Звук был резким, как выстрел. Кр-р-рак.
Я замерла в коридоре, боясь опустить глаза. Только не это. Только не сейчас, когда до зарплаты еще полторы недели, а в кошельке — триста рублей мелочью на проезд.
Медленно наклонилась. Так и есть. Молния на левом сапоге разошлась "зубами" в разные стороны, а собачка жалко повисла на одной стороне.
— Что, опять китайский ширпотреб развалился? — Голос свекрови, Галины Петровны, донесся из кухни вместе с запахом жареного лука.
Она стояла в дверном проеме, вытирая руки о передник. Взгляд — как рентген, ищущий переломы. Только искала она не болезни, а мои недостатки.
— Галина Петровна, это хорошие сапоги, им просто уже четвертый сезон, — тихо сказала я, пытаясь свести края молнии пальцами. Пальцы замерзли и не слушались.
— Четвертый сезон... — передразнила она. — Оля, первая жена Витеньки, никогда бы не позволила себе ходить в таком... убожестве. Она умела выглядеть королевой. А ты вечно как бедная родственница. Стыдно с тобой на люди выйти.
Оля. Святая Оля. Призрак, который жил в нашей квартире плотнее, чем мы сами. Оля, которая ушла от Вити пять лет назад, но осталась идеалом в голове его матери.
— Витя сказал, что у них на фирме трудности, премии лишили, — я выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает привычная обида. — Мы экономим на ипотеку.
Свекровь фыркнула и ушла помешивать зажарку.
— Экономишь ты. А мой сын работает на износ. Ему нужно хорошо питаться и выглядеть достойно.
Я посмотрела на свои сапоги. Придется зашивать через край черными нитками. На мастерскую денег нет. Витя забрал мою карточку два дня назад, сказал: "Лен, мне на бензин и обеды не хватает, потерпи, перекрутимся".
Я терпела. Я всегда терпела.
Вечером пришел Витя. Уставший, глаза бегают.
— Вить, сапог порвался совсем, — сказала я, пока он мыл руки. — Может, выделишь тысячи три? В "Смешных ценах" видела ботинки по акции.
Он выключил воду и резко повернулся. Лицо сразу стало страдальческим.
— Лена, ну ты же знаешь ситуацию! Заказчики кинули, директор лютует. Я сам в старой куртке хожу! Потерпи месяц. Ну зашей как-нибудь. Ты же женщина, придумай что-то.
— Я и так придумываю, Витя. Я на обедах экономлю, яблоко из дома ношу. А нам еще твой кредит платить за машину.
— Не начинай! — он повысил голос. — Я для семьи стараюсь!
В этот момент из комнаты сына раздался плач. Я бросилась туда. Пятилетний Артемка сидел на полу, а рядом стояла Галина Петровна с конфетой в руке.
— Что случилось?
— Бабушка сказала, что я... что я тюфяк, как папа! — всхлипнул сын.
Я повернулась к свекрови. Меня трясло.
— Зачем вы говорите ребенку гадости?
— Я правду говорю! — она даже не смутилась. — Растишь из него мямлю. Олин сын в пять лет уже стихи читал и на карате ходил. А твой только ноет. Весь в твою породу.
— Мой сын — нормальный ребенок! И не смейте сравнивать!
— Не смей повышать на меня голос в моем доме! — взвизгнула Галина Петровна. — Живете тут на птичьих правах, пока я добрая! Квартира на меня записана, не забыла? Вылетите отсюда, как пробки!
Витя вошел в комнату, жуя бутерброд.
— Мам, Лен, ну хватит. Дайте поесть спокойно.
— Скажи своей жене, чтобы уважала мать! — потребовала свекровь.
Витя посмотрел на меня умоляюще.
— Лен, извинись. Ну правда, у мамы давление.
Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Извиниться? За то, что защищала сына?
— Извините, Галина Петровна, что мы вам мешаем, — выдавила я, глотая слезы. Взяла Артемку на руки и ушла в нашу комнату.
Замка на двери не было. Свекровь запретила врезать: "У меня секретов нет, и у вас быть не должно".
Ночью я зашивала сапог. Игла с трудом проходила через грубую кожу и мех. Пальцы были исколоты.
Витя храпел рядом. Ему снились, наверное, большие деньги и спокойная жизнь. А я думала о завтрашнем дне.
Завтра — юбилей золовки, Ларисы. Сестры Вити. Ей исполнялось тридцать пять.
Галина Петровна объявила, что празднуем у нас. "У Ларочки ремонт, пыль столбом, куда ей гостей звать? А у нас места много. Лена приготовит".
Лена приготовит. Лена накроет. Лена помоет.
Утром свекровь выдала список продуктов.
— Купишь всё по списку. И не вздумай брать дешевку по акции, Лариса в еде разбирается. Икру красную — две банки. Рыбу красную. Мясо — только шею.
— Галина Петровна, у меня денег нет. Витя карту забрал.
Она закатила глаза и достала из кармана халата пятитысячную купюру.
— На. Это с моей пенсии. Позорище, мать кормит здоровую семью. Сдачи вернешь до копейки.
В магазине я считала каждую цифру на ценнике. Пять тысяч на стол для одиннадцати человек? Это нереально. Даже если готовить салаты из одной картошки.
Пришлось хитрить. Вместо дорогой колбасы взяла ту, что по акции, но переложила дома на красивую тарелку. Икру взяла по скидке, молясь, чтобы она не оказалась желатиновой подделкой.
Весь день я простояла у плиты. Галина Петровна ходила кругами и комментировала:
— Крупно режешь. Майонеза мало. Кто так курицу маринует? Оля всегда добавляла розмарин.
К шести вечера у меня гудели ноги и ломило спину. Я надела свое единственное приличное платье — синее, которому было уже года три. Оно немного выцвело под мышками, но в полумраке комнаты это было незаметно.
Гости начали собираться.
Первой пришла Лариса с мужем и детьми. Она впорхнула в квартиру, благоухая дорогими духами. На ней была новая шуба. Не мутон, не кролик. Норка. Переливающаяся, цвета графита.
— Ой, мамуля! — она кинулась к Галине Петровне. — Смотри, какую красоту урвала! Итальянская!
Свекровь расплылась в улыбке, какой я у нее никогда не видела.
— Царица! Ну просто царица! Тебе так идет, доченька. Сразу видно — порода.
Я стояла в коридоре с полотенцем в руках, чувствуя себя невидимкой. Мой зашитый сапог сиротливо жался в углу к обувнице.
Лариса небрежно скинула шубу мне на руки.
— Ленка, повесь аккуратно, плечики широкие возьми. Не помни мех.
Она даже не поздоровалась. Прошла в комнату, цокая каблуками новых сапог. Натуральная кожа, высокий каблук. Тысяч двадцать, не меньше.
Я повесила шубу. Руки дрожали. Откуда? У Ларисы зарплата библиотекаря, муж — водитель на газели. Они вечно жаловались на безденежье, даже у нас занимали пару раз "до получки".
Гости рассаживались. Родня мужа. Тетка с золотыми зубами, дядя с красным лицом, какие-то кузины. Все смотрели на меня оценивающе.
— Ну, хозяйка, неси горячее! — крикнул дядя Коля, уже наливая себе водки.
Я металась между кухней и залом. Принеси, подай, убери грязную тарелку.
— Витя, помоги мне с противнем, он тяжелый, — шепнула я мужу, когда он вышел покурить на балкон.
— Лен, ну я же с гостями общаюсь, неудобно. Попроси маму.
Маму? Я посмотрела в зал. Галина Петровна сидела во главе стола, как императрица, и накладывала Ларисе салат.
— Кушай, доченька, кушай. Тебе силы нужны.
Я вытащила мясо сама. Обожгла палец о край духовки. Засунула руку под холодную воду. Слезы брызнули из глаз, но я их смахнула. Нельзя плакать. Не доставлю им такого удовольствия.
Когда я наконец села за стол — на самый край, на приставную табуретку, — тост говорил свекор, отец Вити. Тихий мужчина, который обычно молчал.
— За тебя, дочка. Чтоб дом был полной чашей.
Лариса сияла. Она крутила в руках новый айфон. Последней модели.
— Спасибо, папуля! — она послала воздушный поцелуй.
Я перехватила взгляд Вити. Он смотрел на сестру с какой-то странной гордостью. И страхом.
— Хороший телефон, — сказала я тихо. — Дорогой, наверное.
Лариса резко повернулась ко мне. В её глазах плескалось шампанское и злорадство.
— А что, завидно, Ленка?
В комнате повисла тишина. Звон вилки о тарелку показался громом.
— Почему завидно? — я постаралась улыбнуться. — Просто рада за тебя. У вас же ремонт, кредиты... А тут такие покупки.
— Кто умеет жить, тот и живет! — отрезала Галина Петровна. — Ларочка умеет крутиться. Не то что некоторые.
Лариса хихикнула и подмигнула брату. Витя побледнел и уткнулся в тарелку.
— Вить, передай грибочки, — быстро сказал он.
Но Ларису уже несло. Алкоголь развязал ей язык. Она посмотрела на мои ноги под столом. Я инстинктивно поджала их, пряча старые туфли.
— Лен, а ты чего в этих калошах ходишь? — громко спросила она. — Я их еще на вашей свадьбе видела. Стыдоба.
— У нас сейчас сложный период, — я почувствовала, как горят щеки. — Вите зарплату задерживают.
Лариса расхохоталась. Громко, заливисто. Она откинулась на спинку стула, и ее бокал опасно накренился.
— Зарплату задерживают? Ой, не могу! Витька, ты слышал? Задерживают!
Витя дернулся.
— Лара, заткнись, — прошипел он.
Но было поздно.
— А чего мне заткнуться? — она обвела стол мутным взглядом. — Пусть знают, какой у меня брат золотой! Не то что ее...
Она ткнула пальцем в мою сторону.
— Лариса! — рявкнула Галина Петровна, почувствовав неладное.
— Мам, подожди! — Лариса встала, шатаясь. — Я хочу тост за брата сказать! За моего спонсора!
Я замерла. Внутри всё похолодело. Спонсора?
— За Витю! Который сестру не бросает! — она подняла бокал. — Который знает, что кровь — не водица!
— Сядь! — Витя вскочил и схватил её за руку.
— Не трогай меня! — она вырвалась. Чек выпал из её кармана. Или она достала его специально? Бумажка спланировала на салат с крабовыми палочками.
— Что это? — спросила я. Голос был чужим.
— Это? — Лариса пьяно улыбнулась. — Это доказательство, Ленка. Что муж твой — мужик настоящий. Для своих.
Я потянулась к листку. Витя попытался перехватить мою руку, но я оказалась быстрее.
Это был чек о переводе. Сумма. Дата. И назначение платежа.
Я смотрела на этот клочок бумаги, и буквы плясали перед глазами. Словно кто-то ударил меня под дых, выбив весь воздух из легких.
«Перевод средств. Сумма: 150 000 рублей. Получатель: Лариса В. Назначение: Частичное досрочное погашение ипотеки».
Дата — вчерашняя. Время — 14:30.
Вчера. В два часа дня я стояла в аптеке и считала мелочь, выбирая между обезболивающим для спины и йогуртом для Артемки. Выбрала йогурт. А моя спина ныла так, что хотелось выть.
В это же самое время мой муж перевел сестре сто пятьдесят тысяч.
— Лена, отдай! — Витя дернулся ко мне, опрокинув стакан с морсом. Красная лужа расползлась по скатерти, как пятно позора.
Я отдернула руку. Внутри, где еще секунду назад был страх и стыд, вдруг стало пусто и холодно. Ледяная ясность.
— Сто пятьдесят тысяч, — сказала я тихо, но в наступившей тишине мой голос прозвучал как гром. — Ты вчера перевел ей сто пятьдесят тысяч.
Витя замер. Его лицо пошло красными пятнами, губы затряслись. Он был похож на пойманного школьника, только школьники не воруют у своих детей.
— Это... это долг! — выпалил он, бегая глазами по гостям. — Я занимал у Ларисы год назад! На ремонт машины!
— На какой ремонт? — я подняла на него глаза. — Машину чинил мой папа в гараже. Бесплатно. Запчасти я покупала со своей премии.
— Ты путаешь! — взвизгнул он. — Отдай бумажку!
Лариса вдруг расхохоталась. Она уже не могла сидеть ровно, сползала на плечо своему мужу, который с тупым видом жевал огурец.
— Ой, не могу! Долг! Витька, ты чего оправдываешься перед этой... нищенкой? — она ткнула в меня вилкой. — Скажи ей правду! Ты мужик или кто?
— Какую правду? — спросила я, глядя прямо на золовку.
— Такую! — Лариса стукнула кулаком по столу. — Что брат любит сестру! Что он помогает мне квартиру закрыть! Потому что я — кровь! А ты — так, приживалка!
Она схватила свой новый айфон и потрясла им в воздухе.
— И телефон — он купил! И шубу — он добавил! Потому что я женщина, я жить хочу! А ты... — она окинула меня презрительным взглядом, — ты и в рваных сапогах походишь. Тебе не привыкать.
Гости замерли. Одиннадцать человек. Родня мужа. Я видела их лица. Тетка с золотыми зубами жевала губу, пряча ухмылку. Дядя Коля наливал новую стопку, делая вид, что ничего не происходит.
Никто не вступился. Никто не сказал: «Лариса, ты что несешь?».
— Витя? — я повернулась к мужу. — Это правда?
Он молчал. Смотрел в стол, комкая салфетку.
И тут встала Галина Петровна.
Она поднялась во весь рост, оперлась руками о стол, как капитан тонущего корабля, который решил утопить всех, но остаться сухим.
— А что такого? — её голос был твердым, как бетон. — Да, помогает. И правильно делает. Ларочка — его младшая сестра. У неё двое детей, им расширяться надо.
— У нас тоже ребенок, — мой голос дрогнул, но не сорвался. — И у нас ипотека. И я хожу в рваных сапогах.
— Не сравнивай! — отрезала свекровь. — Твой Артемка и так сыт-обут. А Ларисе нужно статус поддерживать. Она в банке работает (в библиотеке она работала, но врала всем), там встречают по одежке. А ты кто? Аптекарша. Халат надела — и никто не видит, что под ним.
Меня словно кипятком окатили.
— То есть, — медленно проговорила я, — я три года отдаю всю свою зарплату Вите «в общий котел». Я экономлю на трусах. Я не была в отпуске пять лет. Чтобы он оплачивал ипотеку Ларисы?
— Ты живешь в моей квартире! — рявкнула Галина Петровна. — Скажи спасибо, что за аренду не беру! Муж зарабатывает — муж и решает, куда деньги тратить. Не нравится — дверь там!
Она махнула рукой в сторону коридора.
— И запомни, милочка, — добавила она, понизив голос, чтобы слышали только мы и ближайшие гости. — Жена — она сегодня одна, завтра другая. А сестра и мать — это навсегда. Витя никогда тебя не выберет. Ты — пустоцвет.
Пустоцвет. Это слово она любила. Так она называла меня, когда я полгода не могла забеременеть.
Я посмотрела на Витю. Он все так же молчал.
— Витя, — сказала я. — Скажи что-нибудь. Скажи, что это не так.
Он поднял голову. В его глазах я увидела не раскаяние. Я увидела злость. Злость на то, что я испортила праздник. Что я узнала.
— Лен, не устраивай сцену, — процедил он сквозь зубы. — Дома поговорим. Мама права, Ларисе сейчас нужнее. У них сложная ситуация...
— Сложная ситуация? — я засмеялась. Это был страшный смех, горловой, царапающий. — Шуба за двести тысяч — это сложная ситуация?
— Заткнись! — заорала Лариса. — Завидуй молча, нищебродка! Да, мне нужнее! Я красивая, я жить люблю! А ты — моль! Витька тебя только из жалости терпит! Он мне сам говорил!
— Говорил?
— Да! Говорил: «Надоела она мне, кислая, вечно ноет. Вот бы как Оля была».
Имя Оли снова всплыло, как труп в весенней реке.
Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Не от еды. От них. От этих людей, которых я считала семьей.
Я встала. Ноги были ватными, колени дрожали.
— Я ухожу, — сказала я. — Витя, ключи от машины. Она куплена в браке, но на деньги моего отца. Я забираю Артема и мы уезжаем.
— Щас! — Галина Петровна перегородила мне путь. Она была крупной женщиной, массивной, как скала. — Внука я тебе не отдам. Он прописан здесь! И машина здесь останется. Ты ничего не докажешь.
— Я вызову полицию, — сказала я, доставая телефон.
— Вызывай! — захохотала Лариса. — У меня муж бывший мент, все схвачено! Тебя же в дурку и сдадут, истеричку! Скажем, что ты напилась и кидалась на людей!
Гости зашумели.
— Да, Ленка, ты перебрала, — подал голос дядя Коля. — Сядь, успокойся. Дело семейное.
— Не позорь мужа, — поддакнула какая-то тетка в люрексе. — Ну помог сестре, велика беда. Деньги — дело наживное.
Они все были заодно. Стена. Глухая, непробиваемая стена круговой поруки. Они ели салаты, купленные на мои деньги, пили водку, купленную на мои деньги, и смеялись надо мной.
Витя встал рядом с матерью.
— Лен, правда, не дури. Иди в комнату, проспись. Утром поговорим. Никто никуда не поедет.
Он потянулся к моему телефону.
— Дай сюда.
— Не трогай! — я отшатнулась, ударившись бедром о комод.
— Дай телефон, кому сказал! — он вдруг озверел. Глаза налились кровью. Он схватил меня за запястье. Больно. Сильно.
— Витя, мне больно!
— А ты по-хорошему не понимаешь! — он выкручивал мне руку. — Мам, забери у неё мобильник, а то сейчас назвонит!
Галина Петровна шагнула ко мне, протягивая свои пухлые руки с короткими пальцами.
— Давай сюда, дура. Для твоего же блага.
Я оказалась в ловушке. В углу, между комодом и стеной. Муж держал одну руку, свекровь тянулась к другой. Лариса смеялась, снимая все это на свой новый айфон.
— Снимаю сторис! — визжала она. — «Как усмирить бешеную невестку»!
В этот момент я поняла: это конец. Не просто конец брака. Это край. Если я сейчас отдам телефон, если я сейчас сдамся — меня сотрут. Превратят в пыль. Я останусь никем, «пустоцветом», приживалкой без права голоса.
Взгляд упал на часы на стене. 19:23.
Прошло ровно двадцать три минуты с того момента, как Лариса бросила чек на стол.
Я дернулась из последних сил, пытаясь вырваться.
— Отпусти! Я закричу!
— Кричи, — усмехнулся Витя. — Соседи привыкли, что Артем орет. Подумают, опять воспитываем.
И тут мой телефон, который я судорожно сжимала в свободной руке, завибрировал.
Звонок. Громкий, резкий, прорезавший пьяный гомон и крики.
На экране высветилось имя. Не мама. Не папа. Не подруга.
Это был номер, который я записала в телефонную книгу всего три дня назад. Просто так. На всякий случай. Без надежды, что он когда-нибудь пригодится.
Я знала, КТО это. Но я не знала, ЧТО он скажет.
Витя на секунду ослабил хватку, отвлекшись на звук.
— Кто это там на ночь глядя? — подозрительно спросила свекровь.
Я воспользовалась моментом. Рванула руку, нажала «Принять вызов» и включила громкую связь.
— Алло? — мой голос сорвался на хрип.
В трубке была тишина секунду. А потом мужской голос, спокойный, уверенный и очень официальный, произнес слова, от которых в комнате стало тише, чем в гробу.
— Елена Сергеевна? Добрый вечер. Это нотариус Бельский. Прошу прощения за поздний звонок, но вскрылись обстоятельства по вашему запросу о квартире...
Галина Петровна замерла. Её лицо, красное от гнева, начало медленно сереть, превращаясь в цвет старой, грязной бумаги.
— Какой еще запрос? — прошептала она.
— И... — голос в трубке сделал паузу, словно заряжал пистолет, — касательно кредитных обязательств гражданина Виктора... хм... вашего супруга. У меня для вас новости. Вы сидите?
— Я стою, — сказала я, чувствуя, как стены комнаты, оклеенные дорогими обоями, начинают сужаться.
Витя рванулся к телефону, но я отступила за спину дяди Коли. Тот, пьяный и грузный, сработал как баррикада.
— Говорите, — сказала я в трубку.
Голос нотариуса Бельского звучал сухо, как приговор. В тишине квартиры каждое слово падало камнем:
— По вашему запросу о проверке имущества перед разводом... В общем, Елена Сергеевна, ситуация критическая. Квартира по адресу Ленина, 45, где вы проживаете, находится в залоге у банка "Траст-Капитал".
Галина Петровна пошатнулась. Она схватилась за спинку стула, и костяшки её пальцев побелели.
— В каком залоге? — прохрипела она. — Это моя квартира! Я её приватизировала в девяносто восьмом!
Бельский услышал голос.
— Простите, кто говорит? Собственником квартиры с 14 февраля прошлого года является Виктор Анатольевич Смирнов. На основании договора дарения.
— Витя? — свекровь медленно повернула голову к сыну. Шея у неё скрипнула, как старый механизм. — Ты же сказал... Ты сказал, что мы подписываем документы на субсидию... Чтобы коммуналку меньше платить...
Витя вжался в стену. Теперь он не казался хозяином жизни. Он был похож на мокрую мышь.
— Мам, ну я хотел как лучше... Для бизнеса надо было... Я бы всё вернул!
— Продолжайте, — сказала я нотариусу, не сводя глаз с мужа.
— Кредит в размере трех миллионов рублей просрочен на полгода, — добил Бельский. — Сегодня утром банк подал иск об обращении взыскания на предмет залога. То есть на квартиру. Если до завтрашнего утра не будет внесен платеж в размере ста пятидесяти тысяч рублей для реструктуризации, квартиру выставят на торги.
Сто пятьдесят тысяч.
Я перевела взгляд на чек, который всё ещё лежал на столе возле тарелки с крабовым салатом.
Те самые сто пятьдесят тысяч.
Лариса, которая секунду назад царила за столом в своей норке, вдруг икнула. Она поняла. Даже сквозь пьяный туман до неё дошло.
— Витя... — прошептала она. — Ты что, отдал мне деньги... которые должен был банку?
— Ты же просила! — взвизгнул Витя, срываясь на фальцет. — Ты ныла: "Шубу хочу, ремонт хочу, перед подругами стыдно"! Я хотел сестре помочь! Я думал, я перекручусь, займу...
— Займешь?! — Галина Петровна взревела раненым зверем.
Она схватила со стола тарелку с заливным — тяжелую, хрустальную — и с размаху швырнула её в любимого сына.
Звон разбитого стекла смешался с воплем Вити. Осколки и дрожащее мясо разлетелись по его рубашке.
— Ты пропил мать?! — орала свекровь, надвигаясь на него. — Ты украл у меня квартиру?! Я тебя растила, я тебе всё отдавала! А ты этой... — она ткнула пальцем в Ларису, — на шубы спустил?!
— Мама, не трогай его! — визжала Лариса, пытаясь закрыть брата собой (или свою шубу, я так и не поняла). — Это всё она виновата! — её палец уперся в меня. — Это Ленка его довела! Денег мало просила, вот он и крутился!
— Пошли вон! — Галина Петровна, красная, страшная, с перекошенным ртом, схватила Ларису за воротник той самой "итальянской" норки. — Вон из моего дома! Хотя нет... Это уже не мой дом... Это банк...
Она вдруг осела на пол. Просто рухнула, как мешок с картошкой. Гости повскакивали с мест. Кто-то вызывал скорую, кто-то пытался налить ей воды.
Хаос. Крик. Запах валерьянки и перегара.
Я стояла посреди этого бедлама и чувствовала... ничего.
Пустоту.
Ни жалости. Ни злорадства. Только четкое понимание: мне здесь больше нет места. Этот "Титаник" тонул, и крысы уже грызли друг другу глотки.
— Артем, — позвала я сына. Он сидел под столом, закрыв уши руками. Глаза у него были огромные, сухие.
— Мама, они перестали кричать?
— Пойдем, сынок. Мы уходим.
— Сейчас? Но я не доел торт...
— Мы купим торт. Другой. Вкусный. Иди одевайся. Быстро.
Я пошла в спальню. Достала из шкафа спортивную сумку. Руки не дрожали. Я действовала как робот: документы (паспорта, свидетельство о рождении, документы на мою машину — слава богу, оформленную на отца), смена белья, теплые кофты.
Витя влетел в комнату, когда я застегивала молнию. На щеке у него был порез от стекла, рубашка в пятнах жира.
— Ты куда? — он схватил сумку. — Ты не можешь уйти! У мамы приступ! Ты должна помочь! Ты же медик!
— Я фармацевт, Витя. Я таблетки продаю. Таблетку от жадности и глупости еще не придумали.
— Ленка, не дури! — он упал на колени, цепляясь за мои ноги. Те самые, в старых туфлях. — У меня долги! Коллекторы звонили! Если ты уйдешь, они меня убьют! Давай продадим твою машину? Папа твой еще купит! Ну Лен!
Я посмотрела на него сверху вниз. На этого мужчину, с которым прожила семь лет. Которому штопала носки и варила супы. Ради которого терпела унижения его матери.
— Моя машина куплена моим отцом. И она останется у меня. А ты... — я выдернула ногу из его хватки. — Ты же мужчина, Витя. "Кровь не водица". Вот и проси у сестры. Пусть шубу продаст.
— Тварь! — заорал он мне в спину. — Пустоцвет! Кому ты нужна с прицепом! Приползешь еще!
Я не обернулась.
В коридоре было людно. Врачи скорой откачивали Галину Петровну. Лариса рыдала в углу, прижимая к себе шубу, на которой (о ужас!) расплывалось пятно от пролитого вина.
Я одела Артема. Натянула свои рваные сапоги. Молния снова разошлась, но мне было плевать. Хоть босиком по снегу — лишь бы подальше отсюда.
— Лена... — Галина Петровна открыла глаза. Она лежала на носилках. — Лена, скажи им... Скажи, что это ошибка...
Я посмотрела на неё. На женщину, которая называла меня нищенкой и пустоцветом.
— Поправляйтесь, Галина Петровна, — сказала я.
И закрыла за собой дверь.
Три месяца спустя.
Я сидела на кухне съемной однушки. Окна выходили на шумный проспект, и даже стеклопакеты не спасали от гула машин. Квартира была "бабушкина" — с ковром на стене и старым сервантом, но здесь было чисто. И, главное, тихо.
На столе лежал конверт из суда.
Развод нас развели быстро. Делить было нечего, кроме долгов. Витя пытался повесить на меня половину своего кредита, доказывая, что деньги пошли на "нужды семьи". Но чек перевода Ларисе (спасибо моей привычке фотографировать документы!) и показания нотариуса спасли меня. Судья, пожилая женщина с усталыми глазами, посмотрела на Витю с таким презрением, что мне даже стало неловко.
Алименты он не платит. Официально он безработный, а приставы пока не могут найти его "черные" доходы.
Галину Петровну выписали из больницы через неделю после того ужина. Инсульта не было, был гипертонический криз. Квартиру банк забрал. Сейчас они все — Галина Петровна, Витя и его долги — живут у Ларисы. В двушке. Пять человек и собака.
Говорят, Лариса продала шубу. Но денег хватило только на проценты.
Я сделала глоток чая. Дешевого, в пакетиках.
Легко ли мне?
Нет.
Вчера Артем спросил, почему папа не звонит. Я не знала, что ответить. Сказала, что папа заболел. Врать сыну — самое страшное.
Денег катастрофически не хватает. Зарплата в аптеке уходит на аренду и еду. Я устроилась на подработку — фасую лекарства на складе по выходным. Спина болит еще сильнее. Маникюра нет. Новых сапог тоже пока нет — хожу в кроссовках, благо весна ранняя.
Иногда, по вечерам, когда Артем засыпает, накатывает страх. Липкий, холодный. А вдруг я не справлюсь? А вдруг я правда "пустоцвет", который не сможет дать сыну нормальное будущее? Вдруг надо было терпеть, уговаривать, спасать?
В такие моменты я достаю телефон. Но не чтобы позвонить Вите.
Я открываю фото того вечера. Смазанный кадр: стол, салаты, чек. И вспоминаю лицо Галины Петровны, когда она поняла, что предала не я, а её "золотой мальчик".
Вчера звонила свекровь. С чужого номера.
— Лена, — голос был старым и дребезжащим. — Витя пьет. Лариса меня куском хлеба попрекает. Может, ты... У тебя же отец пробивной... Может, он поговорит с банком?
Я молчала. Слушала её дыхание. В нём не было раскаяния. Только страх за собственную шкуру.
— Галина Петровна, — сказала я твердо. — У меня нет мужа. И нет свекрови. У меня есть сын и работа. Больше я вам ничем помочь не могу.
И нажала "Заблокировать".
Я подошла к окну. Внизу, в свете фонарей, спешили люди. Где-то там, среди тысяч огней, была моя новая жизнь. Не сказочная. Не богатая. Трудная.
Но моя.
Артем завозился в кровати.
— Мам? Ты тут?
— Тут, родной.
— А мы завтра купим мороженое?
Я улыбнулась. В кошельке оставалось пятьсот рублей до аванса.
— Купим, — сказала я. — Обязательно купим.
Я выключила свет на кухне. Темнота больше не пугала. Потому что в этой темноте меня никто не ждал с упреками.
Тишина. Господи, какая же это роскошь — тишина.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
