Лариса сидела на корточках посреди коридора и собирала осколки разбитого зеркала трясущимися руками. Третьи сутки без сна давали о себе знать — перед глазами всё плыло, а пальцы слушались плохо, то и дело натыкаясь на острые края. Из комнаты доносился тяжелый топот и скрежет — мать двигала шкаф, пытаясь, судя по всему, отодвинуть его от стены, хотя она двигала этот шкаф всего два часа назад, а до этого ровно в три ночи, когда Лариса наконец провалилась в сон и была разбужена грохотом упавшей этажерки.
— Мама! — крикнула Лариса, надеясь, что голос прозвучит спокойно. — Прекрати шкаф двигать, поспи немного!
В ответ из комнаты вылетела подушка, а следом — матерная ругань, такая забористая, что грузчики в порту могли завидовать.
— Сама спи! — орала Таисия Петровна. — Ты меня заперла, гадина! Я милицию вызову! Я здесь хозяйка, поняла?
Лариса зажмурилась, вдохнула поглубже и продолжила собирать осколки. Она знала этот сценарий наизусть. Сейчас мать наорется, устанет, сядет на кровать и начнет плакать, жаловаться, что ее никто не любит, что дочь — изверг, держит родную мать в тюрьме. Потом она снова встанет и пойдет шарить по углам в поисках чего-то неведомого, обязательно уронит табуретку, опрокинет горшок с цветком или, если повезет, просто описается посреди прихожей, делая вид, что это не она, а кошка.
Зеркало было уже третьим по счету. До этого мать расколотила сервиз, который Лариса покупала десять лет назад, и телевизор. Пожилая женщина просто скинула его с тумбочки ногой, потому что «он на меня смотрел и подмигивал, гад».
Утром пришла соседка тетя Зина, сунула нос в приоткрытую дверь, увидела Ларису с веником и покрутила пальцем у виска.
— Че, опять буйствует? — спросила она шепотом, хотя Таисия Петровна как раз затихла и, кажется, задремала среди разбросанных вещей.
— А ты как думаешь? — огрызнулась Лариса, не поднимая головы.
— Ты бы, Ларка, вызвала кого. Так же нельзя. Вон, у Светки с соседнего дома мать такая же была, так они её в психушку сдали, и всё, порядок. Там и успокоительное колют, и следят.
— Иди ты со своими советами, теть Зин, — Лариса выпрямилась и посмотрела на соседку красными глазами. — Я мать в дурку сдавать не буду. Как нибудь справлюсь.
— Ну-ну, — хмыкнула та и ушла, громыхая по ступенькам.
А через час, когда Лариса пыталась напоить мать чаем, та схватила кружку и запустила ей в голову. Лариса еле увернулась — кипяток разлился по стене, обдав руки горячими брызгами. Она закричала, не сдерживаясь больше, замахнулась на мать, но в последний момент опустила руку, уперлась лбом в дверной косяк и завыла.
— Ты чего, доча? — Таисия Петровна смотрела на нее ясными, абсолютно чистыми глазами. — Устала, поди? Иди поспи.
Это было хуже всего. Эти мгновения просветления, когда мать становилась прежней — ласковой, заботливой, разумной, длились недолго, иногда минут десять, иногда полчаса, но за это время Лариса успевала надышаться надеждой, а потом всё рушилось снова.
Следующей ночью грохот повторился. Таисия Петровна умудрилась открыть балкон и теперь стояла на пороге, в одной ночнушке, на декабрьском морозе, и смотрела вниз, перегнувшись через перила.
— Мама! — Лариса выскочила в чем была, схватила мать за руку, втащила обратно. — Ты что делаешь, очумела совсем?!
— Птичек хотела посмотреть, — пожала плечами та и пошла в комнату, как ни в чем не бывало. — Чего орешь, как резаная?
Лариса закрыла балкон, заперла его на ключ, ключ спрятала в комод. Состояние было близко к истерике, а в голове билась одна мысль: «Еще один такой раз, и я сама прыгну. Или её придушу».
Наутро она позвонила брату, который жил в другом городе и появлялся раз в год на день рождения матери, отделываясь конвертиками с деньгами и коробкой конфет. Трубку долго не брали, потом сонный голос снохи буркнул: «Чего надо?»
— Мишку дай, — коротко сказала Лариса.
Михаил, брат, отозвался недовольно:
— Ларка, ты че звонишь в такую рань? У нас тут выходной, между прочим.
— Мать на балкон выходила в одной рубашке. Стояла, свесившись вниз. Я её еле затащила.
Миша кашлянул и спросил:
— Ну и че ты хочешь?
— Я хочу её в больницу положить, в психиатрическую.
— Ты одурела? — голос брата мгновенно стал злым. — Мать в дурку? Да как у тебя язык повернулся, а? Она ж нас вырастила, а ты её в психушку?
— А ты приезжай и забирай к себе! — заорала Лариса в трубку. — Забирай, Миша, я посмотрю, как ты запоешь, когда она тебе ночью в тапки нассать решит или окно расколотит! Ты же приезжаешь раз в год с коробкой конфет, а я тут каждый день!
— У меня двое детей, квартира маленькая, куда я её возьму? — забубнил брат. — Ты у нас баба, ты должна ухаживать. А мы поможем, деньгами там...
— Да пропади ты пропадом со своими деньгами! — Лариса швырнула трубку.
Она продержалась еще две недели. Две недели ужаса, когда мать перестала спать совсем. Они бродили по квартире ночами как два призрака — одна с безумными глазами, другая с трясущимися руками и вечной чашкой кофе, чтобы не вырубиться прямо стоя. Таисия Петровна разрисовала стены в коридоре фекалиями, объясняя это тем, что «так красиво». Потом она вылила суп в аквариум с рыбками, потому что «рыбки голодные». Рыбки, конечно, всплыли брюхом кверху. Лариса смотрела на них и думала: «Я следующая».
После аквариума она вызвала скорую психиатрическую бригаду. Ждала их два часа, не сводя глаз с матери, которая сидела на удивление смирно и смотрела телевизор, переключая каналы и комментируя каждого ведущего нецензурной бранью.
Когда приехали врачи — двое молодых санитаров и немолодая женщина-психиатр с седыми волосами, — Таисия Петровна встретила их в дверях с крестом в руках и грозным взглядом.
— Изыдите, бесы! — заорала она, размахивая иконкой. — Чур меня, чур!
— Бабушка, успокойтесь, мы просто посмотрим на вас, — мягко начала психиатр, но мать плюнула ей под ноги и попыталась ударить санитара крестом по голове.
— Мама, это врачи, — Лариса стояла в стороне, вжавшись в стену. — Они помогут.
— Предательница! — Таисия Петровна повернулась к дочери, и в глазах её была такая ненависть, что Лариса попятилась. — Иуда! Чтоб ты сдохла, гнида! Чтоб твои дети тебя так же!
Дальше была борьба. Санитары, кряхтя, скрутили мать, упаковали в смирительную рубашку, пока психиатр заполняла бумаги. Лариса стояла и смотрела, как её мать, которая когда-то учила её читать и водила в парк кататься на каруселях, бьется в руках чужих мужиков и матерится так, что уши вянут.
— Подпишите здесь, — сунули ей ручку.
Она подписала, даже не глядя.
Мать увезли. В квартире стало страшно тихо. Лариса прошлась по комнатам, разбитым, вонючим, залитым, и вдруг поняла, что не знает, что делать с этой тишиной. Она легла на диван и проспала восемнадцать часов подряд, не просыпаясь.
Первые две недели в клинике мать буйствовала. Ей кололи успокоительные, переводили в наблюдательную палату, но потом, когда организм очистился от хронического недосыпа и страха, Таисия Петровна неожиданно успокоилась. Стала тихой, жалобной старушкой, которая на обходах жаловалась врачам на злую дочь, бросившую её в тюрьме.
— Я ж её растила, ночей не спала, — плакала она в жилетку главврачу. — А она меня сюда, как собаку. И не навещает даже. Бедная я, одинокая.
Это была ложь. Лариса навещала каждую неделю. Привозила передачи, яблоки, творожки, но мать отворачивалась к стене и молчала. Или плевала в сторону дочери, если была в силах.
Через месяц приехал брат Михаил с женой. Не одни, а притащили с собой тетку из Саратова, толстую бабу с громким голосом, и какого-то дальнего родственника, которого Лариса видела первый раз в жизни. Они заявились к Ларисе домой без звонка.
Лариса готовила ужин мужу, когда они ввалились всей толпой.
— Ну, и где она? — тетя Рита из Саратова уперла руки в боки. — Где твоя мать, я спрашиваю?
— В больнице, — спокойно ответила Лариса. — В психиатрической.
— Ты че, по-русски понимать разучилась? — заорал Миша. — Я же тебе говорил, что ни в коем случае! В дурку, значит, маму сдала? У тебя совесть есть?
— А ты её забери, — Лариса даже не повернулась. — Я тебе тоже говорила. Забери к себе.
— У меня квартира маленькая!
— А у меня большая? — Лариса резко обернулась, и в глазах у неё стояли слезы. — У меня двушка. Я три года спала с ней в одной комнате, потому что она боялась одна. Я полы мыла после того, как она на них гадила. Я не спала ночами, когда она орала и крушила всё. А ты где был? Ты присылал три тысячи в месяц и думал, что откупился?
— Не смей так с братом разговаривать! — тетя Рита шагнула вперед. — Она мать тебе, а не скотина!
— А я кто? Я не человек? — Лариса встала. — Я не выдерживала больше. А там врачи, её кормят три раза в день, и она спит ночью, потому что ей колют лекарства. А здесь она бы меня убила.
— Врачи! — фыркнул дальний родственник, которого звали дядя Коля. — Они там знаешь что делают? Превращают человека в овощ!
Миша молчал. Стоял, смотрел на сестру, и в глазах его боролись злость и стыд. Злость побеждала.
— Короче, так, — сказал он наконец. — Мы приехали мать забирать. Поняла? Пиши отказную, и забираем.
— Забирайте, — Лариса пожала плечами. — Только сюда ее больше не привозите. Сразу к себе.
— Куда, к себе? — Михаил аж задохнулся от возмущения. — Мама будет жить здесь, и точка.
— А вот и не точка! Я вам даже не открою.
Миша переглянулся с тетей Ритой, дядя Коля почесал затылок. Они явно не ожидали, что Лариса будет такой жесткой. Они думали, приедут, надавят, пристыдят, и всё решится само собой.
— Ладно, — Миша сплюнул на пол. — Мы к ней поедем. А с тобой мы поговорим потом. И не надейся, что я тебя сестрой буду называть. Нет у меня больше сестры.
— Как хочешь, — Лариса отвернулась к окну. — Дверь закройте за собой.
Они ушли, кипя возмущением, и даже с лестничной клетки слышались возмущенные голоса, обсуждающие, какая Лариса бессердечная тварь, как можно было родную мать в психушку сдать.
Лариса продолжила готовить. Посуда валилась из рук и она жутко пересолила картошку. Было ли у нее чувство вины? Да еще какое! Но вину пересиливала жалость к себе и своему мужу. Он очень терпеливый мужчина, но любому терпения рано или поздно наступает конец. И Лариса не хотела остаться одна.
Через неделю позвонили из клиники. Сказали, что мать адаптировалась, просит передачу, спрашивает, когда Лариса приедет. Лариса собрала пакет с яблоками, йогуртами и чистым бельем и поехала.
В палате пахло хлоркой. Таисия Петровна сидела на кровати, одетая в казенный халат, и смотрела в стену. Когда Лариса вошла, она медленно повернула голову. Взгляд был злобный.
— Привет, мам, — Лариса поставила пакет на тумбочку. — Я тебе яблок привезла. Йогурт вишневый, ты любишь.
Мать с прищуром смотрела на дочь, потом губы её скривились, и она прошептала:
— Убить тебя мало. Чтоб ты сдохла, сука. Чтоб знала, как мать родную в тюрьму сажать.
Лариса кивнула, развернулась и пошла к выходу.
Дома её ждало спокойствие. Спокойствие, которого не нарушали ни шаги, ни крики, ни грохот падающих вещей. Лариса прошла в комнату матери, села на её кровать, которая теперь пустовала, и вдруг поняла, что по ней скучает. Не по её безумным глазам, крикам, запаху лекарств и мочи, а по той прежней маме, которой она бывала минут десять в день.
Она легла на мамину подушку, вдохнула оставшийся запах и заплакала. Впервые за много месяцев она плакала не от усталости и отчаяния, а от горя. Настоящего, человеческого горя. Потому что мать её жива, но для неё она умерла. А родственники осуждают и никогда не поймут. Будут звонить и писать гадости в мессенджеры ещё очень долго.