В тот вечер мне было ровно двадцать пять. Я смотрела на себя в зеркало лифта и думала: вот оно, самое лучшее время. Друзья уже ждали внизу, в машине играла музыка, а в сумочке лежала заначка с хорошим коньяком на случай, если в ресторане будет мало выпивки.
Ресторан выбрали на набережной, с летней верандой. Стол ломился от салатов, подруги дарили духи и сертификаты в спа-салоны, парни толкали тосты. Мы смеялись так громко, что официантка пару раз подходила и просила говорить потише. Было тепло, пахло шашлыком и речной водой, и вся жизнь казалась одной большой праздничной открыткой.
К середине вечера голова начала гудеть от шума. Я люблю своих друзей, но когда их много, мне иногда нужно выдохнуть. Я извинилась, сказала, что выйду на минуту, и толкнула стеклянную дверь.
Улица встретила тишиной. Вернее, не тишиной, а другим шумом — дальним, приглушенным. Где-то сигналила машина, плескалась вода, а откуда-то сверху, из окон жилого дома, доносился женский смех и звук телевизора. Я вдохнула полной грудью, запрокинула голову и стала смотреть на звезды. Их почти не было видно из-за городской подсветки, но парочка все же пробивалась.
Я не слышала, как она подошла.
Просто вдруг воздух изменился. Знаете, бывает такое ощущение, что кто-то стоит у тебя за спиной? Я резко обернулась. Передо мной стояла женщина.
Сказать «цыганка» — значит ничего не сказать. Да, у неё была темная кожа, черные волосы, длинная юбка. Но дело было не в одежде. У неё были глаза. Глубокие, проваленные, и в них не читалось ничего, кроме какой-то тяжелой, изматывающей усталости. Она смотрела сквозь меня. Или внутрь меня.
— Погадаю, красавица, — голос у неё был сиплый, будто она неделю не пила воды.
Я отшатнулась и замахала руками. Цыган на набережной было много, они постоянно приставали к прохожим, и я знала эти разводы: сначала гадание, потом порча, потом снимай золото.
— Нет-нет, извините, у меня праздник, я занята, — я говорила быстро и четко, чтобы отвязаться.
Я уже развернулась, чтобы уйти обратно в ресторан, как вдруг она сделала шаг вперед и схватила меня за запястье.
Её пальцы были ледяными.
Серьезно. На улице было под тридцать градусов, я сама вспотела в своем закрытом платье, а её рука была холодной, как из холодильника. Я дернулась, но она держала крепко.
— Твой ребенок, — зашептала она, приблизив лицо к моему. От неё пахло полынью и пылью, хотя вокруг был асфальт и газоны. — Твой ребенок... твой единссс... твенный ребенок...
Она запнулась на слове, будто забыла, как его говорить, или будто это слово давалось ей с трудом. Потом резко сунула мне в свободную руку какой-то сверток. Обычная бумага, пожелтевшая, старая, сложенная в несколько раз.
— Возьми. Это твое.
Я опешила. Пока я соображала, что делать — отдать обратно или выкинуть прямо ей под ноги, — она развернулась и быстро, почти бегом, ушла в сторону набережной. Только юбка мелькнула между фонарями.
— Стойте! Заберите! — крикнула я, но она даже не обернулась.
Я стояла с этой бумажкой в руке и чувствовала, как у меня кружится голова. Наверное, коньяк на голодный желудок дал о себе знать. Или слишком резко встала. Или просто духота. Я прислонилась к стене ресторана, подождала, пока перестанет плыть перед глазами.
Посмотрела на сверток. Мне захотелось выкинуть его в ближайшую урну, но тут я заметила, что бумага действительно старая. Не рекламный буклет, не листовка. Такая бумага была у бабушки в старых альбомах — пожелтевшая, шершавая на ощупь. Я развернула её краешек.
Там было что-то написано от руки. Синей шариковой ручкой, корявым почерком.
Я не стала читать. Какая-то внутренняя сила, смесь любопытства и страха, заставила меня сунуть сверток в сумочку, к ключам и помаде. Потом я подумала: если выкину сейчас, она может вернуться. Или ещё что похуже. Глупости, конечно, но головокружение не прошло до конца, и мысли путались.
Я вернулась за стол, выпила воды, улыбнулась друзьям. Через полчаса голова прошла, я снова смеялась и танцевала. Кто-то предлагал поехать купаться, кто-то звал в караоке. Ночь закончилась поздно, я поймала такси и уехала домой. В машине я вспомнила про сверток, но лезть в сумку не стала — сил не было.
Дома я просто упала в кровать и отключилась.
Сумка так и осталась стоять на полу в прихожей. А в ней, среди фантиков от жвачки, сломанной заколки и визиток, лежала пожелтевшая бумажка с чьим-то именем. Я про неё даже не вспомнила, засыпая.
Мне снилась какая-то ерунда, как всегда после праздников. Но было одно странное ощущение: будто кто-то стоит рядом с кроватью и смотрит. Я просыпалась пару раз, в комнате никого не было. Собака мирно спала на своем коврике.
Утром я решила, что вечером просто перебрала с шампанским, а цыганка — это местный колорит. Такое бывает. Надо было просто дать ей сотку, и она бы отстала. Но эта дурацкая бумажка в сумке... Интересно, что она туда сунула? Может, заговоренный уголек или ещё какую дрянь?
Засыпая, я пообещала себе, что утром разберу подарки и первым делом выкину этот сверток к чертовой матери.
Утром я проснулась от того, что солнце светило прямо в лицо. Шторы я забыла задернуть, и теперь вся комната была залита светом. Голова не болела, но во рту было сухо. Я полежала пару минут, вспоминая вчерашнее: ресторан, друзья, шампанское, а потом цыганка. И сразу внутри что-то ёкнуло.
Я встала, накинула халат и пошла в прихожую. Сумка так и валялась на полу там, где я её бросила. Я подняла её, села на пуфик и начала вытряхивать содержимое на пол. Ключи, помада, расческа, жвачка, сломанная заколка, визитки из ресторана, мятый чек из такси. И бумажка. Пожелтевший, сложенный в несколько раз листок.
Я развернула его.
Почерк был корявым, буквы прыгали вверх-вниз, будто писал ребенок или человек, который плохо видел. Синяя шариковая ручка кое-где продавила бумагу. Я прочитала вслух, шепотом:
— Кальдарас Алексей... девятого июня две тысячи десятого года... улица Выставочная, дом сорок... Новосибирск.
Я перечитала ещё раз. Имя Кальдарас было странным, чужим. Я никогда такого не слышала. Алексей — понятно, обычное имя. Но фамилия... цыганская, что ли? Я вспомнила вчерашнюю женщину и подумала: может, она своего ребенка так записала? Но зачем сунула бумажку мне?
Я пошла на кухню, поставила чайник и села с телефоном в руках. Вбила в поиске: «Кальдарас Алексей Новосибирск». Ничего. Вбила «улица Выставочная, 40». Поиск выдал какой-то адрес, но без подробностей. Я на карте посмотрела — какой-то район на окраине, я там никогда не была.
Чайник закипел, я заварила кофе, но мысль не отпускала. Бумажка лежала на столе, и я на неё поглядывала. Хотелось выкинуть и забыть, как вчерашний кошмар. Но внутри сидело любопытство. Что там за адрес? Жилой дом? Магазин? Пустырь?
Я допила кофе и поняла, что не успокоюсь, пока не съезжу. Просто посмотрю, и всё. Удовлетворю глупое любопытство, выкину бумажку и заживу дальше. В конце концов, у меня выходной, подарки я разобрать всегда успею.
Я оделась быстро, накинула джинсы и футболку, волосы собрала в хвост. Вызвала такси через приложение. Когда машина подъехала, я села на переднее сиденье и назвала адрес:
— Улица Выставочная, дом сорок.
Водитель был мужчина лет пятидесяти, с усами и в кепке. Он глянул на меня мельком и кивнул.
— О, а это у нас на выезде из города почти, — сказал он, выруливая со двора. — Там же зона, детский дом давно стоит. Раньше ещё фабрика какая-то была, потом её закрыли, а детдом остался.
У меня внутри похолодело.
— Детский дом? — переспросила я.
— Ну да, интернат, по-старому. Я туда иногда бабушек вожу, которые навещают кого-то. Странный адресок для девушки в выходной день.
Я промолчала. Смотрела в окно и думала: детский дом. Зачем цыганке давать мне адрес детского дома? И имя ребенка, дата рождения. Это какой-то больной розыгрыш?
Мы ехали долго. Сначала по центру, потом по спальным районам, потом потянулись частные дома, гаражи, пустыри. Город кончался. Наконец машина свернула на узкую улицу с высокими тополями. Дома здесь были старые, двухэтажные, барачного типа. А в конце улицы стояло серое здание за высоким забором.
Водитель остановился.
— Приехали. Сороковой дом.
Я смотрела на здание и не могла пошевелиться. Серый кирпич, облупившаяся краска на воротах, решетки на окнах первого этажа. Над проходной висела вывеска: «Детский дом № 6».
У меня пальцы онемели. Бумажка, которую я всё ещё сжимала в руке, вдруг показалась тяжелой, как камень.
— Выходить будете? — спросил водитель.
Я кивнула, но не двинулась с места. Смотрела на ворота и не могла заставить себя открыть дверь. Прошло минуты две, наверное. Водитель молчал, только поглядывал на меня в зеркало.
— Девуш, всё нормально? — спросил он наконец.
— Да, — выдохнула я. — Подождите меня, пожалуйста. Я быстро.
Я вышла из машины и пошла к воротам. Ноги были ватными. На проходной висел домофон с кнопкой. Я нажала.
— Кто там? — прозвучал женский голос.
Я растерялась. Что сказать? Здравствуйте, я по объявлению? Или я ищу ребенка?
— Я... по поводу ребенка, — сказала я в динамик. — Кальдарас Алексей.
Тишина. Потом щелчок, и ворота открылись.
Я вошла внутрь. Двор был чистым, с клумбами и скамейками, но сам воздух здесь пах иначе, чем в городе. Пахло казенным домом, капустой, хлоркой и ещё чем-то неуловимо грустным.
Дверь здания открылась, на пороге стояла полная женщина в белом халате.
— Вы к Алексею? — спросила она, прищурившись. — А вы кто ему будете?
Я снова растерялась. Сказать правду: мне цыганка на улице бумажку сунула, вот я и приехала? Звучало как бред сумасшедшей.
— Я... знакомая семьи, — выдохнула я. — Давно не видели, искали... случайно узнала, что он здесь.
Женщина смотрела на меня с сомнением, но кивнула.
— Проходите. Я заведующая, меня зовут Анна Сергеевна. Пойдемте в кабинет, я посмотрю документы.
Мы прошли по длинному коридору. Стены были выкрашены зеленой краской до половины, пахло уже не только капустой, но и лекарствами. Где-то плакал ребенок, где-то играла музыка. Из одной двери выглянула девушка в халате и уставилась на меня.
В кабинете заведующей было тесно от шкафов с папками. На столе стоял видавший виды компьютер и кружка с остывшим чаем.
— Садитесь, — Анна Сергеевна кивнула на стул, а сама начала рыться в ящике. — Кальдарас Алексей, говорите? Да, есть такой. Поступил к нам неделю назад.
Она достала тонкую папку и открыла её.
— Мальчик, полтора года. Мать... — она запнулась. — Мать заболела тяжело, попала в больницу, а потом её не стало. Ребенка привезли к нам, других родственников не нашлось.
У меня пересохло в горле.
— А отец?
— В графе отец прочерк. Фамилия у мальчика цыганская, Кальдарас. Вы, наверное, знаете. Мать была из табора, но давно отошла от них, жила в городе одна. Малыш здоровый, спокойный, но... — она вздохнула. — Дети у нас разные, и персонал тоже. Не все его любят из-за фамилии. Сами понимаете, предрассудки.
Я слушала и чувствовала, как внутри всё сжимается. Полтора года. Сирота. Мать умерла. Цыганский ребенок, которого недолюбливают.
— Можно на него посмотреть? — спросила я, сама не зная зачем.
Заведующая снова посмотрела на меня с сомнением.
— Вы точно не из органов опеки? А то странно как-то... Приходите, спрашиваете.
— Нет, что вы. Просто... я правда искала.
Она вздохнула и встала.
— Ладно, пойдемте. Только издалека, не тревожьте детей.
Мы вышли в коридор, прошли до конца, поднялись на второй этаж. Анна Сергеевна открыла дверь с табличкой «Группа № 3». Внутри была большая комната, разделенная на зоны: кроватки, столики, игрушки. На полу сидели несколько малышей. Кто-то строил башню из кубиков, кто-то возил машинку.
— Вон он, — заведующая показала рукой.
В углу, у окна, сидел мальчик. Он был один. Остальные дети держались кучкой в центре комнаты, а он сидел отдельно и смотрел в окно. Я подошла ближе.
Малыш обернулся на звук шагов. И у меня перехватило дыхание.
Он был маленький, худенький, в синей футболке и полосатых штанишках. Светлые волосы, почти белые, торчали вихром. Но глаза... глаза у него были синие. Не голубые, а именно синие, яркие, как васильки. И огромные. На пол-лица. Он смотрел на меня спокойно, без страха, без улыбки. Просто смотрел.
— Здравствуй, — сказала я тихо.
Он моргнул и отвернулся обратно к окну.
Я постояла ещё минуту, глядя на его худенькую спину, и поняла, что у меня защипало в носу. Надо уходить.
Я кивнула заведующей и вышла в коридор. Спускалась по лестнице и чувствовала, как внутри всё дрожит. Зачем я приехала? Чего хотела? Увидела ребенка, который потерял мать, и теперь сидит у окна в казенном доме, потому что его не любят другие дети.
На проходной я обернулась. Анна Сергеевна стояла на крыльце.
— Спасибо, — сказала я и вышла за ворота.
Таксист ждал. Он курил, стоя у машины, и когда увидел меня, быстро затушил сигарету.
— Ну как, навестили? — спросил он.
Я села в машину и сказала только одно слово:
— Поехали.
Всю дорогу домой я молчала и смотрела в окно. Перед глазами стояли синие глаза и светлый вихор. И этот взгляд — спокойный, без надежды, просто взгляд ребенка, который привык, что взрослые приходят и уходят.
Дома я разобрала подарки. Там были духи, книга, смешная кружка. Я улыбалась друзьям в сообщениях, отвечала на поздравления. А бумажку с адресом спрятала в ящик стола. Не выкинула. Просто убрала.
И всю ночь мне снились синие глаза.
Неделя после той поездки выдалась странной. Я ходила на работу, встречалась с подругами, смотрела вечером сериалы, но внутри меня что-то изменилось. Будто я оставила частицу себя в том сером здании с решетками на окнах.
Каждую ночь мне снились глаза. Синие, огромные, они смотрели на меня из темноты спокойно и вопросительно. Я просыпалась и долго лежала, глядя в потолок. Вспоминала худенькую спину у окна, светлый вихор, детскую футболку.
На работе я стала рассеянной. Начальница дважды делала мне замечание, что я сижу и смотрю в одну точку. Подруги звали гулять, но я отказывалась, говорила, что устала. На самом деле мне просто не хотелось никого видеть. Я лежала на диване и думала о мальчике, которого видела один раз в жизни.
В четверг вечером я сидела на кухне и пила чай. На столе лежал блокнот, я машинально рисовала что-то ручкой. Через минуту посмотрела и увидела, что нарисовала цифру сорок. Именно так, как на бумажке. Я отдернула руку, будто обожглась.
Что со мной происходит?
Я встала, подошла к окну. За окном шумел город, ехали машины, где-то смеялись люди. Нормальная жизнь. А я схожу с ума по ребенку, которого не знаю.
На следующий день я не выдержала. Собралась, вызвала такси и поехала в магазин. Накупила детских вещей: штанишки, кофточки, несколько игрушек. Машинку, яркую книжку с картинками, мягкого зайца с длинными ушами. Потом заехала в супермаркет и взяла сок, печенье, фрукты. Всё это сложила в большой пакет.
В такси я снова назвала знакомый адрес. Водитель был другой, молодой парень, он включил музыку и всю дорогу болтал по телефону. А я смотрела в окно и боялась.
Чего я боюсь? Что меня не пустят? Или что пустят и я снова увижу его?
На проходной я нажала кнопку домофона. Снова ответил женский голос.
— Я к Алексею Кальдарас, — сказала я твердо.
— Проходите.
Заведующая встретила меня в коридоре. Анна Сергеевна, кажется, удивилась, увидев меня снова, но ничего не сказала. Только посмотрела на пакет с вещами и вздохнула.
— Вы опять?
— Да, — ответила я. — Можно мне с ним посидеть немного? Я принесла гостинцы.
Она помолчала, разглядывая меня. Наверное, думала, что я какая-то ненормальная. Может, так оно и было.
— Идемте, — сказала она наконец. — Только предупрежу нянечку.
Мы поднялись на второй этаж. В коридоре пахло той же капустой и хлоркой. Из игровой доносился детский смех и плач.
— Подождите здесь, — Анна Сергеевна зашла в комнату и через минуту вышла с молоденькой девушкой в халате. — Это Оксана, она поможет, если что.
Я вошла внутрь.
В комнате было шумно. Дети бегали, толкались, кто-то строил башню, кто-то катал мяч. А он снова сидел в углу. Один. На этот раз он не смотрел в окно, а перебирал какие-то кубики, складывал их друг на друга.
Я подошла и села на корточки рядом.
— Привет, Леша, — сказала тихо.
Он поднял голову. Те же синие глаза, только сейчас в них не было той пустоты. Он смотрел на меня с любопытством. Я достала из пакета машинку и поставила перед ним.
— Смотри, что я тебе принесла.
Он посмотрел на машинку, потом на меня. Протянул руку, потрогал колесико. Машинка покатилась, и он улыбнулся. Чуть-чуть, одними уголками губ.
Я достала зайца. Он взял его обеими руками, прижал к себе и посмотрел на меня уже совсем по-другому. Тепло.
— Можно я переодену тебя? — спросила я и достала новые штанишки и кофточку.
Он не сопротивлялся. Я сняла с него старую, застиранную футболку и надела новую, мягкую, с мишкой. Штанишки тоже были впору. Пока я его переодевала, он не сводил с меня глаз. И молчал.
— Какой ты красивый, — сказала я, застегивая пуговицы.
И тут он сделал то, от чего у меня остановилось сердце. Он отпустил зайца, протянул ко мне свои пухлые ручки, обхватил меня за шею и прижался щекой к моему плечу. И тихо-тихо, почти беззвучно, прошептал:
— Мама.
Я замерла. Не дышала, не двигалась. Чувствовала только тепло его маленького тела и его дыхание у своей шеи. По спине побежали мурашки, а в горле встал ком.
— Леша, — прошептала я. — Я не мама. Я... просто тетя.
Но он не отстранялся. Сидел и обнимал меня, как родную. А я сидела на полу в детском доме и понимала, что сейчас заплачу.
Нянечка Оксана смотрела на нас из коридора, но ничего не говорила.
Я посидела с ним еще минут двадцать. Кормила его печеньем, показывала книжку, учила складывать кубики. Он все время тянулся ко мне, трогал мои волосы, улыбался. А когда я встала, чтобы уходить, он вдруг заплакал. Не громко, а тихо, всхлипывая, и тянул ко мне руки.
— Мама, не уходи, — лепетал он сквозь слезы.
Я присела, обняла его, поцеловала в макушку.
— Я вернусь, — пообещала я. — Честно-честно.
Он смотрел на меня мокрыми глазами, и я видела, что он не верит. Он привык, что взрослые обещают и не возвращаются.
Я вышла в коридор и почти побежала к лестнице. На проходной я остановилась, вытерла слезы, которые все-таки потекли, и вышла на улицу.
Села в такси, назвала адрес. Машина тронулась. Я сидела на заднем сиденье и смотрела, как удаляется серое здание. Перед глазами стоял Лешка с протянутыми руками.
— Остановите, — сказала я вдруг.
Водитель удивленно обернулся.
— Здесь? Посреди дороги?
— Остановите, пожалуйста.
Он прижался к обочине. Я сидела и не знала, что делать. Ехать домой? Забыть? Но как забыть эти глаза, эти ручки, это слово «мама»?
У меня колотилось сердце. Не как обычно, а сильно, гулко, будто хотело выпрыгнуть из груди. Я вдруг поняла, что если уеду сейчас, то никогда себе этого не прощу.
— Разворачивайтесь, — сказала я твердо. — Обратно.
Водитель ничего не спросил, только пожал плечами и развернулся через сплошную. Через пять минут я снова стояла перед воротами детского дома.
В этот раз я не ждала, пока меня пригласят. Нажала кнопку домофона и сразу сказала:
— Анна Сергеевна, это снова я. Мне нужно с вами поговорить.
Дверь открылась.
Заведующая стояла в коридоре с удивленным лицом. Я подошла к ней и выпалила, пока не передумала:
— Я хочу его забрать. Алексея. Что для этого нужно?
Она смотрела на меня долго, молча. Потом вздохнула и покачала головой.
— Девушка, вы понимаете, что говорите? Усыновление — это не кошку с улицы взять. Это документы, опека, проверки. Вы замужем? Работаете? Жилье свое?
— Нет, — ответила я. — Не замужем. Работаю. Живу одна в квартире.
— А почему вы хотите его забрать? Вы его знаете два дня.
Я посмотрела ей в глаза и сказала то, что чувствовала:
— Потому что он мой. Я не знаю, как объяснить. Но он мой.
Анна Сергеевна долго молчала. Потом кивнула.
— Приходите завтра с утра. Я скажу, с чего начинать.
Я вышла из детского дома уже затемно. На небе зажигались звезды, и я смотрела на них и думала: там, на втором этаже, спит маленький мальчик с синими глазами. Который назвал меня мамой. И которому я обещала вернуться.
На следующее утро я пришла к детскому дому к девяти. Анна Сергеевна уже была на месте, и мы сели в её кабинете составлять список того, что мне предстояло сделать.
— Значит так, — она открыла тетрадь и начала писать от руки. — Первое — паспорт. Второе — справка о доходах с работы. Третье — медицинская справка по форме. Четвертое — справка об отсутствии судимости. Пятое — акт обследования жилищных условий. Шестое — автобиография. Седьмое — заявление в органы опеки. Восьмое — копия свидетельства о браке, если есть, но у вас нет. Девятое — справка из БТИ на квартиру. Десятое...
— Стойте, — перебила я. — Я не запомню.
— Я дам вам список. Но это ещё не всё. Потом вы идете в школу приемных родителей. Там курсы, месяц примерно. Без сертификата не отдадут.
— Месяц? — у меня сердце упало.
— Месяц, — подтвердила она. — Если быстро бегать. Потом опека будет смотреть ваше дело. Потом суд. Если повезет, через месяц-полтора заберете.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё опускается. Месяц. Лешка будет ждать месяц. Он подумает, что я его бросила.
— А можно мне его навещать? — спросила я.
— Можно. Разрешено. Даже хорошо, привыкать будет.
Я выдохнула.
— Тогда я побежала.
Следующие три недели превратились в бесконечный марафон по инстанциям. Я брала на работе отпуск за свой счет, начальница крутила пальцем у виска, но отпустила. Каждое утро я просыпалась с мыслью: сегодня нужно успеть в поликлинику, завтра в опеку, послезавтра на курсы.
Курсы оказались самыми тяжелыми. Сидеть в душном кабинете с другими кандидатами в приемные родители и слушать про психологические травмы, про возрастные кризисы, про то, как говорить ребенку правду о биологических родителях. Рядом со мной сидела женщина лет сорока, которая усыновляла третьего, и пара молодоженов, которые не могли иметь своих. Я чувствовала себя самозванкой. У меня не было ни мужа, ни проблем со здоровьем, просто какая-то цыганка сунула бумажку, а я теперь тут.
Но два раза в неделю я ездила к Лешке.
Я привозила ему еду, игрушки, новые вещи. Мы сидели в игровой, читали книжки, строили башни. Он уже не отпускал меня, цеплялся за руку, садился на колени и сидел тихо-тихо. Нянечки привыкли и перестали удивляться.
— Мама пришла, — говорил он, когда видел меня в дверях. И у меня каждый раз сжималось сердце.
Я не поправляла его больше.
На третьей неделе я сдала последние документы в опеку. Инспектор, сухая женщина в очках, долго листала мою папку, задавала вопросы: почему одна, почему именно этого ребенка, чем буду кормить, где спать будет. Я отвечала, а сама думала: только бы не отказала.
— Ждите решения суда, — сказала она наконец. — Вам позвонят.
Я ждала три дня. Не спала, не ела, только смотрела на телефон. Когда раздался звонок, я подпрыгнула на диване.
— Суд назначен на четверг, десять утра, — сказал голос в трубке.
В четверг я надела строгий костюм, который обычно висел в шкафу для собеседований, и поехала в суд. Было страшно. В коридоре сидели какие-то люди, плакали женщины, ходил судебный пристав. Меня вызвали, я зашла в зал.
Судья, пожилая женщина с усталым лицом, прочитала мои документы, задала пару вопросов. Потом спросила представителя опеки. Та сказала, что не возражает. Судья кивнула.
— Суд постановляет: удовлетворить заявление гражданки... — дальше я не слушала. Я смотрела на часы и считала минуты, когда смогу поехать за ним.
После суда я помчалась в детский дом. Анна Сергеевна встретила меня с улыбкой, впервые за всё время.
— Поздравляю. Теперь можно забирать. Документы я отдам, распишетесь.
— Сейчас? — спросила я. — Прямо сейчас можно?
— А чего тянуть? Идемте.
Лешка сидел в игровой и смотрел мультики. Когда я вошла, он обернулся, улыбнулся и побежал ко мне.
— Мама!
Я подхватила его на руки и прижала к себе. От него пахло детским мылом и казенной простыней, но мне казалось, что это самый лучший запах на свете.
— Пойдем домой, Леш, — сказала я.
Он ничего не понял, но согласно кивнул. Для него домом пока была я.
Мы собрали его вещи. Их оказалось немного: пара футболок, штанишки, курточка, один игрушечный заяц. Я положила всё в пакет, взяла Лешку за руку, и мы вышли на крыльцо.
На улице светило солнце. Лешка зажмурился, поднял голову и вдруг засмеялся. Просто так, от яркого света и тепла. Я смотрела на него и думала: вот оно, счастье. Оно пахнет детским шампунем, оно весит двенадцать килограммов и держит меня за палец.
В такси он сидел у меня на коленях и крутил головой. Смотрел в окно на дома, машины, деревья. Показывал пальцем и спрашивал:
— Это что?
— Это автобус, Леш.
— А это?
— Это собачка бежит.
Он кивал и снова смотрел. Ему всё было интересно. Он впервые ехал в машине не с чужими людьми, а с мамой.
Дома я показала ему его комнату. Я подготовилась: купила кроватку, стол, стульчик, наклеила на стену смешные картинки с зверями. Лешка зашел, остановился посередине и долго смотрел. Потом подошел к кроватке, погладил одеяло и обернулся ко мне.
— Мое?
— Твое, Леш. Всё твое.
Он залез на кровать, лег на подушку, свернулся калачиком и закрыл глаза. Я присела рядом, погладила его по голове. Он открыл глаза, посмотрел на меня и прошептал:
— Мама, я дома.
Я кивнула. Говорить я не могла, потому что в горле стоял ком.
Вечером я купала его в ванне, кормила ужином, читала сказку. Он заснул быстро, уткнувшись носом в нового плюшевого мишку. Я сидела рядом и смотрела на него. Светлые волосы разметались по подушке, ресницы длинные, на щеке — царапинка маленькая, наверное, в детдоме где-то поцарапался.
И вдруг я поймала себя на мысли, что не помню, как жила без него. Будто он всегда здесь был. Будто эти синие глаза всегда смотрели на меня по утрам.
Я вышла на кухню, налила себе чай и долго сидела в тишине. Вспомнила тот вечер в ресторане, цыганку, её холодную руку, пожелтевшую бумажку. Зачем она мне его отдала? Как узнала? И откуда взялась эта фамилия — Кальдарас?
Я посмотрела в окно. За стеклом висела луна, большая, круглая. И мне показалось на секунду, что там, в темноте, стоит женщина в длинной юбке и смотрит на меня. Я моргнула — никого не было.
Глупости.
Я допила чай и пошла спать. В моей кровати теперь было тесно — Лешка перебрался ко мне под утро, уткнулся холодным носом в плечо и засопел. Я обняла его и закрыла глаза.
Прошёл месяц с того дня, как я впервые увидела его имя на бумажке. Теперь этот ребенок спал в моей постели, дышал мне в шею и называл меня мамой.
И я была счастлива.
Год пролетел как один миг.
Я часто слышала эту фразу от других и не понимала её. Как это — год пролетел? Это же триста шестьдесят пять дней. А теперь поняла. Лешка рос так быстро, что я не успевала оглянуться. Вчера он только учился ходить, сегодня уже бегал по квартире, раскидывал игрушки и пытался залезть на подоконник.
Мы жили обычной жизнью. Я водила его в поликлинику, ставила прививки, лечила простуду, покупала одежду на вырост. Он научился говорить предложениями, научился считать до десяти, научился рисовать каляки-маляки и называть их собачками. Каждое утро он просыпался, тёр глаза кулачками и сразу искал меня глазами.
— Мама, — говорил он. — Мама, есть хочу.
И я шла варить кашу.
Иногда я ловила себя на мысли, что совсем забыла про ту историю. Цыганка, бумажка, детский дом — всё это казалось страшным сном, который однажды приснился, а потом растворился в утреннем свете. Лешка был моим сыном. Настоящим, родным, любимым. Я даже перестала замечать, что у него синие глаза, а у меня карие. Какая разница?
Но судьба напомнила мне об этом сама.
Всё началось с обычного похода к гинекологу. Я давно не обследовалась, а надо было. Подруги говорили, что после двадцати пяти нужно проверяться каждый год. Я записалась в платную клинику, выбрала день, оставила Лешку с моей мамой — она приехала погостить на неделю.
— Бабуля, — сказал Лешка, когда я уходила. — Мама скоро придет?
— Скоро, внучек, скоро.
Я поцеловала его в макушку и ушла.
В клинике было светло и чисто. Пахло дорогими духами и лекарствами. Меня приняли вовремя, доктор — женщина лет пятидесяти, с добрым лицом и усталыми глазами — задала стандартные вопросы. Есть ли дети? Есть, сын. Роды? Усыновление. Понятно. Давно не обследовались? Давно. Ну, давайте посмотрим.
Я легла на кресло, она включила аппарат УЗИ. Водила датчиком по животу, смотрела на экран, что-то отмечала. Я лежала и думала о Лешке: успела ли мама покормить его обедом, не капризничает ли.
— Вставайте, — сказала доктор. — Одевайтесь и зайдите в кабинет.
Я оделась, зашла. Села на стул напротив стола. Доктор смотрела в мою карту, потом подняла глаза.
— Скажите, вы знали о своем диагнозе?
У меня ёкнуло сердце.
— О каком диагнозе?
— У вас аномалия развития матки. Так называемая двурогая матка. Это врожденное. И, судя по снимкам, у вас непроходимость обеих труб. Вы не предохранялись?
— Нет, — ответила я тихо. — У меня никого нет, только сын.
— Это хорошо, что есть сын, — она вздохнула. — Потому что своих детей у вас не будет. Я могу ошибаться, отправлю вас на дополнительные обследования, но картина, прямо скажем, ясная. Матка не способна выносить ребенка, плюс трубы не проходимы. Это не лечится, к сожалению.
Я смотрела на неё и не понимала. Своих детей не будет. Но у меня есть Лешка. Он мой. Он же мой.
— Как давно это у меня? — спросила я.
— С рождения. Это врожденная патология. Вы могли никогда не узнать, если бы не забеременели. А раз не беременели, то и не знали.
Я кивнула. В голове было пусто.
— Вам нужна помощь психолога? — спросила доктор. — Многие женщины тяжело переживают такой диагноз.
— Нет, — сказала я. — У меня есть сын.
Она посмотрела на меня странно, но кивнула.
— Тогда идите. Результаты анализов будут готовы через неделю, но я почти уверена в диагнозе.
Я вышла из клиники и села на скамейку у входа. Был тёплый осенний день, солнце светило, по улице ходили люди с детьми, с собаками, с мороженым. А я сидела и смотрела в одну точку.
Своих детей не будет.
Я никогда не хотела рожать. То есть, в планах было, но когда-нибудь потом. После тридцати. Сначала карьера, квартира, путешествия. А потом оказалось, что карьера подождет, квартира уже есть, а путешествия могут и без меня. Потому что есть Лешка.
И тут я вспомнила.
Тот вечер. Ресторан. Смех друзей. Цыганка с ледяными руками. И её голос, сиплый, ломаный:
— Твой ребенок... твой единссс... твенный ребенок.
Она сказала это именно так. Сделала паузу, будто слово давалось ей с трудом. Единственный. Не первый, не будущий, а единственный.
Она знала. Откуда? Как? Она знала, что я не смогу родить. Знала, что этот малыш, Лешка, будет моим единственным ребенком.
Я сидела на скамейке и смотрела, как по асфальту ползет муравей. Маленький, черный, тащит какую-то соринку. У него своя жизнь, свои заботы. А у меня своя.
Потом я встала и поехала домой.
Дверь открыла мама.
— Ну как? — спросила она. — Всё хорошо?
— Всё хорошо, мам, — ответила я и прошла в комнату.
Лешка сидел на полу и строил башню из кубиков. Увидел меня, вскочил, побежал.
— Мама! Мама пришла! Смотри, какая высокая!
Он показывал на свою башню. Кривую, шаткую, но для него самую красивую в мире. Я присела на корточки, обняла его. Он пах домом, детским шампунем, кашей, которую варила бабушка. Обычный запах обычного ребенка.
— Мам, ты чего? — спросил он, потому что я молчала.
Я посмотрела в его синие глаза. Такие синие, как небо в мае. И вдруг поняла всё.
Та цыганка на набережной. Может, она была сумасшедшей. Может, просто ошиблась, перепутала, сунула бумажку не той. А может... может, она знала. Знала, что где-то в детском доме ждет своей участи малыш, у которого никого нет. Знала, что у меня никогда не будет своих детей. Знала, что мы нужны друг другу.
Я никогда не узнаю правду.
— Мам, — Лешка потрогал мою щеку ладошкой. — Не плачь.
Я и не заметила, что по щекам текут слезы.
— Я не плачу, сынок, — сказала я. — Я просто радуюсь.
— Чему?
Я улыбнулась и поцеловала его в нос.
— Тому, что ты у меня есть.
Вечером, когда Лешка заснул, я сидела на кухне и пила чай. Мама ушла к себе, в комнату было тихо. Я открыла ящик стола, где лежали старые документы, и нашла ту самую бумажку. Пожелтевшую, сложенную. Развернула.
«Кальдарас Алексей 09.06.2010 ул. Выставочная, 40, Новосибирск».
Почерк корявый, буквы прыгают. Я долго смотрела на неё, а потом убрала обратно. Выкинуть не поднялась рука. Это теперь наша семейная реликвия. История о том, как одна цыганка на набережной изменила мою жизнь.
Я выключила свет и пошла в спальню. Лешка спал, раскинув руки и ноги, заняв полкровати. Я легла рядом, обняла его и закрыла глаза.
За окном шумел город. Где-то там, на набережной, гуляли люди, смеялись, пили вино. И может быть, какая-нибудь девушка в красивом платье вышла подышать воздухом, и к ней привязалась цыганка. И девушка отмахнулась, потому что у неё праздник.
Я улыбнулась в темноте.
— Спасибо тебе, — прошептала я. Кому? Цыганке? Судьбе? Богу? Не знаю. Просто спасибо.
Лешка во сне пошевелился, что-то пробормотал и прижался ко мне крепче.
— Мама, — сказал он тихо-тихо.
Я поцеловала его в макушку и закрыла глаза.
Это была самая лучшая глава моей жизни. И впереди было ещё много таких глав.