Какова наша самая навязчивая привычка? Это привычка желать: желать много, желать неумеренно, желать непрерывно. Но чего мы желаем? Мы желаем, чтобы реальность была не такой, какая она есть. Ум наполняют сотни внутренних голосов, убеждающих нас, что с нашим настоящим, прошлым и будущим что-то не так. Мы чувствуем извечную нехватку, и желание тянет нас прочь из любой ситуации, в которой мы оказываемся, на поиски чего-то лучшего, а затем гонит дальше, и так без конца. Желание порождает в нас крупную нервную дрожь, которая расходится волнами и вызывает страдание в уме и напряжение в мышцах тела.
Эта дрожь — не просто метафора. Достаточно время от времени обращать пристальное внимание на собственное тело, чтобы обнаружить ее следы: сжатая челюсть, приподнятые плечи, напряжение в животе, стиснутые пальцы. На тело нанесена карта наших фрустрированных желаний, записанных языком мышечных зажимов. Мы носим в себе хроническое напряжение, которого даже не замечаем, потому что оно стало фоном нашей жизни, как шум дороги за окном, к которому мы давно привыкли. Вильгельм Райх, ученик Фрейда, называл это «мышечным панцирем» — застывшей в теле историей неудовлетворенных желаний, непобежденных страхов, пережитых страданий.
Бывают моменты, когда желание стихает, его волны становятся меньше, и напряжение спадает. Эти моменты мы называем покоем. Желание дает нам временную передышку, когда мы насыщаем его аппетит достаточно. Мы чувствуем себя намного богаче, чем были прежде, наши тревоги отступают, а голос внутри переходит на вкрадчивый шепот и будто бы говорит: «Вот теперь все хорошо». В покое мы замедляемся, расслабляемся и наслаждаемся сладостным бездействием. Нас перестает тянуть то вперед, то назад, то в сторону. Мы напоминаем удава, проглотившего кролика, который мирно посапывает, переваривая достигнутое.
Покой прекрасен. Нам очень не хватает покоя, и мы приветствуем его, но, если покой вдруг затягивается, нам становится не по себе. В животе начинает урчать, в нас просыпается тревога, и привычное чувство нехватки подталкивает нас сорваться с места. Удав снова отправляется на охоту, и может пройти еще очень много времени, прежде чем он проглотит достаточно крупную добычу, чтобы позволить себе момент ленивой истомы.
В обыденной речи мы называем покоем состояние, когда наша лихорадка остывает на пару градусов и бьющий нас нервный озноб ненадолго переходит в мелкую дрожь. Всякий покой, достигаемый через удовлетворение желаний, столь же скоротечен и поверхностен, как и насыщение аппетита.
Существует и другой покой, более глубокий и устойчивый. Именно его всегда прославляли на Востоке как величайшую ценность, его превозносили философские школы античности от эпикурейцев до стоиков и воспевали в мистических традициях христианства и ислама. Коренной особенностью такого покоя является то, что он достигается не через удовлетворение желаний, а через овладение ими и изменение самого способа нашего присутствия в мире.
Бессмысленно угождать неисчислимым и противоречивым капризам этого вечно голодного зверя. Осознав это, мы меняем сам характер своего аппетита. Мы перевоспитываем желание, устраняем его самые невежественные формы, гармонизируем и перенаправляем его грубую силу. В той мере, в которой мы преуспели в этом, нас перестает бить непрерывная нервная дрожь, но не потому, что мы утолили свой невротический голод, ибо никакая пища не может насытить невроз, а потому что исцелились от него.
Наш аппетит становится здоровым. Нас перестает постоянно тянуть к еде, нас больше не преследуют навязчивые мысли о ней и страх, что мы съедим недостаточно или же не получим тех угощений, которых нам хотелось. Мы не злимся на то, что мешает нам поесть. И когда мы приступаем к еде и смотрим в свою тарелку, мы больше не потакаем мучительным мыслям о вчерашних блюдах или о завтрашних. Наше влечение к одним вещам и состояниям и отторжение других стихает до крошечной ряби.
Вместе с покоем приходит великая радость, но это радость не от достижения и прибавления, а от уменьшения и изъятия. Мы больше не сопротивляемся реальности и не боремся с ней. Мы сбрасываем бремя цепляния за то, чего еще нет, и то, чего уже нет, и можем сосредоточиться на работе с реальностью перед нами. Это радость тишины, но не мертвенной, а такой, при которой смолкает навязчивый шум, мешавший нам слышать музыку. Это радость чистоты, но не стерильной и безжизненной, а такой, благодаря которой мы начинаем видеть краски и текстуру всего вокруг, поскольку в жизни становится меньше лишнего, вредного, ненужного.
Это тонкое и драгоценное состояние будет правильно назвать истинным покоем, ибо он возникает в нас лишь вместе с органическим пониманием фундаментальной истины: важен не конкретный набор обстоятельств нашей жизни, а качество нашего присутствия в этих обстоятельствах. В разрезе пищевой аналогии это означает, что нам нужно уделять внимание не содержимому своей тарелки, а тому, как именно мы принимаем пищу. По сокровенному закону и физики, и психики именно качество нашего присутствия определяет вкус ситуации, ее вред или пользу и всю нашу дальнейшую судьбу.
Грубые удовольствия и грубые формы покоя основаны на контроле и требуют изнурительной гонки ради их возобновления: мы получаем желаемое, на мгновение успокаиваемся — и гонимся за следующей порцией. За напряжением желания следует краткий миг удовлетворения, после которого возникает новое напряжение. Это бесконечное колесо, которое изматывает, но никогда не насыщает. Беспокойство крадет у нас радость. Тонкое состояние покоя — это выход из колеса. Его не нужно добывать откуда-то извне. Его нужно обнаружить здесь и сейчас и начать культивировать то специфическое усилие, из которого оно возникает.
Поняв это, мы наконец-то можем расслабиться по-настоящему. Нам не нужна другая тарелка с другой едой на ней, нам не нужна другая ситуация. А если бы и была нужна, ее все равно нет и не будет. Есть только то, что есть. И если мы научимся работать с ним, заложенное в нем богатство будет приумножаться и раскрываться. Нам не нужно гнать назад, вперед или в сторону; нужно лишь протянуть руку перед собой. С этой реальностью перед собой мы и начинаем свою коммуникацию. У нас уже есть все, и сейчас ничего другого, кроме этого, быть не может. Чего в таком случае остается хотеть?
Пока мы во власти желания и нами управляет дурная привычка воротить нос от того, что у нас на тарелке, нам не узнать ни ясности, ни смысла, ни любви, ни покоя. Мы никогда не насытимся, что бы в эту тарелку ни положили, ибо сломан сам механизм насыщения. Мы подходим к жизни с позиций острого расстройства пищевого поведения. Разве его можно вылечить едой? Его можно вылечить лишь переменой нашего отношения к еде, то есть к себе самим и реальности перед нами.
Истинный покой приходит вместе с искусством принятия, но принятие — это вовсе не пассивное смирение, а активное согласие работать с тем, что есть, а не со своими фантазиями о том, каким все должно быть. Античные стоики, в особенности Сенека, Эпиктет и Марк Аврелий, описывали такое принятие через концепцию жизни «согласно природе» (κατὰ φύσιν). Жить в согласии с природой означало для них различать то, что в нашей власти, и то, что нет, и принимать последнее с невозмутимостью. Стоики учили видеть то правильное и благое, что мы можем сделать во всякой ситуации, и делать именно это, а не желать, чтобы происходило другое.
Самая ясная формулировка этого принципа в стоицизме принадлежит Эпиктету. Он говорил так:
«Не желай, чтобы все происходило так, как ты хочешь, но желай, чтобы все происходило так, как оно происходит, и твоя жизнь будет течь легко» [1].
Вот что значит двигаться в согласии с природой, то есть реальностью, и практиковать мудрую пластичность, не добавляя к неизбежным трудностям жизни необязательное страдание из пустого эмоционального сопротивления ей.
В наставлениях Будды покой передается палийским словом upasama, которое произошло от корня śam — «утихать», «прекращаться», «умиротворяться». Этимологически upasama указывает на тишину и блаженное успокоение, наступающее после яростной битвы, острой боли, ненужной суеты. От этого же корня происходит важное в духовных традициях санскритское слово шанти (śānti) — «мир», «покой».
Тонкое наслаждение покоя — это блаженство отсутствия войны с жизнью, когда мы искренне говорим настоящему моменту «Да» и благодаря этому становимся теми, кто делает его лучше. Покой является почвой, на которой все положительное в нашей жизни расцветает. Вот почему Будда провозгласил:
«Нет счастья, равного покою» [2].
Неподвижный поток
Для объяснения того, что такое истинный покой, Аджан Чаа привел парадоксальную аналогию. Он сравнил хорошо обученный ум с потоком воды, который совершенно неподвижен, но при этом стремительно течет. Мы привыкли, что вода бывает либо текучей, либо стоячей, и точно так же наш ум может быть либо в спокойствии, либо в стремительном движении, но Аджан Чаа говорит, что эти противоположности совместимы.
Тонкое состояние покоя создает в нас пространство тишины и неподвижности, которое не подавляет движение, а вмещает его и уравновешивает. В этом просторе свет ясности свободно струится, а реакции перестают испытывать клаустрофобию и вгрызаться друг в друга, точно крысы в переполненной клетке. Покой подобен глубинам океана, сокрытым под волнами: волны приходят и уходят, приобретения сменяются утратами, удовольствие чередуется с болью, ускорение чередуется с замедлением, но глубина нашего ума остается незыблемой.
Хотя в глубине мы пребываем в покое, скорость на поверхности может быть неимоверной. Такой покой совместим с любыми эмоциями и желаниями, поскольку в этом состоянии мы не сжимаемся до них и не подчиняемся им. Покой позволяет им быть, создает условия для их процветания, и они преображаются. Можно горевать из покоя — тогда горе очищает, а не опустошает. Можно гневаться из покоя — тогда гнев меняет свою природу и становится праведным и точным, а не разрушительным. Наш гнев превращается в проявление любви на пути твердости. В нем нет ни злости, ни желания причинить вред, а лишь воля к созиданию. В другие же моменты он просто затухает и возвращается на глубину, из которой и появился.
Покой не отменяет переживания, он дает им очищающее и совершенствующее их пространство. Он не лишает нас сил, а восполняет наши силы действовать — но действовать не из рывка, а из собранности и равновесия. Здесь можно вспомнить даосское понятие у-вэй, «недеяние», которое обозначает не бездействие, а действие в гармонии с собой и миром вокруг. В сущности, китайское у-вэй — это умудренный восточный брат стоической жизни согласно природе. Недеяние — это не пассивность, а действие без внутренней блокировки и опосредования эго, благодаря чему действие совершается естественно, как если бы оно было не действием, а явлением природного мира.
Недеяние — это покой искусного лучника, который отпускает стрелу: он чувствует не вожделение попасть в цель, не страх промахнуться, не нервную дрожь, не бурление мыслей, а спокойную собранность, тишину, уверенность, богатство. Он не принимает решения отпустить стрелу, он не отпускает стрелу. Более того, нет никакого лучника, так что отпускание стрелы происходит спонтанно, без зазора и трения, как естественное проявление всей ситуации, подобно дуновению ветра или хрусту ветки.
В инженерном деле известно: чем меньше тряски и трения в механизме, тем большую скорость он может развить и тем дольше прослужит. Внутренний покой — это и есть отсутствие психологического трения в нас и между нами и миром. Когда мы действуем из состояния тревоги, половина нашей энергии уходит не на само дело, а на борьбу с собственными сомнениями, страхами и проигрывание в голове катастрофических сценариев. Покой устраняет это сопротивление, и ум перестает тормозить сам себя. В этом состоянии мы не становимся медленнее; напротив, мы становимся эффективнее, потому что между ясным пониманием и действием больше нет промежуточного этапа из борения конфликтующих реакций.
В состоянии покоя мы отпускаем свои действия в мир, точно искусный лучник выпускает стрелы. Мы также отпускаем результаты своих действий, но отпускание не влечет за собой небрежности, безразличия и мрачного фатализма. Напротив, так наши действия становятся непосредственными и освобождаются от бремени противоречивых страхов и надежд, а потому наши стрелы лучше всего попадают в цель.
Истинный покой — это не временная передышка перед броском дальше, которой мы наслаждаемся, когда какие-то важные для нас желания удовлетворяются, а способ нашего отношения к любой ситуации, даже если желания не удовлетворены, особенно если наши желания не удовлетворены. Удовольствия при этом не исчезают из нашей жизни, а преображаются. Еда, вкушаемая из покоя, становится вкуснее, музыка — прекраснее и глубже, любовь — чище и драгоценнее.
Лишенный покоя ум сжат в комок мучительного напряжения. В нем просто нет места для чего-то большего, чем реакция «бей, хватай или беги». Мы пребываем в рабстве своих автоматических реакций и механически отыгрываем заложенные в нас программы: стимул вызывает мгновенный ответ, слово рождает обиду, искушение влечет действие. Культивация покоя создает спасительный зазор между событиями и реакциями на них, в котором возникает свобода: мы получаем возможность не просто рефлекторно отреагировать, а выбрать свой ответ.
Какой бы творческой деятельностью мы ни занимались, истинный покой питает ее. Когда мы судорожно ищем решение, ум сужается до узкого луча, перебирающего знакомые варианты. Когда мы отпускаем поиск и погружаемся в покой, ум расширяется, и неожиданные связи возникают сами собой. Покой — это не прекращение творчества, а его условие. Музыка рождается из тишины и возвращается в тишину. Картина возникает из пустого холста. Мысль появляется из безмыслия. Тот, кто не умеет входить в покой, обречен на вторичность и повторение, ибо у него нет доступа к великому источнику всего нового.
Весьма показательно, что самые драгоценные озарения приходят к нам не в момент напряженного усилия, а в момент расслабления и отпускания: на прогулке, перед сном, в медитации. Архимед воскликнул «Эврика» не за рабочим столом, а в своей ванне. Это не случайность, а закономерность: творческий ум нуждается в обширном пространстве для движения и эксперимента, и это пространство создается покоем.
Практика покоя
Современные науки о мозге подтверждают то, о чем веками говорили созерцательные традиции. Когда мы пребываем в состоянии хронического беспокойства, в нашем мозге доминирует симпатическая нервная система — древний механизм «бей, хватай или беги», накачивающий кровь кортизолом и адреналином. Префронтальная кора, отвечающая за осознанный выбор, творческое мышление и эмпатию, буквально выключается под давлением стресса: кровоток перенаправляется к более примитивным структурам — миндалевидному телу и другим областям лимбической системы. Мы становимся быстрыми, но глупыми; реактивными, но слепыми.
Исследования медитирующих, проводившиеся в лабораториях Ричарда Дэвидсона в Висконсине и Сары Лазар в Гарварде, показали, что регулярная практика покоя производит измеримые изменения в мозге…
<…>
Получить доступ к полной версии статьи и подкаста
Заказать новую книгу автора (2025 г.)