Я сидела на полу в прихожей, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрела на дверь. В голове было пусто и гулко, как в оцинкованном ведре. Даже слезы высохли, оставив на щеках стягивающую, неприятную корку.
Сколько я так просидела? Минуту? Десять? Час? Время растянулось, превратилось в вязкую смолу.
В замке скрежетнул ключ.
Звук был тихим, металлическим, но в мертвой тишине квартиры он прогремел как выстрел. Меня подбросило. Сердце, которое, казалось, уже остановилось, вдруг заколотилось с бешеной скоростью, ударяясь о ребра.
Вернулся.
Господи, он вернулся!
Конечно. Ну конечно же. Это просто нервы. Кризис. Он дошел до машины, посидел, остыл и понял, что натворил. Нельзя же вот так — перечеркнуть двадцать лет жизни из-за какой-то глупой интрижки. Он сейчас войдет, извинится, мы сядем ужинать... Пусть гусь остыл, разогреем. Главное, что он здесь.
Я вскочила на ноги, торопливо отирая лицо ладонями, пытаясь придать себе хоть сколько-нибудь достойный вид. Поправила подол платья, который задрался, пока я сползала по стене.
Дверь распахнулась.
На пороге возник Макар. Он был всё в той же кожаной куртке, всё с тем же выражением лица — деловитым, сосредоточенным, чужим. Он даже не взглянул на меня. Словно я была вешалкой или тумбой для обуви — просто препятствием на пути.
— Макар? — выдохнула я, делая шаг навстречу. Надежда трепетала внутри робкой птицей. — Ты... ты передумал?
Он прошел мимо, снова не разуваясь. Грязь с его ботинок — мокрый осенний песок — снова посыпалась на ламинат, удлиняя цепочку следов, ведущую вглубь нашего дома.
— Забыл кое-что, — бросил он через плечо. Голос был сухим, как наждак.
Он направился прямиком на кухню. Я поплелась за ним, не понимая, что происходит. Может, он забыл лекарства? Или документы на машину?
Макар подошел к столешнице, где стояла наша гордость — хромированная кофемашина с капучинатором. Он сам подарил мне её на прошлый Новый год. Я тогда пищала от восторга, потому что давно мечтала о настоящем латте по утрам, как в кофейне. «Чтобы ты просыпалась с улыбкой, Еся», — сказал он тогда, целуя меня в макушку.
Сейчас он резким движением выдернул вилку из розетки. Шнур хлестнул по кафелю черной змеей.
— Ты... что ты делаешь? — прошептала я, наблюдая, как он вытаскивает поддон и выливает воду прямо в раковину, даже не включив кран.
— Забираю, — буркнул он, протирая корпус рукавом куртки. — Я за неё кредит полгода платил, документы на меня оформлены.
— Но это же подарок... Ты мне её подарил...
Он наконец посмотрел на меня. В его взгляде не было ни стыда, ни жалости. Только холодный расчет собственника.
— Аделина любит капучино по утрам, — просто сказал он. — А у неё турка старая, неудобная. Тебе всё равно вредно много кофе пить, давление скачет.
Я задохнулась. Воздух застрял в горле колючим комом. Он не просто забирал вещь. Он забирал мои утренние улыбки, мой маленький уют, мой подарок — чтобы отвезти его ей. Чтобы варить ей кофе в машине, которую выбирала я.
Он подхватил тяжелый агрегат под мышку, кряхтя от натуги.
— И вот еще что, — он шагнул в гостиную.
На диване лежал плед. Мягкий, шерстяной, из шерсти альпаки. Дорогой, невероятно теплый. Я куталась в него вечерами, когда ждала его с работы, или когда у меня ломило суставы на погоду после тяжелых смен. Он пах моим домом. Моим теплом.
Макар сгреб плед свободной рукой, комкая его, как старую тряпку.
— В новой квартире пока пусто, — пояснил он, направляясь к выходу. — Пригодится. На первое время, пока не обустроимся.
Я стояла посреди кухни, глядя на осиротевшую розетку и мокрое пятно в раковине. Меня трясло. Это было не просто предательство. Это было мародерство. Он грабил нашу память, растаскивал наш быт на куски, чтобы построить из этих обломков шалаш для своей новой любви.
В прихожей снова хлопнула дверь. На этот раз он не сказал ни слова.
Я не побежала за ним. Я не стала кричать, умолять или проклинать. Я просто стояла и слушала, как удаляются его шаги по лестнице. Потом заурчал мотор машины. Нашей машины. И звук стих.
Теперь я осталась совсем одна.
Тишина в квартире стала плотной, ватной. Она давила на уши.
Я вернулась в гостиную. Свечи погасли сами собой, оставив после себя тонкие струйки сизого дыма и запах горелого фитиля. Этот запах смешивался с ароматом остывшего гуся.
Гусь.
Он лежал на блюде, красивый, румяный, но уже потерявший свой жар. Жир на дне противня начал застывать белесыми хлопьями. Я смотрела на эту птицу, которую выбирала на рынке два часа, торгуясь с фермером за лучшую тушку. Которую мариновала сутки в специях.
Внезапно меня затошнило. Вид этой еды, приготовленной с такой любовью для человека, который вытер о меня ноги, стал невыносим.
Я схватила блюдо. Руки дрожали так, что керамика звякнула.
Подошла к мусорному ведру на кухне, нажала на педаль. Крышка поднялась.
— Подавись, — прошипела я в пустоту, опрокидывая блюдо.
Тяжелая тушка с глухим, влажным звуком шлепнулась в мусорный пакет, похоронив под собой картофельные очистки. Сверху я вытряхнула печеные яблоки. Жир потек по стенкам ведра.
Это было кощунство. Моя бабушка, пережившая голод, убила бы меня за такое. Но я не могла оставить его. Я не могла завтра разогревать это и есть. Я бы подавилась каждым куском.
Я вернулась к столу. Салат «Цезарь», в котором так и лежала скомканная грязная салфетка, отправился следом за гусем. Туда же полетела нарезка, оливки, хлеб.
Я действовала механически, как заведенная кукла. Взять тарелку — донести до ведра — вывалить — бросить в раковину. Взять — донести — вывалить.
В раковине росла гора грязной посуды. Той самой, с золотой каймой. Я включила воду, и горячая струя ударила в фарфор. Я схватила губку, выдавила моющее средство и начала тереть.
Я терла тарелки с остервенением, до скрипа, до боли в пальцах. Мне казалось, что если я сейчас отмою этот жир, этот соус, этот след чужого равнодушия, то станет легче. Что вода смоет грязь не только с посуды, но и с моей жизни.
Пена летела во все стороны, попадала на праздничное платье, но мне было все равно.
Резкая трель телефона заставила меня вздрогнуть. Тарелка выскользнула из мыльных рук и ударилась о дно раковины, но, к счастью, не разбилась.
Я вытерла руки о полотенце и пошла в прихожую, где на тумбочке лежал мобильный.
На экране светилось улыбающееся лицо. Полина.
Сердце сжалось. Господи, только не сейчас. Я не готова. У меня дрожит голос, у меня истерика стоит в горле комом. Я не могу быть сейчас мамой, я сама маленький, обиженный, раздавленный ребенок.
Но не ответить я не могла. Она учится в другом городе, она будет волноваться.
Я сделала глубокий вдох, пытаясь протолкнуть воздух сквозь спазм в груди. Нажала «принять».
— Привет, солнышко! — я постаралась вложить в голос всю бодрость, на которую была способна. Получилось фальшиво, слишком звонко, с истеричными нотками. — Как зачеты? Сдала философию?
В трубке повисла тишина. Тяжелая, всхлипывающая тишина.
— Мам... — голос дочери дрожал. — Мам, ты... ты видела?
— Что видела, зайчик? — я прислонилась лбом к зеркалу. Стекло холодило кожу.
— Инстаграм. Папин.
Внутри все оборвалось.
— Нет, Поля. Я не смотрела. А что там?
— Мам, он... он совсем больной? — Полина сорвалась на плач, настоящий, детский, горький. — Скажи мне, что это шутка! Скажи, что вы просто поругались, и он решил тебя позлить!
— Полина, успокойся. Дыши. Что он выложил?
— Фото, — дочь шмыгала носом. — Сториз. Там... там руль его машины. И коленка какой-то бабы. В колготках в сетку. И рука ее на его руке. И подпись...
— Какая подпись? — мертво спросила я.
— «Новая жизнь. Наконец-то счастлив». И смайлик. Сердечко. Мама! Как он мог?! Сегодня же ваш день! Он же... он же выставил это на всеобщее обозрение! Все мои друзья подписаны, тетя Люба, бабушка... Мам, это позор какой-то!
Я закрыла глаза.
Час. Прошел всего час с тех пор, как он вышел за дверь.
Он не просто ушел. Он не просто забрал кофемашину.
Он объявил на весь мир, что счастлив без меня. Публично. Сразу. Не выждав ни дня, ни недели приличия. Он плюнул в наши двадцать лет брака, выставив фото чужой коленки как трофей.
«Наконец-то счастлив».
Значит, до этого он был несчастен. Со мной. В нашей квартире, в нашей постели, в нашей жизни.
— Мама, почему ты молчишь?! — кричала Полина. — Я ему сейчас позвоню! Я ему такое устрою! Я напишу этой...
— Не надо, — мой голос прозвучал тихо, но твердо. Я сама удивилась этой твердости. — Полина, не смей.
— Что «не смей»? Он предал нас!
— Он предал меня, Поля. А ты — его дочь. Не унижайся. Не пиши, не звони, не комментируй. Не давай им повода обсуждать нашу истерику.
— Но мам!
— Занимайся учебой, Полина. У тебя сессия. Это важнее, чем папин кризис среднего возраста. Мы разберемся. Я разберусь. Всё будет хорошо.
— Ты плачешь? — тихо спросила дочь.
— Нет, — соврала я, чувствуя, как горячая капля ползет по носу. — Я просто устала. Гуся готовила. Иди спать, родная. Я люблю тебя.
Я нажала отбой, не дожидаясь ответа, и швырнула телефон на тумбочку.
Меня трясло от омерзения. Представила, как сейчас тетя Люба, вечная сплетница, пересылает скриншот этого сториз всей родне в Ватсапе. Как друзья Макара ставят лайки. Как эта... Аделина... читает комментарии и торжествует.
Я не могла больше находиться в прихожей. Стены давили.
Ноги сами понесли меня в спальню. Туда, где Макар собирал вещи.
Комната встретила меня разгромом. Дверцы шкафа-купе были распахнуты настежь. Пустые вешалки покачивались от сквозняка из приоткрытого окна, тихонько позвякивая друг о друга. Этот звук напоминал стук костей.
На полу валялись какие-то старые футболки, которые он не стал брать. Один носок. Коробка из-под обуви. Постель была смята — он, видимо, бросал на неё вещи, когда паковался.
Я подошла к своей половине кровати. Села, погладила подушку. Она еще пахла им. Этот запах, который я любила двадцать лет, теперь вызывал спазмы в желудке.
Мой взгляд упал на прикроватную тумбочку с его стороны.
Обычно там царил идеальный порядок — телефон, часы, стакан воды. Сейчас там было пусто. Только пыль в свете ночника.
И маленькая, смятая бумажка, застрявшая под металлическим основанием лампы. Белый комочек, похожий на мусор.
Макар, наверное, выгребал мелочь из карманов брюк, когда переодевался в джинсы, и бумажка выпала, закатившись под лампу.
Я протянула руку. Зачем? Не знаю. Инстинкт хозяйки — убрать мусор.
Я достала бумажку, расправила её на колене.
Это был чек.
Кассовый чек из магазина «Элит-Золото».
Логотип был знакомым — этот ювелирный находился в крупном торговом центре, мимо которого я ездила на работу.
Я пробежала глазами по строчкам, и буквы начали расплываться.
Наименование: Браслет золотой, топазы, фианиты. Арт. 4509-К.
Сумма: 85 000 рублей 00 копеек.
Способ оплаты: Карта ****4589 (наша общая карта).
Восемьдесят пять тысяч.
Сумма для нашего бюджета огромная. Неподъемная. Это три моих зарплаты в больнице.
Но убила меня не сумма.
Убила меня дата.
12 ноября. 14:30.
Я уставилась на эти цифры, и память услужливо, ярко, как в кино, подсунула мне картинку того дня.
12 ноября. Вторник.
Была отвратительная погода. Мокрый снег с дождем, ледяной ветер.
У Макара тогда обострилась грыжа. Он лежал пластом три дня, не мог пошевелиться. Врач прописал курс дорогих хондропротекторов — импортных, дефицитных. Одна упаковка стоила двенадцать тысяч. Нужно было три. Плюс обезболивающие. Плюс специальный корсет.
Я стояла в аптеке и считала деньги в кошельке. На карте было пусто (мы же копили, всё лишнее скидывали на тот самый счет).
В то утро у меня окончательно лопнула подошва на зимних сапогах. Правый сапог «просил каши», и ледяная жижа заливалась внутрь, отчего пальцы ног онемели и не чувствовались.
Я собиралась купить себе новые сапоги. Не дорогие, обычные, в дисконте. Но ноги Макара были важнее. Его спина была важнее.
И я купила лекарства. Все, что было в списке.
А сапоги заклеила дома суперклеем, надеясь, что они протянут еще сезон. И ходила потом неделю с мокрыми ногами, заработав проблемы со здоровьем.
Я смотрела на чек.
12 ноября. 14:30.
В то самое время, когда я стояла в очереди в аптеке, хлюпая дырявым сапогом и выбирая между своим здоровьем и его комфортом...
Он был в ювелирном.
У него не болела спина настолько, чтобы не доехать до торгового центра.
Он взял деньги с нашего накопительного счета. С того самого счета, куда я откладывала каждую копейку «на черный день». И купил ей браслет.
Он подарил ей золото на деньги, которые я экономила на себе. Он подарил ей украшение в тот день, когда я лечила его, забыв о себе.
— Ненавижу... — выдохнула я.
Слово сорвалось с губ непроизвольно. Это было хуже, чем кофемашина. Хуже, чем фото в Инстаграме. Это было воровство моей жизни. Он украл не деньги. Он украл мою заботу и переплавил её в побрякушку для любовницы.
Я сжала чек в кулаке так сильно, что ногти впились в ладонь до боли. Воздуха не хватало. Комната поплыла перед глазами. Я сползла с кровати на пол, прижалась спиной к тумбочке и завыла. Беззвучно, страшно, открывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Из груди рвался крик, но сил кричать не было.
Я сидела на полу в пустой спальне, в нарядном платье, которое теперь казалось саваном, сжимая в руке доказательство того, что я была для него не женой, не любимой, и даже не другом. Я была просто ресурсом. Бесплатным, удобным, возобновляемым ресурсом, из которого он выкачал всё до последней капли, чтобы влить в другую.
И в этот момент, глядя на смятый чек, я поняла одно: я не прощу.
Никогда. Даже если он приползет на коленях, даже если будет умирать — я не прощу. Что-то умерло во мне в эту минуту. Та добрая, всепрощающая Еся, которая клеила сапоги и варила бульоны, умерла. А кто родился вместо неё — я еще не знала.
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Развод: Личный реабилитолог для чудовища", Ирэн Весёлая ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.