— Ксения! долго ещё ждать, накрывай на стол, а то я голодный как собака!
Глеб громыхнул дверью, сбросил тяжёлые ботинки прямо на коврик у порога — пара левая, пара правая, как всегда вразнобой. Воздух в прихожей наполнился запахом осенней сырости и усталости. Он прошёл в ванную, и за дверью послышался шум воды, звяканье мыльницы о край раковины, знакомые звуки вечера, которые Ксюша слышала уже семь лет подряд.
Она тем временем достала из духовки курицу с картошкой — ароматная, румяная, с хрустящей корочкой, как он любил. Разложила по тарелкам, добавила свежий огурец из магазина и кусочек чёрного хлеба. Обычный вечер, обычный ужин — но где-то в глубине души, в том тихом уголке, где живёт женская интуиция, шевельнулось тревожное предчувствие: сегодняшний разговор будет не таким, как все предыдущие. Сегодня что-то сломается или, может быть, соберётся заново.
Глеб вытер лицо полотенцем, заглянул в детскую. Варя уже спала, раскинув руки поверх одеяла, как маленькая звёздочка. Её щёчки пылали румянцем после дневных игр в садике, а на подушке растрепалась светлая косичка, которую Ксюша заплела утром с таким трудом. Он наклонился, поцеловал дочку в макушку — нежно, почти невесомо, чтобы не разбудить, — и вернулся на кухню, где на столе дымилась тарелка.
— О, завтра последний день за коммуналку платить, — он сел, достал телефон, провёл пальцем по экрану. — Погоди, гляну, сколько там накапало за месяц.
Ксюша поставила перед ним тарелку, села напротив. Глеб ткнул в банковское приложение, пролистал экран — и замер. Вилка звякнула о фарфор.
— Я не понял. Почему на счету опять ноль?
Ксюша отвела взгляд, уставилась на узор на скатерти — выцветшие цветочки, купленные ещё на распродаже в «Леруа Мерлен» три года назад, когда они заселялись в эту квартиру с ипотекой на двадцать лет.
— Зай, тут такое дело...
— Какое дело? Я позавчера аванс получил. Тридцать тысяч. Где они?
— Маме срочно нужно было лекарство, ты же знаешь, у неё суставы распухли, давление скачет как сумасшедшее. А у Полины просрочка по оплате за общагу — её выселить грозились к концу недели.
— Сколько?
— Что?
— Сколько ты перевела? — голос стал глуше, опаснее, как натянутая струна перед обрывом.
— Пятнадцать маме. Восемь Полине.
— А остальное?
— На продукты. Я же тебе каждый день готовлю, Глеб. Там три тысячи осталось. Честно.
Он откинулся на спинку стула, потёр переносицу, будто пытаясь стереть нарастающую усталость или, может быть, слёзы разочарования.
— Три тысячи. Из тридцати — три. И двадцать три — твоим родственникам. Ксюш, у нас тоже сроки. Ипотека через три дня. Кредит за машину — на следующей неделе. Я хотел в этом месяце хоть что-то отложить на отпуск с Варей — а там ноль. Опять этот проклятый ноль.
— Ну не ноль же, три тысячи есть, — она попыталась улыбнуться, но губы предательски дрогнули.
— Это равносильно нулю, Ксюш. У нас ипотека, кредит за машину, коммуналка завтра. А на счету — три тысячи. Этого хватит разве что на хлеб и молоко до зарплаты.
— Глеб, они одни. Полинка студентка, ей девятнадцать лет, она сама пытается подработать репетиторством, но денег не хватает. Мама на пенсии копеечной, еле сводит концы с концами. Кто им поможет, если не я?
— А нам кто поможет? — он повысил голос и тут же осёкся, покосившись на дверь детской. Продолжил тише, но жёстче, как лезвие, спрятанное в бархат: — Мы — не семья? Варька — не семья? Или только твои родственники считаются настоящими?
— Это нечестно.
— Нечестно? — Глеб горько усмехнулся. — Нечестно — это когда я пашу с восьми утра до семи вечера, возвращаюсь домой с ногами ватными, а деньги уже ушли. Без спроса. Без обсуждения. Как будто я не имею права голоса в собственной семье.
— Им просто срочно нужно было! Что я должна была сделать — забить на родную мать? Бросить сестру, чтобы её на улицу выкинули за неуплату?
— Я это уже слышал, Ксюш. У тебя всегда находятся оправдания. То курсы твои по наращиванию ресниц — деньги спускала, толку ноль. То курсы маникюра — аллергия на материалы. То шугаринг — бросила на полпути. То мама срочно, то Полина срочно. Всегда что-то срочное, всегда чужая жизнь важнее нашей.
— Я пыталась заработать! Для этого нужно было пройти курсы! И вообще, причём тут это? Будешь теперь каждую копейку вспоминать?
— Буду. Потому что эти копейки — мои. Я их зарабатываю потом и кровью, а ты их раздаёшь направо и налево, как будто это конфетти на свадьбе.
Ксюша сжала край стола так, что костяшки пальцев побелели. Курсы были больной темой — открытой раной, которую он умел найти безошибочно. Она правда пыталась — хотела зарабатывать, не зависеть, не сидеть дома на его шее, как он иногда намекал. Но с ресницами не пошло — клиентки жаловались на раздражение, на материалы для ногтей началась аллергия, последние курсы по шугарингу она так и не закончила из-за Вари, которая тогда болела ветрянкой. Каждый раз что-то срывалось, и каждый раз Глеб смотрел на неё с той самой усталой усмешкой: «Опять не получилось?»
— Это другое. Я пыталась...
— Пыталась. А результат — ноль. И теперь ты сидишь дома, Варька в садике до пяти вечера, а ты — что? Сериалы смотришь и переводы для какого-то сайта делаешь за копейки?
— Я по дому...
— По дому! — он хлопнул ладонью по столу, и тарелка подпрыгнула. — Ксюш, очнись. Варьке четыре года. Она в саду до пяти. У тебя весь день свободный, как у птицы в небе. Другие жёны давно работают, строят карьеру, а ты — «помогаешь». Моими деньгами. Моими!
— Если хочешь — сам сядь с ребёнком на полдня. А я пойду работать и буду помогать из своих.
— Не передёргивай.
— А что я передёргиваю? Ты же сам сказал — помогай из своих. Вот и будут свои.
Глеб потёр лицо ладонями, будто пытаясь стереть последние семь лет одним движением.
— Знаешь что? Если ты не прекратишь — я сделаю раздельный бюджет. Моё — отдельно, твоё — отдельно. И помогай кому хочешь. Но не трать мои деньги без моего ведома.
— Ты серьёзно сейчас? Копейки считать будешь? Каждый перевод проверять, как бухгалтер?
— Буду. Потому что по-другому до тебя не доходит. Ты не понимаешь, что такое ответственность за семью.
Ксюша почувствовала, как внутри поднимается волна — горячая, злая, обжигающая изнутри.
— До меня не доходит? А когда твоя мама болела — ты ей сколько возил? Сиделка круглосуточная, лекарства дорогущие, процедуры в платной клинике — всё из общего шло. И я ни слова не сказала. Ни разу. Молчала, помогала, возила её на приёмы.
Глеб побледнел.
— Не трогай мою мать.
— Почему? Почему твоей маме можно было помогать, а моей — нельзя? В чём разница? Она тоже человек, она тоже болеет!
— Потому что моя мать болела! Серьёзно болела, Ксюш! Онкология в ремиссии — это не артрит и не гипертония. А твоя просто привыкла сидеть на шее! Твоя мать и твоя сестра — они тебя доят, как корову на ферме, а ты не видишь! Ты слепая к их манипуляциям!
Тишина. Густая, тяжёлая, как наволочка с песком. Ксюша смотрела на него, как на чужого человека, которого никогда не знала. Семь лет брака, общая дочь, тысячи ужинов за этим столом — и вот он называет её мать паразиткой.
— Знаешь что, Глеб? Уходи.
— Что?
— Уходи из дома. Мне не нужна семья, где каждый сам за себя. Где муж говорит — зарабатывай и помогай, я всё сказал. Это не брак. Это коммуналка с общей ипотекой и ребёнком на общей опеке.
— Ксюш...
— Ты назвал мою мать нахлебницей. Сестру — паразиткой, которая меня доит. Это твои слова, не мои. Запомни их.
Глеб молчал. Потом медленно встал, взял куртку с вешалки — потёртую кожанку, которую Ксюша подарила ему на день рождения пять лет назад.
— Хорошо. Тогда я подам на развод. Тратить нервы каждый месяц на одно и то же, платить за твою родню из своего кармана — я больше не готов. Хватит.
— Глеб...
Он обернулся уже в дверях, силуэт на фоне тусклого света лестничной площадки.
— Что?
Она хотела сказать: останься. Давай поговорим нормально, без криков. Не уходи так, не уходи навсегда. Но вместо этого услышала собственный голос, сухой и чужой:
— Ничего. Иди.
Дверь хлопнула. Звук эхом прокатился по всей квартире, отразился от стен и вернулся к ней холодной волной.
Ксюша стояла в коридоре и слушала наступившую тишину. Где-то в ванной капал кран — кап-кап-кап — монотонно, как метроном, отсчитывающий секунды новой жизни. В детской ровно сопела Варя, не подозревая, что её мир только что раскололся надвое. На полу у стены стояли его тапочки — серые, стоптанные, он их три года носил, и Ксюша каждый раз говорила: «Выбрось, купим новые», а он отвечал: «Да нормальные ещё, не трогай». Теперь они стояли пустые, как два вопросительных знака.
Она опустилась на пуфик в прихожей, уставилась на закрытую дверь. В голове было пусто. Ни мыслей, ни слёз — только тишина и стук собственного сердца, громкий, как барабан в пустом зале. Впервые за семь лет она выгнала его из дома. И не понимала — правильно сделала или только что разрушила всё, что у неё было. Всё, ради чего она жила последние годы.
Ксюша не сомкнула глаз. Лежала на диване в гостиной, смотрела в потолок — белый, с трещинкой в углу, которую они так и не заделали после переезда. Под утро забылась на полчаса тревожным сном, а потом из детской раздался голос Вари:
— Мама! Мама, я проснулась!
Ксюша встала, прошла в комнату дочери. Варя сидела в кроватке, тёрла глаза кулачками, зевала во весь рот.
— Мам, а где папа? Он ещё спит?
— Папа уехал на работу рано. Ещё до того, как ты проснулась.
— А почему не поцеловал меня на ночь?
— Ты крепко спала, он не хотел будить. Сказал, чтобы я передала тебе поцелуй.
Варя кивнула, приняла объяснение. В четыре года всё ещё просто — мама сказала, значит так и есть. Мир ещё не сложный, в нём нет разводов и обидных слов. Ксюша помогла ей одеться, заплела две косички (Варя сама выбрала резинки с единорогами), накормила овсяной кашей с яблоком. Отвела в сад. Всю дорогу Варя болтала про подружку Настю и нового мальчика Тёму, который дёргает девочек за волосы, но сегодня поделился с ней печеньем. Ксюша кивала, улыбалась, отвечала невпопад, а в голове крутилась только одна фраза: «Он ушёл. Он действительно ушёл».
Вернулась в пустую квартиру. Села на кухне. Тарелка Глеба так и стояла в раковине с вечера — она не притронулась к ней, будто боялась смыть последние следы его присутствия. На дне застыли крошки хлеба, на вилке засох след от куриного соуса. Она смотрела на эту тарелку и думала о том, как они выбирали этот фарфор в ИКЕА — Глеб тогда сказал: «Белый, без узоров, практичный». Она хотела с цветочками, но уступила. Как всегда уступала.
Телефон завибрировал на столе. На экране — «Мама».
— Ксюшенька, доброе утро! Ты не забыла, там через две недели мне в больницу на приём? Я только на тебя рассчитываю, пенсии моей еле-еле на продукты хватает, лекарства вообще отдельная статья расходов.
— Мам, мы с Глебом поругались.
— Что значит — поругались?
— Сильно. Из-за денег. Из-за переводов тебе и Полине. Он увидел, что на счету пусто, и взорвался.
— И что?
— Ушёл. Вчера вечером. Сказал — подаст на развод.
Пауза. Ксюша ждала слов поддержки, вопроса «как ты?», хоть чего-то тёплого, материнского.
— Ну вот, а я тебе всегда говорила — скупой он у тебя. Копеечник. Вон, у Нины Фёдоровны зять — и квартиру обставил, и на море её возил каждое лето, и никогда денег не жалел. А твой из-за каждого перевода скандал устраивает. Эгоист.
— Мам, это не совсем так...
— Что — не так? Я же вижу. Каждый раз, когда тебя прошу помочь — у тебя голос виноватый. Будто ты у него милостыню просишь, а не своими деньгами распоряжаешься. Ты же в браке, всё общее!
— Это его деньги, мам. Я не работаю. Я сижу дома.
— И что? Ты дом ведёшь, ребёнка растишь, стираешь, готовишь. Это тоже работа, тяжёлая работа! А он должен обеспечивать семью. Всю семью, а не только свою драгоценную дочь. Эгоист.
Ксюша закрыла глаза. Мать не слышала её. Не слышала никогда. С детства — только её проблемы, её болезни, её нужды. Отец ушёл, когда Ксюше было десять, и мать с тех пор превратила дочь в опору, в костыль для собственной жизни.
— Мам, мне сейчас тяжело...
— Тебе тяжело! А мне легко? Одна живу в этой холодной квартире, болячки замучили, денег вечно нет. Ты хоть иногда обо мне думай, а не только о своём Глебе и его настроениях.
— Я о тебе и думаю. Поэтому и переводила.
— Ну так и правильно, что переводила. Дети обязаны родителям помогать, это нормально, это закон Божий. Помиритесь ещё. Мужики уходят, приходят — это нормально, цикл такой. А мать у тебя одна. И я старею, Ксюшенька, старею...
Сбросила. Ксюша положила телефон на стол, долго смотрела на чёрный экран. Мать даже не спросила, как Варя. Как она сама держится. Только про деньги, про приём, про себя. Всегда только про себя.
Ближе к вечеру позвонила Полина.
— Ксюш, привет. Мама сказала, вы с Глебом поссорились. Ты как?
— Не знаю, Полин. Плохо.
— Сильно поругались?
— Он ушёл. Сказал — подаст на развод.
— Ничего себе... — Полина помолчала, и в этой паузе Ксюша услышала сочувствие, настоящее, не наигранное. — Слушай, если это из-за денег, из-за меня — ты больше не переводи. Я серьёзно. Подработку найду, официанткой куда-нибудь устроюсь. Не хочу, чтобы ты из-за меня семью разрушила.
У Ксюши защипало в глазах. Сестра — единственная, кто спросил про неё. Единственная, кто подумал не о себе.
— Полин, это не только из-за тебя. Там всё сложнее. Семь лет накапливалось.
— Всё равно. Я уже взрослая, справлюсь. А тебе сейчас о себе надо думать. И о Варьке. Она же маленькая, ей папа нужен.
После разговора Ксюша сидела на кухне и думала: почему девятнадцатилетняя сестра понимает больше, чем родная мать? Почему в девятнадцать лет Полина уже умеет ставить себя на место другого, а мать в шестьдесят пяти так и не научилась?
Глеб в это время сидел у Лёхи на кухне. Пиво выдохлось, сигареты кончились, пепельница была полна окурков. Он не брился со вчерашнего дня, щетина колола подбородок, рубашка мятая, с заломами от сидения в кресле. За окном темнело, улица оживала огнями фонарей и фар проезжающих машин.
— Она меня выгнала, Лёх. Понимаешь? Я ей про бюджет, про планы на отпуск с Варей — а она мне: уходи. Просто так, без разговоров.
— Ну ты ей тоже сказал, что её мать на шее сидит. Мог бы помягче, брат. Слова — они как гвозди в стену: вытащишь — дырка останется.
— А как? Я пять лет терплю! Каждый месяц одно и то же — то маме на лекарства, то сестре на учёбу, то курсы какие-то. Я уже забыл, когда последний раз что-то откладывал на что-то важное для нас. Для нашей семьи.
— Пять лет терпишь, — Лёха отхлебнул пива из бутылки. — А говорил ей нормально? Не когда уже бесишься после работы, а заранее? Спокойно, по-человечески, за чашкой чая?
Глеб молчал, уставился в окно.
— Вот именно. Копил, молчал, а потом взорвался и наговорил лишнего. Я тебя знаю с армии — ты всегда так. Ещё с родителями так же было: молчал, молчал, а потом хлопнул дверью и ушёл из дома на неделю.
— Не надо про родителей.
— Надо. Ты с матерью до последнего не разговаривал нормально. А потом жалел, когда её не стало. Не повторяй ту же ошибку с Ксюшей.
Глеб поставил бутылку на стол с глухим стуком, уставился в окно. За окном темнело окончательно, загорались фонари. Лёха был прав. Он всегда копил обиды, как сбережения в банке, а потом снимал всё разом — и оставался ни с чем. И с матерью так было — недоговорённое, невысказанное осталось навсегда, как заноза в сердце.
— И что мне теперь делать?
— Не знаю, брат. Но если хочешь сохранить семью — начни с того, чтобы поговорить. Не орать, не обвинять. Просто поговорить. Как два взрослых человека.
Ночью Ксюша лежала в темноте и слушала тишину. Потом взяла телефон, открыла чат с Глебом. Долго смотрела на пустое поле ввода. Набрала:
«Как ты?»
Удалила. Набрала снова:
«Варя спрашивала про тебя»
Удалила. Набрала в третий раз:
«Как ты?»
Отправила. Сообщение ушло. Через минуту появилась галочка — прочитано.
Она ждала. Минута. Три. Десять. Экран оставался пустым, тёмным, как её душа.
Ксюша положила телефон на тумбочку экраном вниз. В груди было тяжело и холодно, как будто там лежал ледяной камень. Он прочитал и не ответил. Значит, не готов. Или не хочет. Или уже с кем-то другой, кто не раздаёт его деньги направо и налево.
Она отвернулась к стене и долго лежала без сна, слушая, как за окном шумят машины и где-то далеко лает собака. Думала о том, как они познакомились семь лет назад на корпоративе у общих друзей — он был таким уверенным, с улыбкой до ушей, а она тогда только разошлась с первым парнем и не верила в любовь. Думала о свадьбе — скромной, в загсе, без шика, но счастливой. Думала о беременности, о родах, о первых днях с Варей, когда они ночами менялись у кроватки, спасая друг друга от усталости. Всё это было настоящим. Или только ей так казалось?
Прошла неделя. Ксюша научилась врать Варе про папу — уехал в командировку, скоро вернётся. Дочка верила, рисовала ему рисунки фломастерами, складывала стопкой на тумбочке. «Это папе, когда приедет». На одном рисунке была их троица — мама, папа и Варя — держась за руки под радугой. Ксюша смотрела на этот рисунок и плакала в ванной, чтобы дочь не видела.
В субботу днём раздался звонок в дверь. Ксюша открыла — на пороге стояла Нелли Васильевна с пакетом яблок и вязаной сумкой через плечо.
— Мам? Ты чего не предупредила?
— Да я в центре была, там праздник, день города. Концерт бесплатный, представляешь? Пенсионерам вход свободный. Ну и думаю — заеду к тебе, раз рядом. Соскучилась.
Она прошла в квартиру, огляделась с привычным критическим взглядом.
— Ну что, Глеб так и не вернулся?
— Нет.
— Ну и ладно. Сам приползёт ещё, вот увидишь. Мужики без женщин не живут.
Мать прошла на кухню, села за стол. Ксюша поставила чайник, достала чашки. Руки чуть дрожали — она знала, к чему ведёт каждый визит матери.
— Дочка, я чего зашла-то, — Нелли Васильевна отодвинула чашку. — Ты не забыла? Через неделю мне к врачу, на обследование. Я же на тебя рассчитываю. Там и за приём заплатить, и за анализы, и за направления. Тысяч пятнадцать набежит.
— Мам, я сейчас не могу.
— Как это — не можешь?
— У меня денег нет. Глеб ушёл, я же говорила. Я одна с ребёнком.
— Ну так помирись! Позвони ему, извинись. Мужики любят, когда перед ними прогибаются. Скажи, что больше не будешь переводить без спроса.
— Я не буду прогибаться.
— Ой, какие мы гордые! — мать всплеснула руками. — Гордость твоя тебя и погубит. Я вон отца терпела двадцать лет, молчала, прощала измены — и ничего, жили как-то. Пока он сам не сбежал.
Ксюша поставила чашку на стол с лёгким стуком. Внутри что-то дрогнуло, сдвинулось — как тектоническая плита после землетрясения.
— И что хорошего, мам? Он ушёл к другой, когда мне было десять. Ты его терпела, молчала, прощала — а он всё равно ушёл. Тебе эти годы молчания помогли? Ты счастлива сейчас?
Нелли Васильевна замерла с открытым ртом.
— Ты как со мной разговариваешь? Я тебе жизнь дала!
— Нормально разговариваю. Впервые за тридцать лет — нормально. Без вины, без страха, без ощущения, что я должна тебе за то, что ты меня родила.
— Вот значит как! Муж бросил — и сразу мать виновата? Неблагодарная!
— Никто тебя не обвиняет. Но я больше не буду жить так, как ты жила. Терпеть, молчать, а потом плакать в подушку. Хватит. Я не хочу, чтобы Варя выросла такой же, как я — с комплексом вины перед всеми на свете.
Мать встала, схватила сумку.
— Ну и живи как знаешь! Только потом не приходи жаловаться, когда он тебя бросит окончательно!
Дверь хлопнула. Ксюша осталась на кухне одна. Руки тряслись, но внутри было странно легко. Будто сняли груз, который она несла с детства — груз чужих ожиданий, чужой жизни, чужой боли. Впервые за тридцать два года она сказала матери «нет». И мир не рухнул.
На следующий день она отвезла Варю в сад и поехала в торговый центр. Заходила в каждый магазин, оставляла анкеты. «Опыт работы?» — «До декрета бухгалтером, но давно, четыре года назад». — «Позвоним». Продавец в «Спортмастере» посмотрела на неё с сочувствием: «У нас только на полставки, зарплата маленькая». В «Золотом яблоке» сказали: «Нужен опыт в косметике». В «Магните» девушка-администратор взяла анкету, посмотрела на Ксюшу внимательно: «Вы уверены, что готовы к работе кассиром? График тяжёлый — два дня через два».
— Готова. Мне нужно работать.
Через пять дней раздался звонок.
— Ксения Сергеевна? Это из «Магнита» на Ленинском. Вы анкету оставляли. Кассир, график два через два, смены по двенадцать часов. Выйдете в понедельник на обучение?
— Да. Выйду.
Первая работа за четыре года. Свои деньги. Свой выбор. Своя жизнь.
В тот же вечер в дверь позвонили. Ксюша открыла — на пороге стоял Игорь, брат Глеба, с уставшим лицом и дорожной сумкой в руке.
— О, Ксюш, привет! Я только с вахты вернулся, звоню Глебу — трубку не берёт неделю. Мне дрель нужна, дома ремонт затеял — кухню переделываю к приезду жены с дочкой. Он же говорил, у вас хорошая, профессиональная лежит.
— Привет, Игорь. Заходи.
Он вошёл, огляделся. Квартира была прибрана, но чувствовалась пустота — отсутствие мужского присутствия, запаха его одеколона, разбросанных носков под диваном.
— А Глеб где? На работе ещё?
— Он сейчас здесь не живёт.
Игорь замер, сумка съехала с плеча.
— В смысле — не живёт?
— Мы поругались. Он ушёл. Уже полторы недели.
— Ничего себе... — он потёр затылок. — Я не знал. Он мне ничего не говорил, только сказал, что всё нормально.
Ксюша достала дрель с балкона, протянула ему. Игорь взял, но не уходил. Смотрел на неё — на тёмные круги под глазами, на осунувшееся лицо, на слишком широкую футболку, которая раньше была Глеба.
— Слушай, я не лезу в ваши дела... но ты как-то неважно выглядишь. Похудела?
— Нормально. Справляюсь.
— А Варька?
— В садике. Думает, папа в командировке. Рисует ему картинки каждый день.
Игорь помолчал, покрутил дрель в руках.
— Он у Лёхи живёт, да?
— Наверное. Не знаю. Не спрашивала.
— Ладно, я поеду. Береги себя, Ксюш. И Варю береги. Она без отца скучает, я вижу по глазам, когда в гости приходим.
Он вышел. Ксюша закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Значит, Глеб даже брату не рассказал правду. Молчит, как всегда. Копит в себе, как котёл под давлением.
Вечером Игорь заехал к Лёхе. Глеб сидел на кухне, смотрел в окно на чёрный двор.
— Я у Ксюши был, — сказал Игорь с порога. — Дрель забирал.
Глеб повернулся. Лицо осунувшееся, глаза красные.
— И как там?
— Плохо. Она одна с Варькой, еле держится. Похудела, под глазами синяки, в футболке твоей ходит — видимо, не может расстаться. Говорит, на работу устроилась — в магазин какой-то, рядом с домом. Кассиром.
— На работу?
— Да. Двенадцатичасовые смены, два через два. Ты чего мне не сказал, что вы разбежались? Я думал, вы поругались и помирились.
Глеб молчал, сжимал кулаки.
— Слушай, брат, я не лезу. Но она там реально еле тянет. И Варя без отца... Ты уверен, что этого хотел? Чтобы дочь росла без папы?
Глеб долго смотрел в окно. Потом встал, взял куртку.
— Ты куда?
— Домой.
— Ксюше? После всего?
— После всего. Потому что я понял кое-что. Что молчание убивает быстрее криков. Что я наговорил лишнего. И что без них я — никто.
Через полчаса он стоял у знакомой двери. Достал ключи, повертел в руках — и убрал обратно в карман. Позвонил.
Ксюша открыла. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга — он с усталостью в глазах, она с настороженностью и надеждой, которую пыталась спрятать.
— Можно войти?
— Заходи.
Он прошёл на кухню. Сел за стол. Ксюша осталась стоять в дверях, скрестив руки на груди — защитная поза, барьер между ними. Долго молчали. За окном шумел дождь.
— Я тебе писала, — сказала она наконец. — Почему не отвечал?
— Был зол. Не хотелось ничего — ни говорить, ни писать. Боялся, что опять наговорю лишнего. Что сломаю окончательно.
— И что изменилось?
— Игорь заезжал. Рассказал, как ты тут. Как Варя рисует мне картинки. Как ты устроилась на работу кассиром. Я понял — я был эгоистом. Думал только о своих чувствах, а не о том, как вам без меня.
Ксюша отвернулась к окну, где стекали капли дождя.
— Понятно. То есть сам бы не пришёл.
— Пришёл бы. Просто... не знал, с чего начать. Как попросить прощения за те слова про твою маму. Они были подлыми. Она не нахлебница. Просто больная женщина.
Он потёр лицо ладонями, помолчал.
— Ксюш, я сейчас пришёл не ругаться. Давай просто как взрослые люди расставим все точки над «и». Без криков, без обвинений. Честно.
Ксюша помолчала. Потом села напротив. Развернула чашку, налила ему чай — как раньше, с двумя ложками сахара.
— Давай.
— Я не хочу, чтобы мы жили как соседи. Но и как раньше — тоже не хочу. Когда я молчу, коплю обиды, а потом взрываюсь. Это убивает любовь. Я это понял.
— А я? Что я должна изменить?
Он посмотрел ей в глаза — прямо, без уклонений.
— Ксюш, я не против помогать твоей маме и Полине. Но это должно быть наше решение. Общее. А не так, что я открываю приложение — а там ноль, и я узнаю о твоих «сюрпризах» по факту. Доверие строится на прозрачности.
Ксюша опустила глаза.
— Я поняла это. За эти дни много чего поняла. Как без тебя тяжело. Как я одна со всем не справляюсь. Как Варя скучает по папе. Как я скучаю по тебе.
— Я тоже... не справлялся. Сидел у Лёхи и думал только о вас. О том, как Варя улыбается, когда я прихожу. О том, как ты готовишь курицу с картошкой. О том, как мы вместе выбирали эту квартиру.
— Я устроилась на работу, — сказала она тихо. — Кассиром, в «Магнит» рядом с домом. Теперь у меня будут свои деньги. Я смогу помогать маме из своих, а не из твоих. И нам будет легче — у нас появится второй доход.
Глеб посмотрел на неё — и впервые за весь разговор его лицо смягчилось, в глазах мелькнула надежда.
— Я рад. Правда рад, что ты это сделала. Не потому что теперь больше денег, а потому что ты нашла в себе силы выйти из зоны комфорта. Это круто, Ксюш.
— Я не хочу больше так, Глеб. Чтобы ты молчал, копил, а потом взрывался. И я не хочу прятаться, переводить за твоей спиной. Хочу, чтобы мы были командой. Как раньше, когда Варя родилась.
— Значит, договорились, — он протянул руку через стол, накрыл её ладонь. Тепло его пальцев разлилось по её коже, как солнечный свет после долгой зимы. — Мы должны жить ради нашей семьи. Ради Вари. Не ради твоей мамы, не ради моих амбиций. Ради нас троих. Это — главное. И я готов учиться договариваться. Каждый день.
Ксюша почувствовала, как в горле встаёт ком — горячий, сладкий, освобождающий.
— Я уже думала, мы больше не помиримся. Что ты забыл о нас. Что нашёл кого-то другую.
— Не забыл. Ни на один день. Даже когда злился — думал только о вас.
В этот момент в прихожей хлопнула дверь — Ксюша не закрыла на замок, когда впустила Глеба. Соседка тётя Люда привела Варю из сада. Ксюша попросила её забрать дочку, когда поняла, что не успевает из-за собеседования.
— Мама, я пришла! — Варя вбежала в коридор, скидывая ботинки. — А тётя Люда мне конфету дала!
Она заглянула на кухню — и замерла. Глаза расширились, рот приоткрылся.
— Папа?
— Привет, зайка.
Варя стояла секунду, будто не верила своим глазам, будто боялась, что он исчезнет, если она пошевелится. Потом бросилась к нему, обхватила за шею маленькими ручонками. Глеб подхватил её на руки, прижал к себе так крепко, что ребёнок ахнула от неожиданности, но тут же засмеялась.
— Ты вернулся из командировки?
— Вернулся, зайка. Насовсем. Больше никуда не уеду.
Ксюша смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то отпускает — медленно, осторожно, но отпускает. Тётя Люда тихо прикрыла дверь, ушла к себе, давая им время на воссоединение.
Вечером они сидели втроём на кухне. Варя рисовала, высунув язык от старания — на листе была их семья под большим солнцем. Глеб пил чай, смотрел на дочь с такой нежностью, что Ксюше захотелось плакать. Она мыла посуду — его тарелку, которую берегла неделю, теперь она наконец отправилась в раковину.
Телефон на столе завибрировал. На экране высветилось: «Мама».
Ксюша вытерла руки полотенцем, посмотрела на экран. Потом спокойно нажала «отклонить» и вернулась к раковине.
Глеб ничего не сказал. Просто встал, подошёл, налил ей чаю в чистую чашку и поставил рядом. Добавил ложку мёда — она любила с мёдом, а он всегда забывал.
Маленький жест. Но в нём было всё — уважение, поддержка, любовь, готовность учиться заново.
Ксюша смотрела на мужа и дочь — Варя показывала папе свой рисунок, он серьёзно кивал, будто это была картина в музее, а не каракули ребёнка. Ещё неделю назад казалось — всё рухнуло навсегда. А оказалось — рухнуло только то, что и должно было рухнуть. Старые обиды, чужие ожидания, привычка жертвовать собой ради тех, кто этого даже не ценил, страх сказать «нет» матери. Осталось только настоящее. Только они втроём. И это было больше, чем достаточно. Это было всё.
За окном лил дождь, но в квартире было тепло. И впервые за долгое время Ксюша поверила — у них всё будет хорошо. Не потому что проблемы исчезли, а потому что они научились проходить через них вместе. Как команда. Как семья.