Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо над ленинградской глушью в медовые и розовые тона. Марина, стоя на заднем дворе своего дома, прищепляла к верёвке последнюю наволочку. Воздух был напоён ароматом влажной земли и цветущей черёмухи — тот самый запах, который она так любила в эти короткие июньские вечера. За плетёной оградой из ивовых прутьев, которую Игорь сплел собственными руками ещё весной, послышался знакомый скрежет гравия под колёсами. Затем — хриплый голос:
— Марин, привет!
Она обернулась. Из старой синей «Нивы», кузов которой был испещрён царапинами от прошлогодних поездок на рыбалку, вылезал Виктор Семёнович — свёкор. Марина торопливо зафиксировала последнюю прищепку, отложила пустой эмалированный таз и повернулась к нему. Сердце неприятно кольнуло — такие неожиданные визиты обычно предвещали что-то неладное.
— Здравствуйте, Виктор Семёнович. С рыбалки?
— Угу, — он прикрыл калитку, тяжело ступая по вымощенной плиткой дорожке. В руках он держал пустое ведро, из которого сочилась вода. — Клёва вообще не было. Сидел три часа у озера — ни одной поклёвки. Только время убил да комаров наелся.
— Бывает такое, — Марина улыбнулась, стараясь скрыть настороженность. Она взяла таз, собираясь унести его на кухню. — Игорь дома?
— Нет, на работе ещё. Часов до семи не будет.
Виктор Семёнович кивнул, медленно оглядел дом: белёные стены с аккуратными ставнями цвета полевой гвоздики, баню за теплицей, где уже краснели первые помидоры, старую яблоню у забора, чьи ветви, словно мудрая старуха, склонялись к земле под тяжестью будущего урожая. Его взгляд задержался на качелях под яблоней — Игорь смастерил их для девочек весной.
— А жаль, — наконец произнёс он. — Разговор есть серьёзный.
Марина замерла, сжимая в руках холодный металл таза.
— Что-то случилось? С вами всё в порядке? С Тамарой Фёдоровной?
— Да нет, ничего страшного, — он отмахнулся широкой ладонью, на которой виднелись шрамы от давних строительных работ. — Потом скажу Игорю. Может, чаю зайдёте попьёте? Отдохните с дороги.
— Да нет, спасибо. Мы завтра приедем на ужин, вот тогда и поговорим. Ладно, мне ехать надо — Тамара Фёдоровна одна.
Он развернулся и пошёл к машине, тяжело опираясь на ноги — старая травма колена давала о себе знать после долгого сидения в машине. Марина смотрела ему вслед, чувствуя, как в груди зарождается непонятная тревога, похожая на тонкую паутину, оплетающую сердце. Серьёзный разговор. Обычно свёкор не церемонился — если что-то надо было, говорил сразу, без обиняков. А тут приехал специально в будний день, спросил про мужа и уехал, оставив за собой лишь тревожное послевкусие.
Она занесла таз на кухню, поставила на стол и выглянула в окно. «Нива» медленно исчезла за поворотом, оставив за собой лёгкое облачко пыли. Марина глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. «Наверное, просто хочет обсудить что-то семейное, — подумала она. — Может, про дачу у моря, которую они хотели продать». Но внутренний голос шептал другое: что-то не так.
Вечером, когда Игорь вернулся с работы, уставший и пахнущий цеховым маслом, Марина рассказала про визит отца.
— Странно, — Игорь снял куртку, повесил на привычный крючок в прихожей. Его движения были размеренными, но в глазах читалась усталость — сегодня на заводе был сложный день. — Обычно он сразу говорит, если что-то нужно. Не тянет кота за хвост.
— Я тоже подумала, — Марина поставила перед ним тарелку с горячим супом. Запах укропа и картофеля наполнил кухню уютом. — Сказал, завтра приедут на ужин. Тамара Фёдоровна пирожные обещала девочкам.
— Может, что-то с документами на дом? — Игорь нахмурился, помешивая ложкой густой суп. — Или с участком? Весной же межевание делали...
— Не знаю. Говорил, что ничего страшного. Но вид у него был... напряжённый.
Игорь пожал плечами и принялся за суп. Марина села напротив, но аппетита не было. Тревога не отпускала, вьюсь внутри, как упрямый туман. Она вспомнила, как Виктор Семёнович смотрел на дом — не как на подарок сыну, а как на нечто своё, временное. Этот взгляд она замечала раньше, но всегда отгоняла тревожные мысли: «Ну что ты, Марина, параноишь. Дом по дарственной, всё законно».
— Не переживай, — Игорь протянул руку через стол, накрыл её ладонь своей. — Что бы ни было — разберёмся вместе.
Но в его голосе прозвучала неуверенность. Марина знала: для Игоря отец всегда был непререкаемым авторитетом. С тех пор как умерла мама Игоря, Виктор Семёнович взвалил на себя двойную ношу — и отца, и матери. Он строил этот дом своими руками, вкладывая в каждый кирпич пот и надежду на будущее сына. И теперь, получив отказ в чём-то, он мог обидеться надолго. Марина это знала. И боялась.
На следующий день она готовила с утра. Картошка с мясом в горшочках — Игорь любил это блюдо с детства. Свежий салат из огурцов и помидоров с грядки, заправленный сметаной собственного производства. Пирог с яблоками из своего сада — те самые яблоки, что росли под старой яблоней у забора. К шести вечера всё было готово. Катя, старшая дочь, и Аня, младшая, накрывали на стол, раскладывали салфетки цвета спелой вишни.
— Мам, а бабушка с дедушкой подарки привезут? — спросила Аня, поправляя скатерть. Ей было всего шесть, и для неё любой визит бабушки был праздником.
— Не знаю, Анечка. Они же не на праздник приедут.
— А зачем тогда?
— Поговорить хотят. Взрослые дела.
Катя, которой исполнилось десять, молча кивнула. Она уже понимала больше, чем говорила. Иногда Марина ловила на себе её задумчивый взгляд — девочка чувствовала напряжение в доме раньше, чем оно становилось явным.
В половине седьмого у калитки затормозилась «Нива». Виктор Семёнович и Тамара Фёдоровна вышли из машины. Свекровь несла пакет с пирожными из их любимой кондитерской в райцентре.
— Здравствуйте, заходите, — Марина распахнула дверь, стараясь улыбаться.
— Мариночка, здравствуй, — Тамара Фёдоровна поцеловала её в щёку, пахнуло духами «Красная Москва» и запахом свежего хлеба. — Вот, пирожные взяла, девочкам. С кремом, как вы любите.
Они разулись в прихожей, прошли в комнату. Катя и Аня кинулись к бабушке, та обняла их, погладила по головам, достала из сумки маленькие шоколадки.
— Ну что, Игорь, как дела? — Виктор Семёнович сел во главе стола, Игорь сел справа, как и полагается сыну.
— Нормально, работаем. Завод загружен, заказов много.
За столом говорили о погоде, о том, что яблок в этом году уродилось много благодаря ранней весне, о ценах на продукты в магазинах райцентра. Марина разливала чай из старого самовара, который когда-то принадлежал бабушке Игоря, резала пирог на аккуратные дольки. Виктор Семёнович ел молча, иногда кивал. Тамара Фёдоровна рассказывала про соседей — как у Петровых сын женился, как у Сидоровых корова отелилась двойней.
Когда со стола убрали основное, дети унесли тарелки на кухню. Виктор Семёнович откинулся на спинку стула, посмотрел на сына — взгляд был тяжёлым, как мокрый песок.
— Слушай, Игорь, тут такое дело. Помнишь Олега?
— Дяди Коли сына? — Игорь кивнул. — Ну помню. Лет пять не виделись.
— Вот. У него беда. Развёлся с женой полгода назад, квартира по суду ей досталась. А он дочку забрал — Настю, восемь лет. Жена начала пить после развода, органы опеки временно ребёнка ему отдали. Сказали — пока мать не пройдёт лечение.
— И что? — Игорь насторожился, отложил ложку.
— Жить ему негде. Временно, на пару месяцев. Пока документы на съёмное жильё оформит, школу для девочки найдёт в нашем городе. Прописка нужна для школы, понимаешь? Без прописки не примут.
Марина почувствовала, как холодок пробежал по спине, словно кто-то провёл ледяным пальцем вдоль позвоночника. Она поняла, к чему ведёт разговор. Сердце заколотилось в груди, как птица в клетке.
— Мы подумали, вы бы могли его приютить, — продолжил Виктор Семёнович, глядя на сына, но краем глаза наблюдая за реакцией Марины. — На два-три месяца максимум. Пока он с документами разберётся. Дом у вас большой, комната свободная есть.
Игорь молчал, крутил в руках ложку. Марина сжала пальцы под столом, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Она знала этот взгляд мужа — он уже внутренне согласился, отказаться не сможет. Для Игоря семья всегда была святыней, а просьба отца — почти приказом.
— Пап, у нас тут... — начал Игорь, но свёкор мягко, но твёрдо перебил:
— Что вам стоит? Семья же. Родная кровь. Олег — сын моего брата. Коля, царствие ему небесное, перед смертью просил присматривать за мальчиком. Я что, должен его на улице оставить с ребёнком? Девочка без матери, отец без крыши над головой...
Марина почувствовала, как горло перехватывает. Отказать теперь означало предать память умершего дяди, бросить племянника в беде, оказаться «плохой» невесткой. Виктор Семёнович умел ставить вопросы так, что любой отказ казался предательством самых святых ценностей.
— Мы подумаем, — осторожно сказала она, стараясь сохранить спокойствие в голосе.
— Что тут думать-то? — свёкор повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение. — Марина, ты же умная женщина. Понимаешь, что человеку помочь надо. Это же не чужой — родня.
— Понимаю. Просто нам с Игорем нужно обсудить. У нас дети, свои правила в доме...
— Обсуждать нечего, — отрезал Виктор Семёнович. — Завтра Олег приедет. С вещами. Я ему уже сказал.
Тишина повисла над столом, густая и тягучая, как мёд. Катя и Аня замерли в дверях кухни, держа тарелки с пирогом. Девочки чувствовали напряжение и не решались войти. Марина встретилась взглядом с мужем — он отвёл глаза, глядя в свою пустую тарелку.
— Хорошо, — тихо сказал Игорь. — Пусть приезжает.
Слова повисли в воздухе, как приговор. Марина почувствовала, как что-то внутри треснуло — тонкая нить терпения, которую она натягивала последние годы.
После ухода свёкров Марина убирала со стола молча. Тарелки звякали громче обычного, руки едва заметно дрожали. Игорь стоял у окна, глядя в темноту, где за стеклом маячили силуэты яблонь.
— Ты понимаешь, что ты согласился, даже не спросив меня? — голос её был ровным, но холодным, как осенний ручей.
— Марин, ну что я мог сделать? Это же племянник отца. Человек в беде.
— Мог сказать, что нам нужно время подумать. Мог защитить свою семью. Наши границы.
— Он останется ненадолго. Пару месяцев — и съедет. Я ему помогу найти квартиру.
— Пару месяцев чужой человек будет жить в нашем доме. У нас две дочери, Игорь. Где он будет спать? В комнате рядом с детской? Как девочки будут себя чувствовать?
— Мы что-нибудь придумаем. Он тихий, спокойный. Дочка маленькая — Настя. Дети подружатся.
Марина швырнула тряпку в раковину — движение вышло резким, несвойственным её обычной собранности.
— Ты всегда придумываешь. Только не для нас с тобой, а для твоего отца. Для его удобства. Для его спокойствия.
Игорь обернулся, лицо напряжённое, в глазах — усталость и растерянность.
— Это мой отец, Марина. Он дом нам подарил. Построил своими руками.
— Подарил. По дарственной. Это наша собственность. Юридически. Или ты думаешь, что он может в любой момент вернуть его обратно, если мы ему не угодим?
— Не говори глупости. Он не такой человек.
— Тогда почему ты боишься ему отказать? Почему сразу «хорошо, пусть приезжает», даже не посоветовавшись со мной?
Игорь не ответил. Прошёл мимо неё в спальню, закрыл дверь. Марина осталась стоять на кухне, глядя на гору немытой посуды. Внутри всё клокотало — обида, злость, бессилие. Она прекрасно знала, что будет дальше. Два месяца превратятся в три, потом в четыре. Олег обживётся, привыкнет. А ей придётся готовить на лишний рот, стирать чужое бельё, улыбаться и делать вид, что всё в порядке. И самое страшное — Игорь снова выберет отца, а не её.
Утром к дому подъехала старая «Газель», изрядно потрёпанная жизнью. Олег вылез из кабины — высокий, широкоплечий мужик лет тридцати пяти с усталым лицом и тёмными кругами под глазами. Из машины выбежала девочка в розовой куртке, с двумя аккуратными косичками и большим рюкзаком за спиной.
— Здравствуйте, — Олег протянул руку Марине. Ладонь была шершавой, рабочей. — Спасибо, что согласились. Очень выручили.
— Заходите, — она отступила в сторону, пропуская их в дом. Сердце стучало глухо, как набат.
Настя прижималась к отцу, оглядывая незнакомое место большими карими глазами, полными тревоги. Марина попыталась улыбнуться ей, мягко, по-матерински, но девочка отвернулась, спрятавшись за спину отца.
Олег внёс в дом две потёртые сумки, картонную коробку с вещами, детский рюкзак в виде единорога.
— Я ненадолго, правда, — сказал он, ставя сумки у стены в прихожей. — Месяца два, максимум три — и съедем. Уже ищу варианты.
— Проходите, покажу комнату.
Она провела их в небольшую комнату на первом этаже — раньше там хранили инструменты, старые книги и зимний инвентарь, но Игорь вчера вечером всё вынес в сарай. Поставили раскладушку для Насти, для Олега — старый диван, который раньше стоял на веранде.
— Спасибо, тут хорошо, — Олег оглядел комнату с видом человека, оценивающего временное пристанище. — Мы вас не потревожим. Будем тихо жить.
Но уже к вечеру Марина почувствовала, как дом стал другим. Олег ходил по кухне, как по своей территории, открывал холодильник без спроса, искал соль в незнакомых шкафах. Настя, освоившись, бегала по коридору, заглядывала в комнаты, трогала вещи. За ужином Олег сидел рядом с Игорем, громко рассказывал про развод, про бывшую жену-алкоголичку, про трудности с документами. Говорил громко, перебивал, смеялся слишком часто — нервно, как человек, пытающийся скрыть внутреннюю тревогу.
Катя и Аня молча ели, поглядывая на чужого дядю и незнакомую девочку. Аня положила вилку — аппетита не было.
— Марина, а добавки можно? — спросил Олег, протягивая тарелку с остатками картошки.
Она молча встала, положила ему ещё. Внутри поднималась тихая злость. Он вёл себя так, будто это его дом. Будто он здесь хозяин, а не гость, которому оказали услугу.
После ужина Олег прошёл в ванную, долго стоял там под душем. Потом вышел на крыльцо, закурил. Марина мыла посуду, слушая его голос — он говорил по телефону, громко, почти кричал, ругаясь матом. Слова «бывшая», «суд», «алименты» долетали до кухни.
Игорь помогал девочкам с уроками. Марина вытерла последнюю тарелку, повесила полотенце сушиться и прислонилась к столу. Усталость навалилась разом — не физическая, а какая-то внутренняя, тяжёлая, выжигающая душу.
Это был только первый день. А впереди — два месяца. Или больше.
Она подошла к окну, посмотрела во двор. Олег стоял у бани, курил, разговаривал по телефону. За его спиной виднелась яблоня, старая, которую они с Игорем каждую весну белили известью. Их дом. Их двор. Но теперь всё это казалось чужим, будто границы пространства размылись, и чужая жизнь хлынула внутрь, не спрашивая разрешения.
Прошла неделя. Олег обживался с пугающей скоростью. Утром занимал ванную на сорок минут, оставлял мокрые полотенца на полу, зубную щётку рядом с ихими. За завтраком читал новости на телефоне, не поднимая головы, громко комментировал каждую новость. Настя, осмелев, бегала по дому, хватала игрушки Ани без спроса — куклы, раскраски. Младшая плакала, но Олег только отмахивался: «Девочки, ну поделитесь. Это же не ваша собственность».
Однажды утром Марина увидела, как он достал из шкафа в прихожей Катину запасную куртку — синюю, с капюшоном — и надел на Настю.
— Олег, это Катина куртка. У Насти своя есть.
— Да? — он пожал плечами. — Ну ничего, Настьке холодно было на улице. Катя же не против, правда?
Катя стояла рядом, молча кивнула. Но Марина видела, как дочь сжала губы, отвернулась, пряча глаза. Вечером, когда девочки чистили зубы, Катя тихо сказала: «Мам, мне жалко Настю. Но это моя куртка. Я её сама выбирала».
В тот же вечер, когда Игоря не было дома — задержался на работе — Марина решила поговорить с Олегом.
— Олег, давай договоримся. Вещи наших детей — только с разрешения. Это правило в нашем доме.
Он сидел на кухне, пил чай, не поднял глаза от кружки.
— Да ладно вам, Марина. Дети же играют вместе. Что за жадность такая?
— Это не жадность. Это уважение к границам другого человека. Особенно ребёнка.
— Ну хорошо, хорошо, — он махнул рукой, но в глазах мелькнуло раздражение. — Больше не буду.
Но на следующий день история повторилась — он взял из кладовки Игоревы рабочие перчатки, не спросив. Когда Марина спросила, где они, Олег небрежно ответил: «А, я взял. На дачу к приятелю ехать надо было, а свои порвались».
Однажды вечером, когда девочки уже спали, а Игорь читал книгу в гостиной, Марина позвонила подруге Лене. Они дружили со школы, Лена жила в соседнем посёлке и всегда была её опорой в трудные моменты.
— Привет, Лен. Как дела?
— Нормально. Работаем потихоньку. А у тебя что? Ты как-то странно говоришь. Тревожно.
— Ой, да у меня тут сумасшедший дом, — Марина прислонилась спиной к стене кухни, закрыв глаза. — Помнишь, я рассказывала про племянника Игоря? Олега?
— Ну, кажется, да. Свёкор просил приютить?
— Так вот, он теперь у нас живёт. С дочкой. Свёкор упросил приютить на пару месяцев. А Олег ведёт себя так, будто это его дом. Берёт вещи без спроса, Катину куртку на свою дочку надел. А сегодня Виктор Семёнович приехал и инструменты из сарая забрал — сказал, пусть Олег пользуется «нашими».
— Подожди, какие инструменты?
— Наши. Которые Игорь купил два года назад на свои. Но свёкор считает, что раз дом он строил, то всё здесь его. Всё — его.
— Марин, они прямо совсем обнаглели. По голосу слышно, что ты вся на взводе. Держишься?
— Еле-еле. Игорь на стороне отца, как всегда. Говорит — «ну что ты, это же родня, помочь надо». А я чувствую, как дом перестаёт быть моим. Как будто я гостья в собственном доме.
— Слушай, не парься ты так. Он уже ничего не сделает с домом. У моей сестры была похожая ситуация — свёкры тоже давили после дарственной, угрожали забрать обратно. Знаешь что? Возьми выписку из Росреестра и покажи свекрам. Чёрным по белому — дом ваш. А ещё к юристу позвони, пусть объяснит, что к чему. Что за глупости — командовать тем, что уже принадлежит вам по закону.
— Думаешь, поможет?
— Конечно. Ты документы в порядке? Дарственная оформлена?
— Да, год назад. Всё официально, у нотариуса.
— Тогда всё. Езжай завтра в МФЦ, возьми выписку. Пусть видят чёрным по белому. И не бойся. Ты имеешь право защищать свой дом.
Разговор с Леной придал Марине сил. Впервые за неделю она почувствовала, что не одна. Что есть люди, которые понимают её и поддерживают.
На следующее утро приехал Виктор Семёнович. Зашёл без стука, как всегда — ключ у него был свой, «на всякий случай», как он говорил.
— Олег дома?
— Нет, уехал на собеседование.
— А ключи от сарая где?
Марина вытерла руки о полотенце.
— На крючке. Зачем?
— Хочу инструменты свои забрать. Пока Олег здесь живёт, пусть пользуется моими, а то у него ничего нет.
Она промолчала, но внутри закипела ярость. «Наши инструменты», — хотелось крикнуть. Но она сдержалась.
Виктор Семёнович прошёл в прихожую, снял ключи, вышел во двор. Марина смотрела в окно, как он открыл сарай, достал ящик с инструментами — тот самый, красный, с надписью «Игорь». Её инструменты. Которые Игорь купил на премию два года назад.
Аня прижалась к её ноге.
— Мама, а дедушка заберёт все инструменты?
— Не знаю, солнышко.
— А папа что скажет?
Марина погладила дочку по голове, ничего не ответила. Но в этот момент она приняла решение: завтра поедет в МФЦ. Хватит терпеть.
Когда свёкор ушёл, она снова позвонила Лене и договорилась о встрече с юристом — Павлом Игоревичем, знакомым Лениного мужа. На следующий день, оставив девочек с соседкой, Марина поехала в райцентр. Взяла выписку из Росреестра — документ подтверждал, что дом и участок зарегистрированы на неё и Игоря в равных долях. Потом зашла к юристу.
— Павел Игоревич, скажите, может ли даритель отменить дарственную после регистрации?
Юрист, пожилой мужчина с добрыми глазами и седыми висками, внимательно выслушал.
— Только через суд, и только при наличии веских оснований: если докажет, что дарение было под давлением, обманом или вы нарушили какие-то существенные условия дарения. Были условия в договоре?
— Нет. Просто «дарю дом сыну и его супруге».
— Тогда дом ваш. Безоговорочно. Дарственная — это безвозмездная сделка. После регистрации право собственности переходит к одаряемому полностью. Даритель теряет все права на имущество. Угрозы «забрать дом» — это психологическое давление, не имеющее юридической силы.
— А если он скажет, что дом строил он?
— Строил — не значит владеет. После дарения — владеете вы. Точка. Не позволяйте манипулировать собой.
Марина вышла из кабинета с ощущением, будто с плеч свалился тяжёлый рюкзак, который она таскала годами. Впервые она почувствовала себя хозяйкой своего дома — не по факту проживания, а по праву.
Вечером, когда Игорь вернулся, дети уже спали. Марина налила ему чай, села напротив.
— Игорь, он должен съехать.
Муж поднял глаза от кружки.
— Кто?
— Олег. Это наш дом, и я ютиться больше не собираюсь. Я устала видеть эту наглость. Мы ему помогаем, а у него благодарности никакой. Берёт вещи детей, ведёт себя как хозяин. Сегодня твой отец приезжал и инструменты забрал — сказал, «пусть Олег пользуется». Наши инструменты, Игорь!
— Марин, ты же понимаешь — этот дом нам отец подарил. Не самое лучшее с ним ссориться.
— Я выяснила, что он может сделать. Ничего. Не забывай — он сам подарил этот дом. Добровольно. По документам. Вот — выписка из Росреестра. Дом наш. Юридически. Полностью.
Игорь долго смотрел на документ, потом кивнул.
— Хорошо. Я поговорю с ним.
— Не «поговоришь». Скажи чётко: две недели — и вы съезжаете. Я помогу найти варианты, но жить тут дальше вы не будете.
Игорь потёр лицо руками.
— Он же с ребёнком...
— Я понимаю. Но наш ребёнок — тоже ребёнок. И у него есть право на безопасность и уважение в своём доме.
Через три дня Олег с Настей уехали. Игорь помог найти ему комнату в коммуналке в городе, дал денег в долг на первый месяц и залог. Олег уезжал недовольный, бросил на прощание, стоя у открытого багажника «Газели»:
— Ну спасибо, конечно. Выгнали, как собаку. А я думал, у вас семья...
Марина молча стояла на крыльце, держа за руки Катю и Аню. Она не ответила. Иногда молчание — самый достойный ответ.
В тот же вечер позвонил Виктор Семёнович. Игорь взял трубку, включил громкую связь.
— Ты что, его выгнал?! — голос свёкра звучал глухо, зло, с хрипотцой. — Не забывай, кто тебе крышу над головой дал! Кто дом построил! Кто тебя растил!
— Пап, я не выгонял. Просто помог найти жильё. Договорились на два месяца — прошло больше. Нужно уважать границы.
— Семью на улицу выставил! Родную кровь! После всего, что я для вас сделал!
— Пап, хватит. Мы свою семью защищаем. Наших детей.
Свёкор бросил трубку. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов в углу.
Катя выглянула из детской.
— Пап, дедушка кричал?
— Всё хорошо, иди спать, зайка, — Игорь обнял дочь, погладил по волосам.
На следующий день приехали оба — Виктор Семёнович и Тамара Фёдоровна. Лица каменные, глаза холодные. Прошли в дом, даже не поздоровавшись. Марина стояла у плиты, помешивая суп, дети сидели за столом с альбомами для рисования.
— Значит, так, — Виктор Семёнович сел во главе стола, как хозяин. — Раз вы так себя повели, дом вернёте обратно. Вы его не заслужили. Семья должна заботиться друг о друге, а вы — что? Родного племянника выгнали на улицу с ребёнком!
— Виктор, может, не надо при детях? — тихо сказала Тамара Фёдоровна, но в её голосе не было настоящей поддержки — лишь привычное желание избежать скандала.
— Пусть слышат, какие у них родители. Эгоисты.
Игорь встал, положил руки на стол.
— Хватит, пап. Дом наш. По закону наш. Вот выписка из Росреестра, — он достал из ящика документ, положил перед отцом. — Мы не обязаны отчитываться, кого пускать в свой дом. И не обязаны терпеть нарушение границ.
Виктор Семёнович покраснел, схватил документ, пробежал глазами.
— Ты что, юристов нанял против родного отца? Против своей семьи?
— Я просто узнал свои права, — спокойно ответил Игорь. — Мы защищаем свою семью. Наших детей. Это тоже семья, пап. Моя настоящая семья.
— Предатель. С женой против отца пошёл. Она тебя настроила!
— Нет, пап. Марина права. И я это понял. Мы вместе решили. И этот родственник вёл себя нагло, как будто ему все должны. Берёт вещи детей без спроса, командует на нашей кухне.
— Ты забыл, кто ты есть! Без меня у тебя ничего бы не было!
— Я помню, пап. И благодарен. Но дом — это не плата за молчание и подчинение. Это подарок. А подарок не отнимают обратно за то, что одаряемый вырос и научился защищать свою семью.
Виктор Семёнович вскочил, смахнул со стола выписку. Бумага тихо упала на пол.
— Это Даша... Марина тебя так настроила? Ты что, мужик совсем, слова не можешь в семье сказать?
— Отец, причём здесь Марина? — Игорь выпрямился, голос окреп. — Мы вместе решаем. Вместе живём. И вместе защищаем наш дом. Это не её решение — наше общее.
Тамара Фёдоровна взяла мужа за руку.
— Пойдём, Витя. Им не нужны мы.
Они ушли. Дверь хлопнула — громко, окончательно. Марина подняла с пола выписку, аккуратно сложила и убрала в ящик. Потом обняла Игоря за плечи. Он прижался к ней лбом — впервые за долгое время она почувствовала, что они снова на одной стороне.
Катя и Аня смотрели на родителей испуганно.
— Всё хорошо, девочки, — сказала Марина мягко. — Всё будет хорошо. Мы защитили наш дом.
Через неделю Тамара Фёдоровна позвонила — голос обиженный, натянутый, с лёгкой дрожью.
— Вы его предали. Родного отца предали. Он обещал заботиться о парне, а вы — дом получили и в кусты. У Виктора давление уже второй день, просто на ровном месте. В наше время помочь родному человеку было благим делом. А вы... вы эгоисты.
Марина слушала молча, глядя в окно на цветущую сирень. Потом спокойно ответила:
— Мы не предали никого. Мы защитили свою семью. Это тоже благородно — защищать тех, кто тебе доверился. Особенно детей.
Повесила трубку. Не с чувством победы, а с грустью. Но без сожаления.
Игорь стоял в дверях кухни, слышал разговор.
— Моя мама звонила? Опять?
— Очередную порцию недовольства высказала. Но я ответила.
— Как?
— Сказала правду. Что мы защищаем семью.
Игорь кивнул, подошёл, обнял её.
— Ты права. Я долго не мог это понять. Боялся обидеть отца. Но ты показала мне — настоящая семья — это те, кто рядом каждый день. Кто укладывает детей спать, кто моет посуду, кто держит за руку в трудную минуту. Не те, кто приезжает с требованиями.
Марина подошла к окну, посмотрела во двор. Катя и Аня качались на качелях под яблоней, смеялись, подбрасывая вверх лепестки сирени. Солнце играло на их волосах, превращая их в золотистые венцы. Воздух был тёплым, напоённым ароматом цветущих яблонь.
— Я поняла одно, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Больше такого допускать нельзя. Нужно уметь говорить «нет». Даже родным. Особенно родным. Наш дом — наша крепость. И если мы не защитим её, никто не защитит. Не из жестокости — из любви. Любви к тем, кого мы выбрали своей семьёй.
Игорь обнял её за плечи, прижался щекой к её волосам.
— Ты права. Прости, что не сразу это понял.
Они стояли у окна, глядя на двор, на детей, на дом, который теперь был по-настоящему их. Не по документам — по праву выбора, который они наконец сделали. Дом, где каждая прищепка на верёвке, каждый цветок на клумбе, каждый смех ребёнка принадлежал им — и только им. И где слово «наша» наконец обрело свой истинный смысл.