51 Ловля беглых
Про одного беглеца я уже рассказывал. Вернее, его (т.е. Попова) можно назвать невозвращенцем. А вот следующий мэн уже действительно сбежал, на первое мая. Его не обнаружили на вечерней поверке, и «егойную» роту - вторую - послали на поиски. Перетряхнули все тех.здание, прошлись по деревне - никаких следов. На следующее утро взялись за дело всерьез. Вместо зарядки вся часть выстроилась на плацу. Командир дал директивы, и вперед. Мне достались подвалы офицерских домов, в коих беглый мог либо повеситься, либо просто забичевать ночку. Но, увы, кроме кучки симпатичных котят никого я в подвале не нашел, ни спящего, ни висящего. По ходу поисков потерялось еще двое солдатиков, но они надолго свои блуждания решили не затягивать, памятуя, что жадность фраера сгубила, а трусость фраера спасла. Второе мая никаких результатов не дало, и тогда вся тяжесть офицерского гнева обрушилось на роту целиком.
За что? А за то, что не уберегли, за то, что довели мальчика. И вот - то в противогазах бегает вторая рота, то по плацу гуляет, а остальное народонаселение сочувствует вокруг, делает вид, что ничего не видит. На третий день нашелся пропащий, в соседней деревне бродил. А с чего он в бега ударился? А с того, что по ночам в постель опоражнивался, вечно за это был в грусти, а в санчасть не шел, стеснялся. Дали ему путевку в санаторий, так его оттуда через неделю выперли "за нарушение дисциплины", попросту за пьянку.
Следующий душевно ранимый товарищ стреканул из госпиталя. Кто его знает, с чем он там лежал, но лежал неплохо. К нему тетка из Питера приезжала, подкармливала, мать передала гражданку, магнитофон и еще что-то. Из этого госпиталя уйти в город легче легкого, а за окном электрички шумят, час езды до Питера. И вот приехали за ним, за рядовым Барановым. Он для начала спрятался в теплице, но его нашли. Тогда он пошел переодеться, и все. В открытое окно второго этажа задувал холодный ветер (холодный - это для жанра. Дело было в июле). Грох, бабах, поиски, Один пост - офицер и сержант - сидит у теткиного подъезда, а другой - в разбивку в пресловутом городе N. По двое на каждом из вокзалов и в госпитале, на случай, вдруг вернется. А между этими пунктами метается на автобусах летюха типа Борьки, контролируя выполнение боевой задачи. Этот "наряд по Баранову" заступает на сутки.
Через три дня зав.розыском, светлая личность начштаба батальона Осип, уже беспокоился не столько за поимку террориста, сколько за сохранение божеского вида солдат, этой поимкой занятых. Я тоже как-то попал в этот наряд, и был весьма доволен. Днем я с напарником торчал на станции и любовался на местных красавиц, томившихся на станции в поисках любви, впрочем, манера этих поисков была у них несколько неотработанна и вызывала скорее настороженность, чем вожделение. Естественно, и в город мы сходили, и поели по-людски.
Под вечер приполз госпиталь, вконец обалдевший от скуки, и, взывая к совести и солдатской дружбе плюс войсковому товариществу, предложил меняться. Поменялись. Прошли мы с напарником по территории и обнаружили огромную дыру в заборе, а в дыру дорога идет, утоптанная до асфальтовой твердости.
Следующие три-четыре часа мы несли службу на ночных улицах, в результате чего мой второй номер прокатился на доске, а я порвал струну на гитаре у какой-то припозднившейся компании.
Последнюю половину ночи мы проспали в кабине ГАЗ-51, стоявшего на территории госпиталя. Позы, которые там принимались, наверное, послужили бы украшением номера Плейбоя, посвященного перестройке сексуальной жизни.
Прошло три дня (год тюрьмы или полтора дисбата), затем прошла неделя (до пяти лет тюрьмы), ну, а трехмесячный рубеж (десять лет или вышка в военное время) Баранову перевалить не дали. Он откуда-то из Тверской губернии прислал домой письмо, просил денег, и по письму его и взяли, чуть ли не прямо на дискотеке.
И вот - торжественное собрание, посвященное гаду. Собрали в клубе всех, кого только можно, и комбат сказал предварительную речь, примерно так: "Сейчас вы увидите своего товарища, который совершил не проступок, а настоящее преступление. Я считаю, что его надо садить. Вот одни морды друг другу бьют, другие бегут, потому что об этом доложить боятся, а конец один. Я его хочу посадить. Но я послушаю, что скажете вы, его товарищи. Он с вами жил, в вашей комсомольской организации, кстати, и вам думать - ломать ему жизнь или простить по-товарищески. А я посижу, послушаю, доложу командиру, и он примет решение. Но я считаю, что его нужно садить!"
Я понял его так: мы, злые командиры, будем хотеть Баранова посадить, но вы, его товарищи, нам этого сделать не дадите. То есть сейчас будет комедия, от предвкушения которой мне стало скучно.
Скучно все и получилось. Баранов рыдал на сцене, понятливые комсомольские активисты говорили слова, полные сурового дружеского укора ему и резкой беспощадной самокритики к себе. Мать Баранова с торговыми интонациями в голосе демонстрировала подклеенные на картон фрагменты его писем, где он описывал тот неуставняк, которым, в общем-то, занимались все в части. По дороге всплыла история собственно попадания его в госпиталь, как отчаянно он туда стремился, упрашивал своего ротного. Но самое интересное, это то, что свой побег Баранов оправдывал неуставняком тех, кто к моменту деяния сего уже полтора месяца как уволились. Можно было б еще понять: зачушковали и не выдержал. А тут ведь все, прошёл, а теперь начал топить других, чтобы самому вылезти. Результат всего? Семь суток гауптвахты, и то не поехал. Правильно! Нужна борьба с неуставняком, Баранов склеил из себя его жертву, материал дал, так что же, этого Баранова посадят? Он же вызова власти не кидал, просто убежал!
Это не орлиный взгляд, это простительно.
52 Тоска
Комбат уже знает меня в лицо. На последних месяцах службы это не есть хорошо. Тем более, если знает по такому поводу. Разговорчивый ефрейтор, вот кто я для него. Сколько раз нарывался я: творит начальник {глупость}, ну и пускай творит, зачем ему на это указывать? Идея хороша, но обычно эта {глупость} творится моими же руками и моим же потом, и тут молчать очень трудно.
Часто, не часто, но на заметку к комбату я попал. И вот пришел как-то раз комбат ко мне на узел и сказал такую речь: "Вот смотрю я на тебя и думаю. Вроде умный парень. Не мордобоец, в самоволках ни разу не попался. А все равно ухитряешься себе жизнь портить. Ты учти (я даю разрядку, в эту фразу нужно вчитаться): в 1937 году из пятисот полковников у нас осталось сорок, а почему? Потому что не умели говорить то, что было нужно, а говорили то, что есть. В армии так было и будет, так что ты подумай..." Одним словом, комбат учит меня жизни. Тоска...
Тоска нападает периодически. Понять бы, по какому поводу, да знать бы, как бороться! А то просто мраки. После того, как разогнали нашу пластилиновую шарагу под соусом приказа о солдате и доме, делать стало абсолютно нечего.
Прихожу со смены: в спалке аполлоны и гераклы ведут специфический разговор: "Я уже три подхода сделал по тридцать килограмм, надо бы еще три-четыре," А я слышал, в первой роте по тридцать берут, но подходов больше". Что у нас по телевизору? В телевизоре «вумный» дядя бормочет об усовершенствовании хозяйственного механизма. Куда деваться?! В ленкомнате по трехсотому разу Игорь Николаев стонет про незнакомку, нет, туда я не ходок. Последнее прибежище - бытовка, но там подшивается зелень и беседует о своих зеленых проблемах. В классе сидят Шурик с площадки и Шурик с космоса, обсуждают способы ушивания дембельской шинели. Спать, что ли, лечь? Все равно через сорок минут по ротам ДЧП начнет ходить, проверять программу "Время", а там и ротный припрется на отбой полюбоваться.
Тускло. Что у нас в спалке? "Я уже шесть подходов по сорок килограмм сделал, надо бы еще разок." А я вот думаю, что в первой роте зря по тридцать делают, не та нагрузка". Бреду по коридору, глаза мутные. Стоп! Минуты три разглядываю злую и едкую сатирическую газету о том как "многие наши товарищи все еще уклоняются от утренней зарядки", а иллюстрация к этой остроумной подписи изуродовала бы даже "Веселые картинки". Ленкомната - Николаева уже сменила Пугачева, просто так найти её надо. Под удивленными взглядами аборигенов исполняю несколько па помеси брейка с вальсом и принимаюсь любоваться политической картой мира, а затем своей собственной физией на стенде лучших специалистов роты.
В сортире стоит дым коромыслом. "О, Лех, дай закурить, а, да, ты же не куришь..." Идет обсуждение деревенских новостей, кто с кем на танцах на этот раз подрался и как туда смотаться в субботу. Деться некуда, надо дождаться программы "Время" и смотреть, смотреть, смотреть... А на смене спать или ходить кругами у приемника, если спать не хочется. Тоска...
53 Теплотрасса
Легендарный объект в нашей части - теплотрасса. Дохлая до невозможности. Мало того, что дохлая сама по себе, так еще весной туда и воду спускали. Лично комбат в преддверии очередного начальства руководил уборкой плаца от тающего снега и орал: "Воду туда, в теплотрассу, вон дыра под землю идет, все равно летом откапывать будем".
Так и случилось. Весенникам-дембелям вскрытие трассы было выдано в качестве аккорда, и они рьяно взялись за это дело. Откопали. И после этого полутораметровые вглубь канавы стояли без движения с месяц, постепенно заплывая обратно. Когда командованию очередной петух клюнул в зад и опять начались авралы - теперь уже по извлечению старых труб - так вот, для того, чтобы их извлечь, пришлось снова копать чуть ли не полметра злостной глины. А кое-где и воды в эту канаву набралось, совсем весело.
Выглядели авралы так: подъем, получить лопаты и вперед, на плац. Плац пересекает этакий противотанковый ров, в котором похоронен ценный металлолом. Над рвом бегает Стрелок. "Давай, не стой, весело работаем! Слушай, сынок, ты ведь если будешь так работать, ты потом не на завтрак, а ко мне пойдешь, а я тебе дело найду... Ты как лопату взял?! Ты, наверное, так за за ... держися, когда ... идешь! Как твоя фамилия? После развода подходишь ко мне. Ну, значит, после смены, я проверю! Бери трубу! А ты с другой стороны! Подымай, подымай, подымай, сынок... Ну, ты ...!"
Против такого чуткого руководства средство одно: не обращать внимания и делать по-своему. Я как-то ездил со Стрелком в машине и видел, как он рулит: за десять метров до поворота только скажет, направо или налево, а то и ничего не скажет, и водила в полных потёмках. Спросишь - разозлится, не туда повернешь - тоже. А куда ехать, никогда не скажет, хоть до соседней казармы за кирпичом - все одно: "Поехали. Поверни. Стой. Сдай назад. Глуши". Итак, Стрелок рулит и наконец добивается, что трубы вытянуты и свалены в кучу все на том же плацу, от которого теперь осталась лишь половина.
И все. Новое затишье, еще на месяц. Потом, не спеша, недели за три стройкоманда укладывает новые трубы. Потом, уже с новыми трубами, эти канавы стоят в забросе еще с полмесяца. И вот наступил День. День, когда командир взглянул на канаву поперёк плаца и сказал, что это нехорошо. На беду, этот день был субботний. Всю субботу канаву закидывали землей. Вокруг тощего отряда в десять человек (смена минус трое придумавших себе срочное дело в техздании и плюс двое свободных из роты) бродили то комбат, то Осип, то Голубой, а то и все хором. Бессменным надзирателем был учрежден взводный Петюха. Лопат не хватает. Ротный выдал соломоново решение: копает смена по очереди - часть копает, часть спит. Час через час. К воскресенью канава была закидана, но остался могилообразный холм. Команда - убрать. Общее мнение: идиотизм! Дожди пойдут, и все просядет, не комбат же землю обратно на плац таскать будет! Летюха жмет плечами. Он согласен, но приказ надо выполнять. Снимать землю и на машине возить на поля. Ладно, хрен с ним. А пока машины нет, как раз и "Утреннюю почту" поглядим, солдатскую радость.
Петюха пошёл испрашивать комбатского разрешения, вернулся. Я стою, дергаю в рука пластмассовый эспандер. "Комбат сказал, что телевизор смотреть он не разрешает. А пока машины нет, вы будете перекидывать землю с бугра на асфальт, чтобы потом удобнее было на машину грузить. Идите за лопатами, товарищ ефрейтор, он Вас назначил старшим команды". Сначала я хотел удушить Петюху. Затем мелькнуло желание раз{бить} окно. А кончился мой взрыв чувств разлетевшимся на составные детали ручным эспандером, который я грохнул об пол. А когда шел (а куда денешься, домой хочется!) за лопатами, остановился у пожарной лестницы и долго колотил по ней приблудной железякой, и орал: "ВСЕ ЗДЕСЬ {ИДИОТЫ}". Часовой у склада был очень удивлен.
54 Вам домой хочется
"Вам домой хочется?... мне кажется, нет!".
Это подбадривающее заявление становится все более популярным с приближением ПРИКАЗА, произносят эти слова все, начиная от комбата до какого-нибудь прапора.
Логика простейшая: работа в части всегда найдется, увольнять разрешается до конца декабря, если залетчик - будешь до Нового года этаким привидением бродить по части в драном хабэ с оторванными погонами, будешь именоваться стройкомандой и так далее. Дело не в работе, старый воин, а тем более такой замшелый дембель всегда найдет, как закосить от нее, мучение в другом.
Терпеть армейские мутности, когда кто-то уже на гражданке, чувствовать сострадательные взгляды, знать, что все это чистой воды издевательство, - вот что бесит. Почему издевательство? А потому что зачем в армии наказания? Чтобы заставить солдата служить так, как считается нужным на будущее. Но теперь, под дембель, какая цель? В свое время тот или иной залёт уже был обсосан и обгавкан. И на говно солдат сходил, и в наряд по столовой, искупил вроде.
Ан нет! Сидит ротный и составляет список, кого в какую партию. Он бы и рад всех спихнуть, а цифра-то фиксированная! Один в первую, двое во вторую, четверо в третью и т.д. И вот вспоминает ротный: этого вроде я часто после отбоя ловил, а тот меня перед полканом опозорил... Потом список комбат просмотрит: "А что это ты этого сержанта во вторую партию поставил? Вот он совсем недавно мой приказ не выполнил, снег с крыши караулки скинуть не организовал. Я его во вторую партию не пущу. И в третью тоже не пущу".
Армейский принцип: тяжесть злодеяния не в его фактической сути, а в последствиях для хотя бы одного из начальства. Подумаешь, беда какая, снег с крыши не скинули, а вот увидел командир и устроил тарарам, для поддержания авторитету. По такой системе незастегнутый крючок выходит хуже самоволки. И еще один армейский принцип на ту же тему: я могу два года быть хорошим солдатом и за один раз превратиться в жуткую фигуру. У нас в роте безобидный литовец по имени Бронис единый раз поцапался с Наркошей, на беду, увидал ротный - все, забылось все хорошее, остался мордобоец, которого надо использовать в качестве наглядного пособия будущим поколениям. И каждый из нас, несмотря на всю браваду, боится попасть в такую ситуацию. Специально гнутся перед начальством немногие, но и среди остального народа появляется в поведении некоторая осмотрительность, конечно, кроме тех, кому терять уже нечего - Хроник, например.
55 Солёный
Но есть и честные солдаты, пример - Солёный. (Он же Солён) Честный в самом идиотском смысле этого слова. Он действительно хочет служить. Он действительно верит в силу морального духа и политической подготовки. Ладно бы сам, а то ведь и других хочет в соответствие привести, вот беда-то какая! Откуда такие берутся?
Вид у Солёна дохлый. Худенький, шейка тоненькая, могучие очки только подчеркивают детское выражение лица. Недокормленный семиклассник. В учебке он был радистом, а у нас попал на космос, где и пропадал постоянно на сменах. Интересно было летом зайти с тыла и послушать, понаблюдать за ним через проволоку: что-то бродит, к примеру, окурки собираючи, и песни поет, типа "Красная Армия всех сильней". Это мне интересно, а кто с ним на пару на смены ходил, так те просто либо пинком его выключали, либо уходили в леса.
Пел он и зимой, когда снег убирал, а летом так вообще разошелся. Так бы и жил, никому не мешая, да вот повесил ему ротный лычки, младшим сержантом пожаловал. И началось: детским голоском подается команда "равняйсь". Смена стоит у техздания, никого вокруг, а он "равняйсь" требует. Естественно, комментарии; пока что добродушные, мол, кончай, дурак, вы{пендриваться}, по{шли} скорее. "Ну, елки, равняйсь, мужики!" Часть смены - зелень непролазная - равняются, то есть поворачивают головы. "Смирно! Шагом марш!" Пошли.
Солён все не успокоится. То не в ногу идем, и он битых полдороги орет "Раз-два-три," видимо, для собственного удовольствия, то начинает возмущаться руками в карманах, то приказывает застегнуть крючки. Слушать его и смешно, и противно. Естественно, я крючок не застегну. И Шурик с космоса тоже крючка не застегнет, для него этот хмырёк вообще пустое место, а Солёнчик обижается. Прямо вселенская скорбь из него лезет.
Но хуже всего, когда он рулит в присутствии начальства. Тут его и послать нельзя, а он еще и пользуется. Под конец его уже и зелень освобождать начала, а он все командует. Естественно, таким талантам пропадать нельзя, и совершенно естественно, Солёна поставили комсоргом, после ушедшего ефрейтора Д. (Впрочем, он ушел не ефрейтором, а старшим сержантом, кандидатом в партию и всеобщим нелюбимцем). Солёну в комсоргах было самое место. Надо ли речь на собрании сказать или в президиум сесть - любой плюнет, а Солён возьмется, вполне искренне. И будет праведным гневом пепелить очередного преступника, сходившего в деревню за посылкой - на почту, будет объявлять замечания и выговоры с абсолютной верой в свою нужность.
Я его иногда жалел, иногда он меня раздражал до скрипа зубовного, а чаще всего просто хлопал глазами от удивления при очередной его выходке, например, когда в довольно-таки человеческой обстановке зашел разговор о воровстве, Солен на полном серьезе предложил провести комсомольское собрание. Это как раз перед тем, как у него взносы сперли.
56 Шестая рота
"Шестая рота" название традиционное, еще со времен, когда в части не было ни комбата, ни батальона, а сама часть была придатком техздания и тамошних занятий, а не противостояла им. Появился батальон, шестую роту официально нарекли ротой обслуживания, но даже сами волки зачастую пользовались старым названием. В этой "шестой" роте: шофера, водопроводчики, электрики, дизелисты, повара, кочегары... Обслуга (официанты), одним словом...
Войсковая аристократия. На какого-нибудь радиста второго класса дурак-прапор наорет, скажем, за тот же крючок несчастный, а на повара - подумает. Прапор ведь тоже вкусно покушать хочет. Это только в уставе написано, что в наряде командующий состав пользуется стандартной солдатской жрачкой. А на деле и ДПЧ, и дежурный по парку кушают за отдельным столиком, а что конкретно -это уж от повара зависит.
Или, скажем, шоферская мафия, здесь механика несколько другая. Каждый из водил так или иначе становится и свидетелем и соучастником многих малозаконных, а то и просто обыденно уголовных дел, которые вытворяют господа офицеры. По жадности ли, по необходимости ли, но все равно при огласке неприятных. Естественно, что шефы в фуражках будут «мягше» со своими подельщиками. Какие дела? Да хоть взял тот же Осип машину, предположим, в N за бумагой съездить, а сам к этому «вприбавок» устроил вояж по району, досок для ремонта сарая поискать. Нашел, сменял на что-нибудь в брезент завернутое - а водилу пока суть да дело в деревню погулять пустил, чтобы поменьше спрашивал и сейчас, и после. Прапора попроще - те просто с водилами в одной бутылке дно ищут. Какая, в принципе, между ними разница, один в фуражке, другой в пилотке, так ведь если вместе за одно и то же и {пилюль} получаешь, и в одном карбюраторе копаешься, так и не такая разница забудется. Опять же, комбат и прочая шатия для хозроты не больше, чем захожий чин, сверху лишь ротный, а дальше сразу штаб части идет.
Хорошо в шестой роте! Поэтому там и пили больше всех, и в деревне в основном шестая рота бродила, и зелень там хуже всех вешалась. Заповедник своего рода. Я, помню, только в часть попал, и сразу в клуб, разбор дела. В шестой роте некоего Жору от{побили}, причем свой же призыв. Этот Жора потом в нашу роту из шестой сбежать сумел, и я из первых рук услышал объяснение:
"Ну, а чо я, наши на очках отжимаются, а меня старье на трояк ставило, а у меня как-то духу не было тоже в сральник проситься. Конечно, на меня потом свои же злые были. Это нарочно было сделано, а я, дурак, не понял". Побегает вот так годик солдат, постоит ночью на трояке, сон наряда охраняя, пораскрашивает из разбитой морды раковину умывальника в оттенки розового и красного (цвет знамени!) и перестирает гору хэбух, перемоет все машины в парке и поймет, что есть настоящая служба и как себе ее устроить. А там и лысых привезут, и - вперед, воины! - а солдатик обеспечивает себе ту самую настоящую службу, благо, свои помогут в случае чего.
"Служи, сынок, как я служил, а дед на службу {наплевал}". А ротный что? Ротного лишь бы командир не трогал, лишь бы всю бумагу вовремя написать, а остальное образуется, двадцать лет образовывалось и дальше будет.
В отношении к остальным у шестой роты этакое снисходительное, сожалетельное и брезгливое презрение. Ну, не дал бог жизни хлебнуть с полной ложки, живите уж, ладно. Главный кайф - почувствовать самим и дать почувствовать остальным свою избранность. Бельевик в бане: я пришел за тряпкой, машину в ПХД помыть, а он не дает. "Пускай твой летюха выпишет ветошь, начальник бани подпишет, тогда и приходи."
Сволочь ты! Я же бывал в наряде здесь, я же знаю, что этих рубах рваных тут на килограммы мерять можно! А вот захотел - и не дал, и формально прав. Орел! Пришла шестая рота наряд принимать. Не глядя: пол перемывать, лестница грязная, и... и... и... еще стенки не мытые. Поди поспорь. Это хорошо, если сдает тоже престарелый воин: он просто скажет: "Хорошо", - и уйдет, куда пойдется, а зеленец будет мыть, чистить, тереть, выслушивая назидательные речи типа: "Я тебя {гонять} не хотел, но ты уж очень лениво готовился, я так не приму даже у лучшего друга..." Поди докажи хоть кому, что тут что-то не так. Наведение порядка - это такая святыня, которую в виде издевательства офицеру представить невозможно, зато наоборот сколько угодно.
Шестая рота - это материальная власть и дружба с властью официальной. Когда её поставили в наряд по столовой - это была сказка. Дежурный прапор бегает от стола к столу и уговаривает жрущих вытирать за собой столы, пока наряд сидит, попивая чаек с поварами. А когда дежурного по столовой отсылают {вдаль} со словами: "Может, еще и полы замылить?" он в горе садится и терпеливо ждет, когда зелень дочистит картошку, - может, они столы протрут?
Естественно, с шестой ротой все хотят дружить. Дружба, конечно, в основном на принципе "ты мне, я тебе". Блюдолизы имеют многие преимущества, а самое главное - у них не возникает обычных проблем при необходимости сделать что"либо, зависящее от хозроты, хоть бы и по прямым их обязанностям судьбой отмеченных ребят, а хоть бы и по их левым возможностям.
57 Вторая осень
Тихо, спокойно в природе. И леса на антенных полях как-то реже, и краски как-то мягче - осень и вправду очей и всего прочего очарование. Враз склевана вся рябина - это тебе не Москва, где даже дрозды предпочитают рыться в помойках и свалках, и природа приобретает скорее весенний вид, если бы не свежие кучи опавших листьев (будь они прокляты!).
Примерно такими мыслями занята лирическая часть моего сознания, а практическая же его часть занята слежением за маневрами командного состава. Тело же на части не делится, и посему оно целиком вынуждено находиться на плацу в ожидании тренировочного инспекторского смотра. Пока полковника нет, субподрядчики рулят строями и добиваются улучшения общего впечатления. Осип двигает роты, комбат ищет нестриженых, новый начштаба ровняет ряды, а замполит вспоминает свою сержантскую молодость и вообще красуется. Ротные на подхвате. Симфония примерно такая: - Первая рота, напра-во! Полшага вперед шагом марш! Налево! - Товарищ в дымчатых очках! По команде смирно нога не сгибается, или Вы хотите спорить? - Смотри, у тебя еще один нестриженый солдат. Где ты его прятал? Убери его сейчас же и пришли после обеда с лопатой. - Первая шеренга - равняйсь! В четвертой колонне, полшага назад. Товарищи офицеры, берите пример с личного состава срочной службы, у них уже равнение, а у вас черти что! - И вот еще два битла стоят. Зачем тебе столько волос? Мне бы одолжил... - Ну, а если кому лычки в тягость, так их и снять недолго, пишите рапорт!
Раздается новый голос, он не то чтобы сильно громкий, но при его возникновении все остальное стихает.
Итак: - Мне кажется, при появлении командира должна раздаваться команда "Смирно"?"
Ай-ай-ай. Оконфузились. Пропустили появление товарища полковника, обидели, можно сказать, в самое сердце. Голос приобретает язвительные нотки: - Я сейчас подойду еще раз, а вас попрошу сделать все как положено!
Все делается как нельзя более положено, но "Здравия желаю" получает одобрение лишь с четвертого раза. "К инспекторскому осмотру..." Топ, топ, шлеп (лужа). По этой команде ротный выходит из строя, взводные выходят из строя, и все готовятся к движению в установленное место. Командир недоволен: и звук не слитный, и шаг не тот. "Отставить!" Тем же строевым шагом обратно.
Процедура повторяется еще несколько раз. Доселе бесстрастное выражение лица взводного меняется на "Ну, ублюдок". Взводный похож на честного щеночка, мужественно принимающего трепку неизвестно за что. Следующий этап: "К инспекторскому осмотру... шагом... марш!" Тронулись. Трах, тарах, тарарах... Цепочки сержантов перерезают путь прапоров, образуется каша, в которой шпалообразный старлей прокладывает себе дорогу при помощи уставной отмашки рук. Еще разок...
Выражение лица ротного цензурными словами уже не описывается. Скворцы верещат на «приплацных» лиственницах. Стоят по отдельности сержанты, солдаты, старшие, младшие офицеры, прапоры. Каждую группу кто-то проверяет. Младших офицеров взял на себя командир. "А почему Вы, товарищ капитан, в коричневых перчатках? И почему тут все в коричневых перчатках? Кто в коричневых перчатках, за черными бегом марш!" Ах, как приятно было орать на этом же плацу: "Товарищ солдат, бегом!", - а вот теперь и сам в дилемме - бежать унизительно, не бежать опасно. Побежали. Кто «стометровочным» аллюром, кто демонстративной трусцой, но убежали. Обратно - кто бегом, а кто и пешочком, свободнули командира, а какой пример солдатам?
В строю, оставшемся без пастухов, начинается брожение. Сначала шепотом, затем смех в голос, тычки и подножки. Время от времени возглас: "Вяжут!" это значит, сиятельный взор устремился в эту сторону. Шум притихает, но ненадолго. Скворцы в экстазе, прощаются со здешними местами, наверное, а нам еще кругами ходить, песни петь.
Командир {ругает} Борьку за стоптанные каблуки, и это будет продолжаться еще очень, очень долго. Осень...
58 Приказ
Приказа ждали. Как всегда, по мере приближения к заветной дате - 27 сентября - росли и ширились слухи о том, что "ну, теперь уж точно к сроку службы прибавят полгода" или что "приказ будет в декабре в связи с Персидским заливом". И тут же - разговоры оптимистов на тему, что до декабря всех уволят, что Язов сам так сказал, всех до декабря, кроме ПВО.
На нерв давят эти разговоры страшно. Валерка даже бессонницей обзавелся, я его успокаиваю, а сам тоже боюсь до дикости: ведь это ж вешалка будет, хлебать эту муть еще месяцы! Первый слух пришел с самого дальнего узла: и оказался ложным. Я раньше времени об этом раззвонил - слава богу, хватило ума каждый раз добавлять "но это только слухи". А то б убили меня ребятишки, и были бы правы. Верные сведения дадут только телеграфисты, они всегда в курсе событий.
И вот тот день: башка на столе, рука на ключе, в динамике помехи, в переговорке фон шипит. Через фон еле слышный голос пробивается: "Узел, узел, телеграфу ответь!" А что это он так тихо? Ах, это я же сам звук приглушил, чтобы не надоедали. Ну, чего надо? "Лех, пришел!!!" С номером пришел приказ, даже со сроком опубликования в газетах, все чин чином, без подвохов и прочего. И что? Луна ярче светить не стала. И недельной давности воротник на хабэ не стал чище. И кислая булка (столовский трофей) не стала слаще. И торчать в этом санатории обрыдлом еще никак не меньше двух месяцев. До того ждал я этого дня, что, дождавшись, и радости особой не ощутил, и такое впечатление, что и вообще забылось, как она, радость-то, ощущается. Конечно, для приличия устроил я по той же самой переговорке концерт губной гармошки для всех, кто желал слушать. Позвонил на площадку да в роту, а там уже и так знают.
Все одно тоска. Может, кого такие события и подвигают на мелкие чудеса типа нажраться одеколону и устроить махач в казарме, а мне все тускло воспринялось, даже удивительно. А телеграфисты приказ на перфоленту набили и печатали всем, кому надо. Ну, не всем, конечно, а выборочно, но все равно экземпляров тридцать вышло.
59 Поступь перестройки
Даже в армию начало проникать новое мЫшление. Борьба с формализмом, застоем и полётами немецких самолетов. Веять в воздухе этим начало давно, а прочувствовать пришлось во время проверки, которая на этот раз была мраком не только для не сумевших закосить солдат, но и офицеров всех сортов тоже.
"100 процентов личного состава!" - под этим лозунгом творились великие дела. Человек приходит со смены и вместо того, чтобы отдохнуть, его заставляют битый час торчать, ожидая, пока его светлость товарищ майор откушает (в нашем же, сволочь, чайнике!) и прибудет принимать какую-нибудь физкультуру. Сдали - и бегом в тех. здание, менять тех, кто сейчас на смене, чтобы и они сдавать пришли. Обратно поменялись, а до подъема смены полчаса.
В тех-здании не поспишь - и своё начальство бродит с миссией превентивного террора, и проверяющие тоже захаживают. Под конец недели такой жизни мне уже стало наплевать на все миссии, но через нас, радистов, запустили телеграф. Свою"то морзянку я через любую помеху разберу, а телетайп штука капризная, особенно ночью, хотя теоретически ночью самая лучшая связь.
Мне не дает спать телеграф, я не даю спать корреспонденту, а он мне. Площадка уже все матюги перепробовала, а снова частоту меняю, опять им передатчик перестраивать. Со смены утром приползаешь, глаза красные, в башке муть, а у дверей ротный: милости просим, сейчас плац подметать, а потом строевая. А строевая - это опять в здание идти. Главный проверяла хочет всех видеть в п/ш (т.е. в полушерстяном обмундирование). Я его - это самое п/ш, да и проверялу заодно - хочу видеть в гробу, но приходится подчиняться.
Нашему призыву п/ш не выдавали, и мы его в глаза не видели! И не дай бог кто из старых в нем появится: значит, кого-то раздел, неуставняк! Но приказ есть приказ, и ветер с чисто армейской оперативностью меняется - надо идти и кого-то раздевать на смене. Раздел я Джона - руссифицированный вариант имени "Джума". Он косится на плечи: "Ладно, побуду часок ефрейтором, но я повешусь, если кто-нибудь увидит!"
Ротный тоже ходит по плацу в глюках и успокаивается, лишь пробив фанеру Высоте Максу по причине его стоптанных каблуков и общей чмошности. Весело! На спортгородке майоры и капитаны, исходя потом, бегут стометровку.
Артёмка на смене чуть не воет, жалуется, что такой проверки еще не было: у него потребовали тетрадь по политике, а он, дурак, ее и вправду показал. За оформление сего документа Артёмка сначала получил втык от проверяющего официально, а потом от замполита по-товарищески, ибо замполита официальная кара тоже не обошла.
Ах, если бы он знал, что дальше будет! Уже под самый конец проверки, в Артёмкино же дежурство, случилась трагедия. Три часа ночи, моя поза - стандартная (голова на столе, рука на ключе). Со скоростью три знака в минуту договариваюсь с корреспондентом о способе восстановления вновь сдохшей связи по телеграфу. Стук в дверь. Подымаю голову, жму кнопку, и под приветственный щелчок магнитного замка в аппаратную вплывает проверяющий майор собственной персоной. Ему все, конечно, ясно: радист спит, у него расстегнут крючок, связи нет... - Товарищ майор! Во-первых, никто тут не спал, а во-вторых, связь есть. Майор лезет к спец. телефону, а на том конце спешно проснувшийся кто-то заявляет, что связи нет уже три часа.
- Товарищ майор! Да вот я Вам корреспондента вызываю, вот он отвечает, где же связи нету?... - А Вас, товарищ ефрейтор, не спрашивают. Я верю дежурному по связи главного узла, а не Вам. И Вы мне не докажете, что Вы не спали! - А Вы, товарищ майор, не докажете мне, что я спал! - ЧТООО?! Я, майор, буду еще что-то доказывать ефрейтору?!! - Товарищ майор, я лучше знаю положение дел, чем Вы, и даже чем тот дежурный по связи. - ЧТООООО?!! Вы мне еще что-то говорите?! Грубите?! Распущенность! У себя в части я бы нашел управу на такую наглость! Где Ваш дежурный!
На этот крик и сам дежурный обозначился, проснулся с кушетки и ничего не соображая глазами хлопает. Началась классическая экзекуция начальником подчиненного по принципу: "Молчать, я вас спрашиваю!" То есть вышестоящий ор облачен в форму вопросов нижестоящему объекту, но каждая попытка ответить на эти вопросы вызывает только новый приступ начальственного гнева.
По ходу дела выяснилось, что майор в соседней аппаратной повязал откровенно спящего под шинелькой бойца, а я своим буйством во противоречии окончательно взбесил сию персону. Кончилось все весьма печально: смену полкан выстроил на плацу, объявил Артёмке строгий выговор, бойцу трое суток губы, а я репрессий избежал, так как утром пришла телеграмма, где черным по желтому (бумага такая) стояло: связь радио - 100%, таким образом, с меня поклёп снимался.
Но перестройка и борьба с формализмом у нас тоже была проведена по-армейски. Все виды проверки сдавались реально и объективно, кроме... технической и специальной подготовки. То есть кроме того, что действительно нам нужно. По технике, по морзянке и по организации связи майор ставил оценки от фонаря и припомнив мои выступления, поставил трояк, выразив таким образом свою способность находить управу на "наглецов".
А боец, который спал под шинелькой, на губу так и не ездил. В санчасти его признали больным, а таковых на губу не возят. Ротный по этому поводу выразился: "Выздоравливайте побыстрее, а то пройдет месяц, и согласно уставу я Вас на губу уже не смогу отправить, потому как срок давности пройдёт."
Никогда ротного не поймешь. То ли он и вправду жалеет об отсрочке, то ли все прекрасно понимает и дает в такой форме совет, как и в каталажке зазря не сидеть, и законность соблюсти.
60. Опять тревога
Финал проверки - тревога. Сам момент ее объявления я встречаю на смене, все с тем же Артёмкой, через день после залета. Ну, тревога, ну и что? На улице солнечное утро, а у нас светомаскировка, сам клеил из черной бумаги летом (а из остатков соорудил лозунг "Анархия - мать порядка" и вывесил в сортире).
Стук в дверь - господи, опять это {уродище} проверяющее. Артемка сосредоточен, проверяет работоспособность переговорки. Проверяющему скучно, и в качестве развлечения он спрашивает, какие сигналы оповещения существуют в части. Личный состав в недоумении: а что, у нас еще и сигналы какие-то есть? Я мнусь, напарник мнется, а Артёмка, которому уже нечего терять, просто огрызается, мол, не мешайте мне работать.
Майор лезет в {бутылку}, но разгорающийся скандал прерывает рык из переговорки: "Дежурный по связи, ответьте командиру части!" и сразу же другой голос, потоньше: "Площадке ответьте!" На площадке-то два микрофона. В один шумит сам командир, приехавший лично наблюдать и способствовать, а в другой взывает дежурный механик. Но Артемка делает так: нажимает кнопку кабинета командира и со всей возможной исполнительностью в голосе: "Слушает Вас, товарищ полковник", - затем жмет кнопку площадки, орет: "Подожди!" и ждет дальнейших указаний.
Полкан, видимо, ошарашен такой репликой и повторяет вызов, и механик тоже повторяет. Артем снова "слушаю" в пустой кабинет и "да подожди же ты!" на площадь. Командир, наконец, просекает что к чему, и распоряжается: "Дежурный по связи! Нажмите кнопку площадки и ответьте командиру части!"
Майор что-то злорадствует, но мне уже не до того, смена прибежала. Она прибежала, значит, я убегаю. Ничто так не услаждает вид командира любого ранга, как вид бегущего по его приказанию солдата, а тревога - как раз и есть затея проверяющих. На улице все бегут. К зданию с оружием, обратно без. У входа в казарму уже стоит охрана - длинный неунывающий грузин Швили, ему не надо никуда бежать и он этим счастлив.
А мне надо в парк, я во второй волне, должен по расписанию заниматься расконсервацией техники, а сейчас просто так, для мебели присутствовать. По дороге к парку встречаю смену с площадки. Они приехали за оружием, а Стеклянный по собственной инициативе их автоматы на площадку уже увез, разминулись.
У боксов уже стоит могучий строй. Комбат зачитывает приказ на марш. Длинный приказ, все предусмотрено, даже отражение нападения наземного и воздушного противника. Натужно жужжат 157-е ЗИЛы, квохчут "ГАЗоны"66" (тридцать сантиметров до смерти), а все покрывает могучий КРАЗовский рык. Комбат наконец дочитал приказ, рявкнул "по машинам". Эх! Кунг второй роты уже заглох, подтверждая законы всемирных подлостей. Водила мечется то с ручкой, то с тросом, а объездом взялся рулить сам полкан, занимая позицию так, чтобы быть видным наблюдающей толпе во главе с тоже полковником, для которого этот спектакль и играется.
Наша деконсервная команда в неподвижности. Где начальник склада? Да бог его знает, решил от греха подальше не появляться, а то вправду придется технику на колеса ставить. Улучив момент, комбат предлагает нам исчезнуть с глаз долой, что и выполняется точно и в срок. А я наглый. Решил пойти помочь ребятам на старой полевой станции, все же опыт имею, благо, идти недалече, все таинство идет через дорогу, на футбольном поле.
Но у машины ждет неудача в виде черноусого майора, который стоит с записной книжкой и фиксирует стадии работы экипажа. Экипаж запускает движок: ручку дергают и насос насилуют попеременно. Сначала этим занимается летюха-взводный, потом сержант-разрядник, а там и бедолага Жора подключается.
Жора сейчас числится пилотом нашего драндулета, это его последний выезд и, пожалуй, первый без происшествий. На прошлые учения он как ни ласкал свою ЗИЛу, как ни называл ее ласточкою синемордой, а он все равно заглох в трех метрах от бокса. Буйноусый обращает внимание на меня, кто, мол, такой? "Посыльный к начальнику радиостанции". Вопросов больше нет, хотя, по идее, такой должности просто физически не может существовать: кто же будет бегать из части в район реального рассредоточения? Однако надо смываться. Куда?
Наверно, в роту, но по дороге еще случается посидеть, по{говорить} со сменой первой роты. У них идет разбирательство - каким образом половина смены так и осталась в здании, а половина впустую пробегала туда и обратно. И как получилось, что кто-то поел аж два раза, а кому-то достался только холодный чай. Следствие прекращается появлением прапора с этой первой роты, он загоняет толпу в казарму, "не дай бог, кто из спалки вылезет!".
Я тоже хочу в спалку, но у дверей казармы стоит неумолимый Швили. "Э, ефрейтор!" Одно слово, но с таким акцентом, что стоит всех моих грузинских анекдотов. "Там в роте этот, проверка, ротный сказал за каптерки всем уходить!" Каптерки - это в стороне от казармы длинный ряд кирпичных сараюшек, а с торца так и вообще шхера идеальная. И вот в этом неведомом проверке укрытии собирается внушительный партизанский отряд: с автоматами и с противогазами моя консерв-команда, с автоматами без противогазов - усиление, изгнанное из техздания за ненадобностью, с противогазами, но без автоматов - площадка и, наконец, уж совсем ополченского вида стройкоманда с ротного сарая: два драных бушлата и по топору в руках.
Холодно. Скучно. Второй взводный (тоже лишним оказался) тешит сборище воспоминаниями об училище, как на выпуск статуе Ермака сапоги гуталином выкрасили и ковер «стометровочный» на спину прицепили, как спьяну зеркала били и прочие интересные истории. Часа через два прибегает дежурный по роте: беда. От нашей роты срочно нужна команда по ликвидации последствий ядерного взрыва. Давай команду, я "за", мне осточертело тут сидеть. Сманил я с собой еще четверых добровольцев и пошли. Куда? Вроде, в кочегарке все антиядерные силы собираются. По дороге навстречу бежит слоновья морда. "Бу-бу-бу! Химическая тревога, и одевайте {резину}, тут где-то полкан бродит". Черт! Я матерюсь, и вся команда матерится, кроме одного добровольца, у которого маска на два размера меньше, он просто скулит. Тут уж не до прогулок, полу-бегом до кочегарки, а внутри антигазы долой.
Следующие сорок минут - заслуженный отдых на горячих трубах. Команда тухнет, а я просто так глазею через приоткрытую дверь, как по части бродят привидениями фигуры в противогазах и серо-зеленых плащах. Даже повар у полевой кухни при столовой (котел не работает, и вся готовка идет во дворе), повар тоже в противогазе, правда, шланг не привинчен к фильтру, а просто засунут в сумку
"Так! Это что за люди?"....................
Я старший по званию и докладываю, так, мол, и так, дезактивируем помаленьку. "Ага, вас я и ищу. Пойдемте, я буду проводить с вами занятие". Фу ты! Я-то сразу не сообразил, что это командир шестой роты, от которого нам-то ждать никакого дерьма не надо. На задах кочегарки уже стоит могучий строй борцов с ядерной опасностью. "Товарищи солдаты и сержанты! Вы в составе команды по ликвидации последствий ядерного взрыва будете заниматься тем, что вам прикажет начальник этой команды. А пока мне поручили провести с вами практическое занятие. Даю вводную: на нашу часть упала атомная бомба. Повалила дерево. Задача - ликвидировать завал. Вперед!"
Бодрым шагом команда направляется к санчасти, где и вправду с утра лежит обваленная береза, одна из ее веток мешала красить фонарные столбы серебрянкой, и вот березу спилили. "Раз, два, взяли!" Завал медленно трогается в путь. Ветки цепляют землю. Один из команды забегает в столовку и появляется в дверях с топором для разделки мяса. Следова в тех же дверях появляется начальник столовой с полуметровым ножом. Ветки остаются необрубленными. Ликвидировав таким образом ядерную катастрофу, мы возвращаемся в место дислокации, за каптерки, а пока мы ходили, сконцентрированный там резерв чуть ли не удвоился. Снова скука и холод, и это уж до обеда, а там и военному положению конец. Хватит, поиграли.
61 Финишная прямая
Двухлетний марафон подходит к концу. Я уже отношусь к заветной категории "увольняемых". "Увольняемые, в ленинскую комнату!" это меня и еще с десяток таких же. В ленинской комнате нам расскажут, как не надо ездить домой и что не надо сотворять в части перед отъездом. Такие лекции проходят мимо ушей, мысль одна, навязчивая: только отпустите! Идут разговоры о дембельских аккордах. Прекрасная штука! Мало того, что отслужил, сколько положено, а вот еще и сделать должен что-то на добрую память. Как сделаешь, так и уйдешь. По идее. А по жизни - я сейчас расскажу.
Аккорды разнообразные. Кто-то спортзал ремонтирует еще с лета, кого ротный припахал мебель для роты делать, кто занят в бесконечном ремонте столовой. Наряду с аккордниками работают и постоянные стройкоманды, словом, сплошной созидательный труд на благо родины и части. Я и еще трое парней облечены высоким доверием - посланы работать на новый штаб (он же старая, прогнилая казарма, где лет десять никто не обитал, кроме голубей). Вторая рота чинит крышу, а наша четверка должна сделать декоративную заливку бетоном приземельной части фасада по всему его периметру.
Комбат, когда распределял работы, сказал так: "Эту отмостку надо дать хорошим солдатам, которых можно побыстрее уволить". Естественно, такое заявление вселило надежду и радостные мысли. Правда, настроение несколько портило следующее обстоятельство: у нас нет начальника. Вернее, их три, это зампотех части, ответственный за новый штаб майор и, конечно же, Стрелок, у которого в руках вся материальная власть.
И началась дупа в лучших армейских традициях. Зампотех приказывает сколачивать щиты для опалубки. Майор на следующий день заявляет, что щиты - несрочно, а срочно по периметру вдоль стенки вырыть канавку, куда будет заглублена нижняя часть отмостки, для устойчивости. А еще надо будет по периметру сделать бетонный же тротуарчик, тоже декоративный. В четверке раскол. Я рвусь поскорее сделать, а потом честно бездельничать, двое сержантов считают, что безделье лучше потреблять сейчас же, а четвертый мэн по имени Рык занял позу нейтралитета. Но дело шло, канавку вырыли, вернее выковыряли, ибо земли и камней ледникового происхождения было в среднем поровну, а местами камни преобладали.
Ушло на это дня три, приходит Стрелок и заявляет: "А эту канаву вы зря выкопали, не нужно ее. Закапывайте, давайте, ребята; вроде на мужиков похожи, а никакого соображения!" С другого боку стоит майор и хвалит эту же самую ненужную канаву. И вот столкнулись две идеологии. Ругани минут на двадцать, и компромисс выглядит так: канаву не засыпать, а бульниками закидывать. А потом в кладку цоколя штырей железных навбивать, на них арматуру вешать будем. Завтра уходит нулевая партия - это, то есть, до официальной первой. Уходит пара спортзаловцев. За них рады, но почему их отпускают? Зал еще отнюдь не в готовности (для справки: наш спортзал - обычный арочный склад финского типа, с деревянным полом и двумя уличными плафонами у потолка). Ладно, навбивали мы штырев, поломав при этом несчетное количество ручек у кувалды, сколотили три щита, а на другой день снег пошел.
Накрылся наш аккорд, кто же под снегом бетон класть будет? Что делать? Комбат пришел, ничего не сказал, посмеялся и ушел. Майор безо всякого сожаления снимает с себя всякую ответственность за нас. К Стрелку, что ли, идти? Ну, нет, он рабочую силу будет держать до последнего, лучше сразу в петлю. Безработная аккорд-команда бродит по части, выискивая подходящее дело. Подходящего дела нет, и тактика предлагается такая: сейчас в казарму, там поспать до четырех, а там видно будет. К четырем приходит комбат и решает судьбу: двое сержантов на ремонт батарей, а меня с Рыком в здание, на перестройку новой комнаты. "Как ваш начальник центра скажет мне, что вы все сделали, так я вас и отпущу". Ура! Уж с начальником-то центра я договорюсь; и действительно - уговор выходит такой: мы с Рыком ставим стенку, а он нам подписывает бумагу для комбата.
Уходит первая партия, по одному человеку с роты. Надо гнать на следующую. Мы с Рыком с утра до ночи в техздании. В критические моменты берем подмогу со смен. "Мужики, есть работенка, пыльная, но веселая. Студент, Юфкин, пошли!" Телеграф сиротеет, и радио ополовинилось - я тащу наверх плиту ДСП. "Взяли! Еще ступенька... Сволочи, назад немного! Так, Студент, свой край вверх... Сакен, держи ...! Еще! Через перила переваливай! Ну, хоть еще пару сантиметров... Гни ее! Ага, ну, подымай ...! Все, ставь, передохнем".
Один пролёт преодолен, еще семь впереди. Рык голова - стенка его производства держится на собственной тяжести и двух гвоздях, но держится прочно. За стенкой - радиомастерская первой роты. Оттуда временами слышна музыка, что-то очень знакомое... Да это же мы! "Пластилин"! Вот не ожидал, Рык, ты слышишь? Рыка другое волнует. "Надо завтра бумагу подписать и к комбату идти, скоро вторая партия".
Приходит следующий день, подписывает начальник центра бумагу, идем мы к комбату. Так и так, мол, аккорд сделан, стенка стоит, Вы обещали... Комбат переспрашивает: "Все сделали?" Да, все. "Ну, а тогда зачем спрашиваете?" Во вторую партию мы не пошли. Сказано по этому поводу было немало различных цензурных и нецензурных слов, а что до практики, то мы с Рыком перешли на щадящий режим работы. В здание в девять пришли, чайку попили, что-то такое сделали, к часу в роту. После обеда поспали, к половине пятого в здание, к шести в роту. Телевизор посмотрели, и баиньки, либо снова телевизор, но уже с риском. Хлопает дверь, вопль шепотом: "Вяжут!", - и толпа в кальсонах разлетается по кроватям. ДПЧ в сомнении: - Телевизор смотрим? - Никак нет, товарищ майор! - А чего тут за шум был? - Дневальный в ленкомнате столы равнял. - А почему телевизор горячий? - Так труба рядом проходит! - Ладно, но смотрите - если мне доложат, что вы все же смотрели, с наряда сниму!
Утром зарядка мимо, идет сплошное втухание в сушилке, но это-то давно привычно, иногда даже для своего удовольствия бегать выхожу, во до чего дожил.
В недостроенную комнату изредка забродит Артёмка, он теперь ответственный за перестройку. Придет, походит, спросит, чего не работаем. Ответ стандартный: материала нет. Да и это правда, только непривычно. А привычно - не только Артёмке, а всем нашим командирам любезным, привычно так: распорядился построить дом, и все, остальное не.... Солдат дальше сам выкрутится. Кирпича украдет, цемента выменяет, шифера выпросит, досок со свалки наберет, на этом все и держится.
А тут - на, пожалуйста, сидят два дембеля и просят материально обеспечить их работу. Исчезнет Артём какой-нибудь пылесос для побелки выпрашивать, а у нас опять чайник кипит. И у других с аккордами дела не лучше. Крыша старой казармы - нового штаба - уже твердо знает, что поставленный объем работы им не сделать и до Нового года, хотя они и пашут по серьезному, не чета нам. На площадке такая же картина, но там народ вообще никаких иллюзий не питал с самого начала, и Стеклянный только героическими усилиями способен заставить своих рабов хоть что-то делать. Как-то резко стало ясно и понятно, что дембель от аккорда не зависит, что этот аккорд несчастный - вроде морковки, перед носом ишака подвешенной. У ротных есть списки, где совершенно точно расписано, кто когда уйдет, списки согласованы, и хоть ты свою работу за день сделай, чудеса труда прояви, это приведет только к тому, что будет дана новая задача.
61 Финишная прямая
Двухлетний марафон подходит к концу. Я уже отношусь к заветной категории "увольняемых". "Увольняемые, в ленинскую комнату!" это меня и еще с десяток таких же. В ленинской комнате нам расскажут, как не надо ездить домой и что не надо сотворять в части перед отъездом. Такие лекции проходят мимо ушей, мысль одна, навязчивая: только отпустите! Идут разговоры о дембельских аккордах. Прекрасная штука! Мало того, что отслужил, сколько положено, а вот еще и сделать должен что-то на добрую память. Как сделаешь, так и уйдешь. По идее. А по жизни - я сейчас расскажу.
Аккорды разнообразные. Кто-то спортзал ремонтирует еще с лета, кого ротный припахал мебель для роты делать, кто занят в бесконечном ремонте столовой. Наряду с аккордниками работают и постоянные стройкоманды, словом, сплошной созидательный труд на благо родины и части. Я и еще трое парней облечены высоким доверием - посланы работать на новый штаб (он же старая, прогнилая казарма, где лет десять никто не обитал, кроме голубей). Вторая рота чинит крышу, а наша четверка должна сделать декоративную заливку бетоном приземельной части фасада по всему его периметру.
Комбат, когда распределял работы, сказал так: "Эту отмостку надо дать хорошим солдатам, которых можно побыстрее уволить". Естественно, такое заявление вселило надежду и радостные мысли. Правда, настроение несколько портило следующее обстоятельство: у нас нет начальника. Вернее, их три, это зампотех части, ответственный за новый штаб майор и, конечно же, Стрелок, у которого в руках вся материальная власть.
И началась дупа в лучших армейских традициях. Зампотех приказывает сколачивать щиты для опалубки. Майор на следующий день заявляет, что щиты - несрочно, а срочно по периметру вдоль стенки вырыть канавку, куда будет заглублена нижняя часть отмостки, для устойчивости. А еще надо будет по периметру сделать бетонный же тротуарчик, тоже декоративный. В четверке раскол. Я рвусь поскорее сделать, а потом честно бездельничать, двое сержантов считают, что безделье лучше потреблять сейчас же, а четвертый мэн по имени Рык занял позу нейтралитета. Но дело шло, канавку вырыли, вернее выковыряли, ибо земли и камней ледникового происхождения было в среднем поровну, а местами камни преобладали.
Ушло на это дня три, приходит Стрелок и заявляет: "А эту канаву вы зря выкопали, не нужно ее. Закапывайте, давайте, ребята; вроде на мужиков похожи, а никакого соображения!" С другого боку стоит майор и хвалит эту же самую ненужную канаву. И вот столкнулись две идеологии. Ругани минут на двадцать, и компромисс выглядит так: канаву не засыпать, а бульниками закидывать. А потом в кладку цоколя штырей железных навбивать, на них арматуру вешать будем. Завтра уходит нулевая партия - это, то есть, до официальной первой. Уходит пара спортзаловцев. За них рады, но почему их отпускают? Зал еще отнюдь не в готовности (для справки: наш спортзал - обычный арочный склад финского типа, с деревянным полом и двумя уличными плафонами у потолка). Ладно, навбивали мы штырев, поломав при этом несчетное количество ручек у кувалды, сколотили три щита, а на другой день снег пошел.
Накрылся наш аккорд, кто же под снегом бетон класть будет? Что делать? Комбат пришел, ничего не сказал, посмеялся и ушел. Майор безо всякого сожаления снимает с себя всякую ответственность за нас. К Стрелку, что ли, идти? Ну, нет, он рабочую силу будет держать до последнего, лучше сразу в петлю. Безработная аккорд-команда бродит по части, выискивая подходящее дело. Подходящего дела нет, и тактика предлагается такая: сейчас в казарму, там поспать до четырех, а там видно будет. К четырем приходит комбат и решает судьбу: двое сержантов на ремонт батарей, а меня с Рыком в здание, на перестройку новой комнаты. "Как ваш начальник центра скажет мне, что вы все сделали, так я вас и отпущу". Ура! Уж с начальником-то центра я договорюсь; и действительно - уговор выходит такой: мы с Рыком ставим стенку, а он нам подписывает бумагу для комбата.
Уходит первая партия, по одному человеку с роты. Надо гнать на следующую. Мы с Рыком с утра до ночи в техздании. В критические моменты берем подмогу со смен. "Мужики, есть работенка, пыльная, но веселая. Студент, Юфкин, пошли!" Телеграф сиротеет, и радио ополовинилось - я тащу наверх плиту ДСП. "Взяли! Еще ступенька... Сволочи, назад немного! Так, Студент, свой край вверх... Сакен, держи ...! Еще! Через перила переваливай! Ну, хоть еще пару сантиметров... Гни ее! Ага, ну, подымай ...! Все, ставь, передохнем".
Один пролёт преодолен, еще семь впереди. Рык голова - стенка его производства держится на собственной тяжести и двух гвоздях, но держится прочно. За стенкой - радиомастерская первой роты. Оттуда временами слышна музыка, что-то очень знакомое... Да это же мы! "Пластилин"! Вот не ожидал, Рык, ты слышишь? Рыка другое волнует. "Надо завтра бумагу подписать и к комбату идти, скоро вторая партия".
Приходит следующий день, подписывает начальник центра бумагу, идем мы к комбату. Так и так, мол, аккорд сделан, стенка стоит, Вы обещали... Комбат переспрашивает: "Все сделали?" Да, все. "Ну, а тогда зачем спрашиваете?" Во вторую партию мы не пошли. Сказано по этому поводу было немало различных цензурных и нецензурных слов, а что до практики, то мы с Рыком перешли на щадящий режим работы. В здание в девять пришли, чайку попили, что-то такое сделали, к часу в роту. После обеда поспали, к половине пятого в здание, к шести в роту. Телевизор посмотрели, и баиньки, либо снова телевизор, но уже с риском. Хлопает дверь, вопль шепотом: "Вяжут!", - и толпа в кальсонах разлетается по кроватям. ДПЧ в сомнении: - Телевизор смотрим? - Никак нет, товарищ майор! - А чего тут за шум был? - Дневальный в ленкомнате столы равнял. - А почему телевизор горячий? - Так труба рядом проходит! - Ладно, но смотрите - если мне доложат, что вы все же смотрели, с наряда сниму!
Утром зарядка мимо, идет сплошное втухание в сушилке, но это-то давно привычно, иногда даже для своего удовольствия бегать выхожу, во до чего дожил.
В недостроенную комнату изредка забродит Артёмка, он теперь ответственный за перестройку. Придет, походит, спросит, чего не работаем. Ответ стандартный: материала нет. Да и это правда, только непривычно. А привычно - не только Артёмке, а всем нашим командирам любезным, привычно так: распорядился построить дом, и все, остальное не.... Солдат дальше сам выкрутится. Кирпича украдет, цемента выменяет, шифера выпросит, досок со свалки наберет, на этом все и держится.
А тут - на, пожалуйста, сидят два дембеля и просят материально обеспечить их работу. Исчезнет Артём какой-нибудь пылесос для побелки выпрашивать, а у нас опять чайник кипит. И у других с аккордами дела не лучше. Крыша старой казармы - нового штаба - уже твердо знает, что поставленный объем работы им не сделать и до Нового года, хотя они и пашут по серьезному, не чета нам. На площадке такая же картина, но там народ вообще никаких иллюзий не питал с самого начала, и Стеклянный только героическими усилиями способен заставить своих рабов хоть что-то делать. Как-то резко стало ясно и понятно, что дембель от аккорда не зависит, что этот аккорд несчастный - вроде морковки, перед носом ишака подвешенной. У ротных есть списки, где совершенно точно расписано, кто когда уйдет, списки согласованы, и хоть ты свою работу за день сделай, чудеса труда прояви, это приведет только к тому, что будет дана новая задача.
62 Дембель!
Дембельская лихорадка! Ей кто как, но переболели все. Лихорадка эта выражается в поисках бархата для альбома, изготовления брелков из патронов, добывания или изготовления шинелей "с нуля" и так далее. Я, было, от такого дела решительно отмежёвывался, решил: в чем ходил, в том и пойду домой. И то не удержался. Стоял дежурным по роте, и нет, чтоб спать, решил шинель сделать. Берется шеврон, берется простыня, отрезается энное количество кусков и начинается технологический процесс: полиэтилен-простыня-утюг. Остыл бутерброд, и все по-новому. Вся бытовка уже провоняла, а результат не впечатляет. Ладно, тогда хоть начесать шинель надо бы.
Итак, дневальный стоит в моей шинели, а я брожу вокруг с железной щеткой. Хорошая щетка, если бы в этой шинели хоть немного ворса еще оставалось, все бы было здорово. Но пальто мое, раза в три больше меня прослужившее, никак не хочет становиться пушистым и мягким. А, хрен с ним со всем! Идите вы в задницу со своими затеями, плевал я на ваши обычаи! Дневальный снимает шинель и отправляется спать.
И, пожалуй, всё. Честное слово, все. Даже в тот момент, когда последние антенны скрылись за лесом, солнце не стало ярче, а снег не стал теплее. И Питер тоже не принес большого кайфа, несмотря на честные попытки мои его прочуять. Было скорее безграничное удивление и странное состояние, когда не о чем думать. О чем еще говорить? О том, как в поезде мне над ухом два часа распевал Сергей Минаев и прочие токинговские ученики? Или как я шел пешком по ночной Москве, а навстречу пробежала рота – может на зарядку выгнали? Как недели три меня не отпускала неизвестно откуда взявшаяся злоба на каждого встречного? Как я, рассказывая друзьям армейские байки, особенно громко матерился, если рядом были женщины или военные? Конечно, можно и об этом, но это уже совсем другая история, для которой нужен другой рассказчик.
Предыдущая часть: