводили глаза. Никто не хотел мараться о неудачника.
И тогда он снова посмотрел на меня. В его глазах вспыхнула ярость — последняя защита слабого.
— Это ты виновата! — заорал он, брызгая слюной. — Это ты притащила этого старика! Ты всё разрушила! Сука! Я тебя уничтожу!
Он рванулся ко мне, замахнувшись кулаком. Я видела его перекошенное лицо, надутые вены на шее.
Гости ахнули, но никто не двинулся с места.
Я не сдвинулась тоже. Я смотрела прямо ему в глаза.
Удар не достиг цели. Костя, охранник, перехватил руку Виталия в воздухе.
— Не надо, Виталий Игоревич, — спокойно сказал он, заломив руку «хозяина» за спину. — Женщин бить нехорошо. Тем более, когда вы уже не платите мне зарплату.
Виталий зарычал, пытаясь вырваться, но Костя держал крепко.
— Отпусти! Я тебя засужу! Ты знаешь, кто я?!
— Знаю, — ответил я за Костю. — Ты — человек, который пять минут назад вылил на меня вино. А теперь ты — никто. Пустое место. Пустоцвет, как любила говорить твоя мама.
Нина Андреевна сидела на стуле, закрыв лицо руками. Она раскачивалась из стороны в сторону и выла, тихо, по-бабьи. Её империя, построенная на лжи, рухнула за один вечер.
Я подошла к Виталию. Он перестал вырываться и смотрел на меня с ненавистью загнанной крысы.
— Я подала на развод сегодня утром, Виталий. И на раздел имущества. Того немногого, что мы нажили сами, а не украли у фонда твоего отца.
— Ты ничего не получишь! — прошипел он.
— Мне ничего от тебя и не нужно, — я улыбнулась. — Квартиру я снимаю. Работа у меня есть. А вот у тебя... у тебя теперь есть только мама. Берегите друг друга. Вы стоите друг друга.
Я развернулась и пошла к выходу. Мои каблуки стучали по паркету уверенно и громко.
— Марина! — крикнул он мне в спину. — Ты пожалеешь! Ты приползешь ко мне! Кому ты нужна, старая, разведенная!
Я остановилась в дверях. Обернулась.
— Может и приползу, Виталий. Но точно не к тому, кто не может даже сына себе сделать, а винит в этом весь мир.
Я вышла из зала. Вслед мне неслась тишина, в которой тонул плач Нины Андреевны и бессильные проклятия моего мужа.
На улице шёл дождь. Холодный осенний дождь. Я стояла на крыльце ресторана в испорченном платье, без машины (ключи остались у Виталия), без дома, к которому привыкла за десять лет.
Я была одна.
Но впервые за много лет мне было легко дышать. Вино на платье казалось просто водой
Таксист косился на меня в зеркало заднего вида всю дорогу. Ещё бы: женщина в дорогом, но насквозь мокром платье с багровым пятном на груди, с размазанной тушью, садится в эконом-класс у пафосного ресторана.
— Убили кого-то? — спросил он хрипло, когда мы встали на светофоре.
— Почти, — ответила я, глядя на дождь за окном. — Свой брак.
Он хмыкнул и больше не задавал вопросов. А я ехала в пустую квартиру своей сестры, которая уехала на вахту и оставила мне ключи «на всякий случай». Случай настал.
Знаете, в фильмах героиня после разоблачения злодея сразу начинает новую жизнь: бегает по утрам, пьёт смузи и встречает миллионера.
В реальности я три дня не выходила из дома. Я лежала на чужом диване, смотрела в потолок и слушала, как разрывается телефон.
Семьдесят три пропущенных от Виталия. Двенадцать от свекрови. Пять от общих знакомых, которые жаждали подробностей.
Я не брала трубку. Я просто лежала и чувствовала, как внутри меня умирает надежда. Ведь где-то в глубине души, даже зная правду, я надеялась, что он побежит за мной. Что он выберет меня, а не деньги матери. Глупо. Бабья дурость не лечится даже должностью HR-директора.
На четвёртый день я включила телефон. Первое сообщение было от банка: «Операция по карте отклонена. Недостаточно средств».
Виталий заблокировал мои дополнительные карты, привязанные к его счёту. Мелочно. Предсказуемо.
— Ну что ж, война так война, — сказала я своему отражению в зеркале. Отражение выглядело паршиво: синяки под глазами, серые волосы.
Я поехала на работу. Мне нужно было сохранить лицо и зарплату.
В офисе шептались. Я чувствовала эти взгляды спиной — липкие, любопытные. Кто-то из гостей юбилея уже растрепал историю про «нищенку» и фальшивого внука.
В обед ко мне зашла секретарша, Леночка. Поставила кофе и тихо сказала:
— Марина Игоревна, там ваш муж... бывший... Он внизу, охрана не пускает. Орет, что вы украли у него документы.
Я спустилась. Не потому что хотела его видеть, а чтобы он перестал позорить меня перед сотрудниками.
Виталий выглядел жутко. Небритый, в том же костюме, что и на юбилее, только теперь он висел на нём мешком.
— Ты! — он ткнул в меня пальцем через турникет. — Ты сговорилась с Аркадием! Вы подделали бумаги! Я сдал тест в другой клинике! Я могу иметь детей!
— Виталий, уходи, — устало сказала я.
— Верни мне папку! — визжал он. — Мать слегла! У неё микроинсульт из-за тебя! Фонд заморозил счета до выяснения обстоятельств! Нам нечем платить за дом!
— Это не мои проблемы, — я развернулась к лифтам.
— Я тебя уволю! — заорал он мне в спину. — Я позвоню собственникам! Ты вылетишь отсюда с волчьим билетом!
Он действительно позвонил. Но собственники бизнеса — люди прагматичные. Им было плевать на его семейные драмы, а вот терять HR-директора, который выстроил им всю систему кадров, они не хотели. Виталия вежливо послали.
Это была моя первая маленькая победа. Негромкая. Трудовая.
Развод длился восемь месяцев.
Это был ад. Виталий делил всё: вилки, постельное белье, даже старый телевизор, который мы покупали пять лет назад.
Оказалось, что делить нам особо нечего. Квартира, в которой мы жили — собственность фонда (читай: свекрови, а теперь — благотворительного совета). Машина — лизинг фирмы. Дача — оформлена на троюродную тетку Нины Андреевны.
— Ты голая пришла, голая и уйдёшь! — кричал он в суде.
Судья, уставшая женщина с пучком на голове, смотрела на него с брезгливостью.
Мне досталась половина денег с наших личных накоплений — сумма смешная, учитывая, как мы жили. Хватило на то, чтобы снять «двушку» в спальном районе и купить подержанный «Форд».
Но самое страшное было не это.
Самое страшное случилось через полгода, когда я встретила Нину Андреевну.
Я столкнулась с ней в районной поликлинике. Да-да, в обычной бесплатной поликлинике.
Она сидела в очереди к терапевту. Без жемчугов. В старом пальто, которое я видела на ней лет десять назад на даче. Ссутулившаяся, постаревшая разом лет на двадцать.
Она меня не узнала. Или сделала вид.
Я хотела пройти мимо. Честно. Я не святая. Во мне кипела злость за все те годы, что она называла меня «пустоцветом» и «нищенкой».
Но ноги сами остановились.
— Нина Андреевна?
Она медленно подняла голову. В её глазах не было прежнего льда. Там был страх. Страх одинокой старости.
— А, Марина... — голос скрипучий, как несмазанная петля. — Радуешься? Пришла посмотреть, как мы пали?
— Нет, — я покачала головой. — Просто удивлена. Где Виталий? Почему вы здесь?
Она горько усмехнулась.
— Виталий... Виталий живёт у меня. В моей «однушке», которая осталась от бабушки. Траст отобрал дом. Аркадий оказался принципиальным... старый козёл.
— А Вера? — спросила я, хотя знала ответ.
— Вера? — свекровь сплюнула. — Исчезла на следующий день. Как только узнала, что денег нет. Забрала мальчишку и умотала к какому-то турку.
Я смотрела на женщину, которая разрушила мою жизнь, и не чувствовала ничего, кроме жалости. Жалкой, липкой жалости.
— А Виталий? Он работает?
— Работает... — она отвернулась. — Таксистом. Машину в аренду взял. Пьёт. Каждый вечер пьёт и орёт, что это я виновата. Что я сделала его калекой. Что я скрыла правду.
Вот он, бумеранг. Не мгновенный удар молнии, а медленное гниение в одной квартире с человеком, которого ты породил и которого ты же сломал.
— Мне жаль, — сказала я. И это была правда.
— Жаль ей... — прошипела она. — Дай денег, если жаль. На лекарства не хватает.
Я открыла кошелёк. Достала две тысячи. Всё, что было наличными. Положила ей на колени.
— Прощайте, Нина Андреевна.
Я вышла из поликлиники на воздух. Светило солнце, но ветер был холодным.
С того дня прошел год.
Я не стала миллионершей. Не открыла свой бизнес (хотя мысли есть). Я по-прежнему работаю в той же компании, плачу за съёмную квартиру и иногда считаю дни до зарплаты.
Моя жизнь не похожа на сказку.
Вечерами бывает одиноко. Тишина в квартире иногда давит на уши. Никто не встречает, никто не спрашивает «как дела». Я сама покупаю себе цветы. Сама меняю лампочки. Сама решаю, куда поехать в отпуск (в Турцию, в «тройку», зато на свои).
Но вчера вечером раздался звонок в дверь.
Я посмотрела в глазок. Виталий.
Он стоял с букетом вялых роз и бутылкой шампанского. Помятый, с мешками под глазами, в куртке, которая видела лучшие времена.
Я не открыла.
— Мариш! — крикнул он через дверь. — Я знаю, ты там! Мариш, прости! Я был дураком! Мама меня достала, сил нет! Давай начнем сначала? Я бросил пить! Я устроюсь на нормальную работу! Ты же любила меня!
Я прислонилась спиной к двери и сползла на пол. Сердце колотилось.
Любила? Да. Десять лет я дышала им. Прощала его холодность, терпела его мать, унижалась ради крох внимания.
Но сейчас, слушая его пьяное нытьё за дверью, я поняла одну вещь.
Того Виталия, которого я любила, никогда не существовало. Я придумала его. А за дверью стоял настоящий — слабый, злобный, зависимый маменькин сынок, которому просто нужна новая мамка. Или удобная шея.
— Уходи, Виталий, — сказала я громко. — Или я вызову полицию.
— Стерва! — заорал он и пнул дверь ногой. — Ты никому не нужна! Ты старая, бесплодная баба! Ты сдохнешь одна!
Я набрала 112.
— Полиция? У меня ломятся в дверь. Адрес...
Через десять минут его увезли. Я смотрела в окно, как его заталкивают в патрульную машину. Он что-то кричал, размахивая руками.
Я заварила чай. Села на кухне. В своей маленькой, съёмной, но такой уютной кухне.
Достала телефон. В контактах висел номер Аркадия Семеновича. Он звонил пару раз, приглашал на кофе. Вдовец, интеллигентный, спокойный. Может быть, я схожу. А может, и нет.
Свобода — это не когда у тебя много денег или идеальный мужчина.
Свобода — это когда ты не вздрагиваешь от звука поворота ключа в замке. Когда ты знаешь, что никто не назовет тебя «нищенкой» в твоем собственном доме. Когда ты пьешь чай из любимой кружки и знаешь, что никто её не разобьёт в приступе гнева.
Цена была высокой. Я потеряла десять лет, нервы и веру в людей.
Но сегодня я впервые за долгое время купила себе платье. Не пудровое. Ярко-красное. Цвета вина. Или цвета победы.
Завтра надену его на работу. Пусть смотрят.
Я выжила. И это главное.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
