Часть цикла «Продолжение классики» на ЯПисатель.рф
Продолжение классики
Творческое продолжение в стиле Александра Сергеевича Пушкина
Семейные записки Гринёвых, здесь приводимые, были доставлены нам от одного из их потомков, вместе со связкой писем и тетрадкой, озаглавленной рукою Марьи Ивановны. Мы помещаем из оной лишь то, что относится к событиям, уже известным читателю.
* * *
Я долго не решалась взяться за перо, ибо всё, что произошло с нами, казалось мне столь необыкновенным, что я боялась — слова мои покажутся вымыслом. Но Пётр Андреич настоял, чтобы я записала свою часть истории, и я повинуюсь ему, как повиновалась всегда.
Когда Пётр Андреич был освобождён по высочайшему повелению, мы воротились в Симбирскую деревню, где нас ожидали Андрей Петрович и Авдотья Васильевна. Свекровь моя обняла меня так крепко, что я не могла удержать слёз. Андрей Петрович, который при первом нашем знакомстве принял меня довольно холодно, теперь глядел на меня с нежностью, какой я от него не ожидала. Он взял меня за руку и сказал:
— Я перед тобой виноват, Марья Ивановна. Я судил, не зная, и чуть было не погубил сына моего собственным упрямством.
Я хотела отвечать, но голос мой прервался. Пётр Андреич обнял отца, и оба они стояли молча, как стоят люди, которые сказали друг другу всё одним только этим молчанием.
Свадьбу нашу сыграли в октябре, тихо и безо всякой пышности, как того желал Андрей Петрович. Из гостей были лишь ближайшие соседи и старый поп отец Герасим, венчавший ещё самого Андрея Петровича. Савельич, выступавший в роли посажёного дядьки, был при полном параде и всё утро не отходил от Петра Андреича, поправляя ему то галстук, то манжеты, и приговаривая:
— Ну вот, батюшка Пётр Андреич, дожили мы с вами. А ведь я помню, как вы ещё в тулупчике по двору бегали. Эх, кабы барыня ваша покойница...
Тут он осекся и утёр слезу рукавом, ибо матушка моя, Василиса Егоровна, и батюшка, Иван Кузьмич, не дожили до этого дня. Я и сама не могла в тот час думать о них без содрогания сердца.
Первую нашу зиму мы провели в деревне. Жизнь потекла тихая, однообразная и совершенно не похожая на всё то, что было с нами прежде. По утрам Пётр Андреич уходил с управляющим осматривать хозяйство, которое после долгого небрежения требовало рачительного присмотра. Андрей Петрович, хотя и ослабевший здоровьем, любил сидеть в кресле у окна и наблюдать за всем, что делалось во дворе, и при случае делал замечания, которые Пётр Андреич принимал с тем уважительным послушанием, какое свойственно было их семейству.
Авдотья Васильевна привязалась ко мне как к родной дочери. Мы вместе занимались хозяйством, и она учила меня тем тонкостям деревенского обихода, которых я, выросшая в крепости, не знала. Бывало, сидим мы вечером за рукоделием, и она расскажет что-нибудь из прежних времён — о молодости своей, о первых годах замужества, о том, как Андрей Петрович служил и был ранен под Очаковым.
— А ведь я тоже, Машенька, ждала его, как ты своего Петрушу, — сказала она однажды, и я увидела в глазах её то самое выражение, которое, должно быть, было и в моих глазах, когда я ехала в Петербург, не зная, жив ли Пётр Андреич.
Весной пришло письмо от Зурина. Он поздравлял Петра Андреича со свадьбой, желал нам всяческого благополучия и описывал свои похождения тем бесшабашным тоном, который я в нём помнила. В конце письма он приписал:
«А что до Швабрина, так слышал я, что он помер в остроге от горячки, не дождавшись приговора. Бог ему судья, а я человек военный и осуждать не берусь; скажу только, что ничего иного он не заслуживал».
Пётр Андреич прочёл мне это письмо вслух и замолчал. Я знала, что он думал. Швабрин причинил нам великое зло, и были минуты, когда я ненавидела его всей душою; но теперь, узнав о смерти его, я не могла радоваться. Я перекрестилась и сказала:
— Царствие ему небесное. Пусть Бог рассудит.
Пётр Андреич посмотрел на меня долгим взглядом и ничего не ответил, но по лицу его я видела, что он думал то же.
В том же году, летом, случилось происшествие, которое надолго взволновало наше тихое семейство. Однажды вечером, когда мы сидели за чаем на террасе, к воротам подъехал незнакомый человек на измученной лошади. Это был мужик средних лет, в армяке и лаптях, с тёмным, обветренным лицом. Он попросил позволения видеть барина и, будучи введён в комнату, снял шапку и поклонился низко.
— Ваше благородие, — сказал он, обращаясь к Петру Андреичу, — я к вам от Емельяна Иваныча... то есть, от покойного... Велено было передать при случае.
Он достал из-за пазухи маленький свёрток, завёрнутый в тряпицу. Пётр Андреич развернул его и побледнел. Там лежал медный крестик на шнурке, простой и ничем не примечательный.
— Что это? — спросила я.
— Это крест, — сказал Пётр Андреич тихо, — который был на Пугачёве, когда он... когда мы с ним виделись в последний раз. Он просил передать мне? Читать далее ->
Подпишись, ставь 👍, Достоевский бы страдал, но подписался!
#Капитанская_дочка #Пушкин #Гринёв #русская_литература #XIX_век #историческая_проза #Пугачёв