Дорога назад
Проект назывался пафосно – «Шаг в бездну». Документальный фильм о молодых спелеологах, этих полубезумцах, которые променивают солнечный свет на вечную тьму, а безопасность – на сырое дыхание земли. Мы отсняли вводную часть на тренировочном полигоне: ребята в касках с фонарями взбирались по верёвкам в заброшенной водонапорной башне, давали заученно-искренние интервью о «зове пустоты» и «поиске границ». Теперь предстояло главное – натура. И натура у нас была знатная, с дурной славой: Саблинские катакомбы.
Это вам не мраморные дворцы Карстовых пещер. История у них простая и жуткая: лет сто назад здесь вгрызались в землю, добывая кварцевый песок белее снега для Императорского фарфорового завода. Потом революция, потом нерентабельность, и в двадцатых годах шахты бросили. И тут началась их собственная, тихая жизнь. Песок – не скала. Он дышит, течёт, обманывает. Вода, просочившись, подтачивает незаметно, и вот уже нет свода, который стоял век. Проход, ещё вчера свободный, сегодня – груда мокрого песка. Пещеры живут, как зверь в норе, постоянно меняя очертания своих внутренностей. Гидрогеологи называют их самыми нестабильными в России. Местные жители – кладбищем для дураков. По радио я лично слышал сводки о пропавших группах «диких» туристов. Нас же вела не жажда острых ощущений, а работа. И нам повезло – наши герои, опытные спелеологи, согласились быть проводниками.
Места под Питером, надо отдать должное, идиллические. Ранняя весна. Воздух ещё морозный, колкий, но уже пахнет талой землёй и гниющими прошлогодними листьями. Ручейки, сбегающие с рыжих песчаных обрывов, шумят на весь лес. Есть даже небольшой водопад, жалобно стекающий по ржавым остаткам шахтного оборудования. Пещер несколько. Наши проводники, двое парней с сосредоточенными лицами и спокойными глазами, выбрали одну – не самую глубокую, но «с характером» пещера «Жемчужная». У неё, объяснили они, два входа. Один – «лисья нора», узкий лаз, куда можно только вползти на брюхе, вытянув руки перед собой. Второй – «парадный», низкий, но позволяющий войти, согнувшись.
На предварительную разведку мы пошли через «парадный». Первый зал встретил нас гробовой тишиной и запахом сырости, плесени и холодного камня — точнее, песка, слежавшегося в камень. Фонари выхватывали из тьмы фантасмагорические своды, будто вылепленные гигантской рукой. Побродили, посмотрели на чёрную, неподвижную гладь подземного озера, наметили точки для съёмок. Вышли на поверхность с облегчением, как будто всплыли. Завтра приедем снимать, — бодро сказал я, главный по этой авантюре, режиссёр и по совместительству главный ответственный за все возможные косяки.
Завтра наступило пасмурное и слякотное. Подъехали к знакомому месту – и обомлели. Того самого, «парадного» входа не было. На его месте зияла свежая, рыхлая осыпь, вперемешку с корнями деревьев и мокрым песком. Будто земля зевнула и сомкнула челюсти.
— Весна, — без эмоций констатировал Василий, старший из спелеологов. Его лицо в свете серого дня казалось высеченным из того же песчаника. — Снега тают, грунтовые воды гуляют. Самое время для обвалов. Вода – лучший скульптор. И лучший могильщик.
Да, время выбрали худшее из возможных. Но работа есть работа. Оставался второй путь – «лисья нора».
Это было чистое безумие. Представьте: вы ложитесь в холодную, мокрую глину, перед собой толкаете санки с пятидесятикилограммовым прожектором и аккумуляторами, а за вами ползёт оператор, прижимая к груди камеру в триста тысяч рублей стоимостью. Дышишь пылью, слышишь только собственное хрипение и скрежет песка по брезенту. Темнота абсолютная, если выключить налобник. Кажется, что ползёшь в чрево какого-то спящего чудовища. Мы проползли так метров двадцать, и наконец вывалились в тот самый первый зал. Глоток свободы, пусть и подземной.
Наверху я оставил человека. Пашу, практиканта, с рацией. «Если что – сразу МЧС», – проинструктировал я его, глядя в его широкие, испуганные глаза. Проверили связь. «Приём!» – его голос в динамике был чистым, почти родным. «Вас понял. Удачи там», – ответил он. Эта тонкая нить, связывающая с миром живых, казалась нерушимой.
Дальше был спуск в кромешную тьму. Глубина в шестьдесят метров – это не просто цифра. Это давление. Давление толщи земли, которое давит не на тело, а на психику. Воздух становится гуще, холод проникает сквозь любую одежду. Мы пришли в запланированный зал – огромную полость с причудливыми сталактитами из спёкшегося песка. Включили киношный свет. Прожекторы вырвали из тьмы сюрреалистичный пейзаж: стены, переливающиеся, как шкура дракона, где кварц ловил каждый лучик. Красота леденящая, мёртвая.
И тут я, пока группа возилась с пробными кадрами, решил проверить связь. «Приём, Паша, как слышно?» В ответ – только шипение белого шума. «Паша! Приём!» Тишина. Рация не пробивала толщу кварцевого песка. Мобильники, само собой, умерли ещё на входе. Мы были отрезаны. Полностью. Тишина в наушниках была красноречивее любого крика. И никто не узнает, где твоя могила. Никто.
Но нельзя было показывать страх. Все делали вид, что всё в порядке. «Свет на три четверти! Катя, встань левее! Фон не ловишь!» — команды звучали неестественно громко в гробовой тишине пещеры. Мы снимали, перемещаясь из зала в зал. И вот Василий, с лицом первооткрывателя, сказал: «Идёмте, я вам летучую мышь покажу. Колония небольшая, в боковом ходу».
Мы поползли за ним. Поворот, ещё поворот… и упёрлись в глухую стену из свежеосевшего песка. Василий остановился, ощупал её. — Здесь был проход. Ещё неделю назад.
У меня в груди что-то похолодело. Я думал только об одном – о том единственном, узком, как горло, выходе. «Лисьей норе». Моя идея, моя авантюра, моя ответственность. Двенадцать человек в этой каменной утробе, и все они смотрят на меня в минуты неясной паузы.
А потом случилось то самое. Оператор, вечный искатель «того самого кадра», углядел небольшое отверстие у самого пола, похожее на нору. «Катя, полези туда! Сними изнутри, как будто это твой взгляд!» Катя, ассистентка, девочка с косичками и стальными нервами, без слов прилегла и стала задвигать себя внутрь. И в этот момент свод этого «хода» бесшумно обвалился. Не с грохотом, а с мягким, страшным шуршанием, как будто гигантская песочная часы перевернулась. На неё свалилось, наверное, полцентнера мокрого песка. Она не закричала – у неё, наверное, не было на это воздуха. Только отчаянно забилась.
Мы бросились к ней. Не было времени на панику. Хватали её за ноги, за пояс, тянули, как репку из сказки, только сказка была кошмарной. Песок был тяжёлым, живым, он не хотел отпускать свою добычу. Когда мы вытащили её, она минут пять просто лежала, отплёвывая серую, липкую кашу и хрипло, беззвучно материлась. В её глазах не было страха. Была ярость. Ярость на эту чёртову пещеру, на песок, на оператора, на меня, на всю эту безумную затею.
И этого было достаточно. «Всё. Матерьял есть. Хватит. Сворачиваемся. Пора домой», — сказал я, и в голосе моём прозвучала такая железная уверенность, которой не было во мне самом. Но её услышали. И группа, не скрывая уже безудержного облегчения, бросилась собирать аппаратуру. Делали это молниеносно, сбивая штативы, скомкивая провода.
Обратный путь через «лисью нору» стал не ползком, а полётом. Мы не толкали санки – мы летели, подталкивая их перед собой, царапая локти и колени о песчаные стены, задыхаясь, но не останавливаясь. В тот момент этот узкий, скользкий, чудовищный лаз казался самым прекрасным, самым желанным путём на свете. Он вёл назад. К свету. К воздуху. К Паше с мёртвой рацией. К слякоти, к холоду, к крикам ворон в голых ветках – к жизни.
И когда я, последним, вывалился из чрева пещеры на мокрый мох и вдохнул полной грудью холодный, пахнущий гнилью и свободой воздух, я понял простую вещь. Мы сняли не «Шаг в бездну». Мы сняли «Дорогу назад». И нет на свете дороги прекраснее, чем та, что ведёт из тьмы на свет, из бездны – к простому, такому хрупкому и такому бесконечно дорогому миру над землёй.
