Мама Ларисы, жила себе спокойно, хронических заболеваний не имела и особо дочку не беспокоила. Каждый вечер, ровно в половине девятого, когда Лариса уже кормила ужином мужа и проверяла уроки у дочери-семиклассницы, раздавался звонок.
— Лара, — звучал в трубке бодрый голос, — ну как вы там? Погода не очень, да? Дождик моросил, я даже белье не стала на балкон вешать.
Они говорили минут десять-пятнадцать. О погоде, о здоровье, о том, что соседка сверху опять затеяла ремонт и долбит с утра до ночи, о том, что внучка Катя уже совсем большая. Потом Зоя Павловна вздыхала: «Ну ладно, Лара, иди, отдыхай. Целую». Лариса на маму нарадоваться не могла, тем более, слушая рассказа коллег о старческих причудах их родителей.
В середине марта отмечали день рождения Зои Павловны, и племянник Ларисы, Сашка, студент-программист, приехал к бабушке с большим свертком.
— Бабуль, — сказал он, сияя улыбкой, — смотри, что я тебе купил. Это «Сяоми», новый, крутой. Не то, что твой кнопочный динозавр! Будешь теперь у нас продвинутой пенсионеркой. Я тебя во все соцсети зарегистрирую, будешь лайки ставить.
Зоя Павловна смотрела на блестящий прямоугольник со смесью ужаса и восторга, как на гранату с выдернутой чекой. Лариса тогда еще подумала: «Зря это Сашка затеял. Маме семьдесят два, ей эти соцсети ни к чему». Но вслух ничего не сказала — не хотелось выглядеть ретроградкой, отрывающей пожилую мать от прогресса.
Первые две недели было даже забавно. Мать училась нажимать кнопки, путала экран блокировки с камерой, отправляла смайлики. Лариса помогала по телефону: «Мам, нажми на зеленую трубку... нет, не на ту, которая внизу... мам, держи телефон ровно, я тебя не вижу...». Зоя Павловна сердилась, но упрямо тыкала пальцем в экран. Она хотела освоить это чудо техники, чтобы не отставать от жизни, чтобы быть современной.
А потом началось.
Сначала это были просто сообщения. «Доброе утро, Лара». Лариса отвечала: «Доброе, мам». Через пять минут: «Ты уже позавтракала? Не смей на работу без завтрака уходить, язву заработаешь». Лариса отвечала, что позавтракала. Еще через пять: «А что именно ела? Кашу или опять бутерброд с колбасой? Колбаса — это яд». Лариса, которая в этот момент загружала детей в машину, чтобы отвезти в школу, отбивала коротко: «Мам, я за рулем, потом». Тишина длилась минут десять, а потом телефон начинал вибрировать снова: «Ты чего замолчала? Обиделась, что ли? Я же добра желаю. Ты у меня одна, у меня за тебя душа болит».
К обеду поток нарастал. «Лара, а что у вас в столовой сегодня дают? Ты вообще ходи в столовую, там хоть горячее. А то будешь, как некоторые, сухомяткой давиться. У нас у подъезда Наталья из сорок второй работает бухгалтером, так тоже всё на бегу, вот и схватила гастрит. А ей всего пятьдесят три. Береги себя, доча». Лариса хмурилась в рабочем кабинете, но отвечала вежливо.
Освоив голосовые сообщения, Зоя Павловна расцвела. Она обнаружила, что можно не набирать текст дрожащими пальцами, а просто говорить, и слова сами улетают к дочери. Говорила она много и с удовольствием. По двадцать-тридцать минут в день. Лариса слушала в наушниках, пробираясь через отчеты, монологи матери о жизни.
— Лара, я сегодня в магазин ходила, ты знаешь, почем теперь кефир? Тридцать восемь рублей! За простой кефир! Я еще помню, когда он был двадцать две копейки, но те времена, конечно, прошли. А в мясном отделе я поругалась с продавщицей — она мне дала кусок, где жила толстая, а я просила без жил. А она говорит: «Выбирайте давайте быстрее, у меня очередь». Ну я ей и выдала: «Ты, — говорю, — на себя в зеркало посмотри, на кого ты похожа, чтобы меня подгонять». А она...
Слушать это было невозможно, перебить тоже. Если Лариса пыталась сказать: «Мам, давай вечером поговорим, я работаю», мать обижалась смертельно.
— Работает она, видите ли! А я для кого стараюсь? Я о жизни своей рассказываю, чтобы мы ближе были, а она нос воротит. Ладно, работай. Я тут, может, болею, а ей плевать.
И Лариса сдавалась. Снова вставляла наушники, снова кивала монитору, делая вид, что работает, а сама слушала про то, какую цену на картошку мама считает справедливой.
Ночные сообщения стали последней каплей, переполнившей чашу терпения. Лариса просыпалась в два, в три, в половине пятого от вибрации на тумбочке.
«Лара, ты спишь? А я вот не сплю. Бессонница замучила. Лежу, вспоминаю, как ты маленькая была. Помнишь, как ты в садик не хотела ходить и за штанину мою хваталась? А какие мы с тобой пирожки пекли по воскресеньям? Ты всегда норовила начинку пальцем попробовать. А какие мы с тобой...»
Или: «Лара, а ты не знаешь, давление мерить лучше утром или вечером? У меня тонометр показывает сто сорок на девяносто, я выпила таблетку, но что-то кружится голова. Может, скорую вызвать? Хотя чего их вызывать, они только укол сделают и уедут. Ты как думаешь?»
Или просто, среди ночи: «Ларочка, ты мне ответь, пожалуйста. Я волнуюсь. Ты там жива вообще? Спишь или игнорируешь?»
Лариса пробовала по-разному. Пробовала объяснять спокойно:
— Мама, сейчас ночь. Люди ночью спят. А мне завтра на работу. Если тебе плохо — вызывай скорую. Если просто не спится — почитай книгу. Но писать мне в два часа ночи нельзя. Я не высыпаюсь, я срываюсь на детей, на мужа. Ты же не хочешь, чтобы я развалилась?
В ответ начиналось такое, что хотелось выбросить телефон в окно вместе с сим-картой.
— Ах, ты развалишься? А я не разваливаюсь? Я, значит, могу не спать, мучиться, а ты, доченька, почивать изволишь? Да я ночей не спала, когда ты болела, от себя последнее отрывала, чтобы у тебя всё было! А теперь я тебе мешаю? Ну и живи без меня. Я всё поняла!!!
И Лариса снова отступала. Потому что страшно. Потому что мать старенькая. А вдруг правда плохо станет? А вдруг она обидится и сердце прихватит? И она отвечала на ночные сообщения. Отвечала сквозь сон, сквозь злость, которую нельзя было выпустить наружу.
Развязка наступила неожиданно, как всегда и бывает с вещами, которые назревали слишком долго. В четверг, в половине двенадцатого ночи, Лариса только легла. День был чудовищный: на работе завал, Катя принесла двойку по алгебре, муж бурчал, что ужин невкусный. Она провалилась в сон, как в черную яму, и тут же, как ей показалось, ее вышвырнуло обратно вибрацией телефона.
На экране горело: «Мама. Видеозвонок». Она сбросила. Через минуту — сообщение: «Ты чего не берешь? Я тебя хочу видеть. Соскучилась». Лариса набрала текст дрожащими руками: «Мам, спи. Утром пообщаемся». Ответ прилетел мгновенно: «Я тебя, может, в последний раз вижу. Сердце что-то покалывает. Ты не помнишь, где у меня нитроглицерин лежит? В тумбочке или в аптечке? А то я забыла».
Лариса села на кровати. Ей стало страшно. Она набрала материн номер.
— Мам, сердце покалывает? Ты что-то из таблеток выпила? Где болит?
Голос в трубке был бодрым и даже каким-то довольным:
— Да покалывает немного, но ничего. Я просто перепугалась, думала, вдруг что. А ты, значит, спишь уже? А чего так рано? Я тут кино смотрела, хорошее такое, про любовь. Ты бы посмотрела.
Лариса молчала. В ней закипало что-то черное.
— Мама, — сказала она медленно, — ты специально? Ты понимаешь, что я сейчас от страха чуть инфаркт не схватила? Ты зачем про сердце написала?
— А что мне, врать, что ли? — голос матери стал жестче. — Покалывает и правда. А ты моя дочь, должна заботиться. А ты спишь. А я, может, умру тут одна, и никто не узнает.
— Так вызывай скорую, — устало повторила Лариса. — Есть телефон. Есть соседка снизу, Вера Ивановна, она бывший врач, я ей позвоню, она придет. Что ты от меня хочешь в час ночи?
— Я хочу, чтобы ты со мной поговорила! — вдруг выкрикнула мать. — Я хочу, чтобы ты была со мной! А ты вечно занята, вечно у тебя дела, работа, дети, муж! А я одна! Я тут сижу, как сыч, целыми днями, мне поговорить не с кем! Ты мой единственный человек, а ты...
— Мама, — сердито перебила Лариса. — Всё. Хватит.
В трубке замолчали.
— Что — хватит? — настороженно спросила Зоя Павловна.
— Хватит меня мучить. Ты не разговаривать со мной хочешь. Ты хочешь меня контролировать. Ты хочешь, чтобы я была при тебе двадцать четыре часа в сутки. Чтобы я бросала всё и бежала к тебе по первому писку. Чтобы я ночами не спала, потому что тебе скучно. Я так больше не могу.
— Ты что это говоришь? — голос матери дрогнул, в нем появились визгливые нотки. — Ты мать родную...
— Слушай меня, — Лариса сама не узнавала свой голос, он охрип от злости. — Я ставлю наши отношения на паузу на месяц. Я блокирую тебя во всех мессенджерах. Звонить ты мне можешь по обычному телефону, если случится что-то реальное. Пожар, скорая, конец света. Но по пустякам — нет. Месяц ты живешь без меня.
— Ты не посмеешь! — закричала мать. — Я прокляну тебя! Ты...
— Спокойной ночи, мама, — сказала Лариса и нажала отбой.
Она заблокировала номер матери в WhatsApp, Viber и даже в «Одноклассниках», где у матери был аккаунт, созданный Сашкой. Потом выключила звук на телефоне, положила его под подушку и закрыла глаза. Ее трясло, как в лихорадке. Ей казалось, что она совершила предательство. Но спала она в ту ночь впервые за многие месяцы без снов.
Месяц пролетел как один выдох. Сначала было страшно. Лариса каждые пять минут хватала телефон, ожидая увидеть пропущенные от мамы или от соседей с сообщением, что случилось ужасное. Но телефон молчал. Дня через три страх сменился настороженным покоем. Еще через неделю Лариса поймала себя на том, что вечером, вместо того чтобы слушать голосовые матери, она просто смотрит телевизор. Муж, который привык к ее вечному раздражению, удивленно спросил:
— Ты чего такая спокойная? Мать отвязалась?
— Я ее заблокировала, — улыбнулась Лариса.
Дочь Катя перестала огрызаться, потому что мама перестала срываться на ней после ночных дежурств у телефона. На работе перестали коситься — Лариса больше не сидела в наушниках посреди рабочего дня с отсутствующим взглядом. Жизнь вошла в мирную колею.
Зоя Павловна позвонила три раза за месяц. Первый раз — через неделю после блокировки. Лариса взяла трубку.
— Лара, — сказала женщина без привычного натиска. — Ты как там?
— Нормально, мам. А ты как?
— Да ничего, — помолчав, ответила мать. — Скучаю. Ты бы приехала, что ли.
— Я приеду в субботу, мам. Как обычно.
— А в мессенджерах меня разблокируешь?
— Еще нет, мам. Еще две недели.
Лариса ждала взрыва, но его не последовало.
— Ладно, — тихо сказала мать. — Как скажешь.
И повесила трубку.
Это было странно и пугающе. Но Лариса решила не отступать от своего плана.
Второй звонок был через две недели. Мать жаловалась, что у нее закончились таблетки от давления, и спрашивала, какие купить. Лариса спокойно продиктовала названия, посоветовала позвонить в поликлинику. Мать послушно сказала «хорошо» и попрощалась.
Третий звонок был на двадцать девятый день. Мать плакала.
— Лара, я дура, — всхлипывала она в трубку. — Я поняла. Я тебя замучила. Прости меня, доча. Я без тебя тут грустная хожу, есть не готовлю. Сашка заезжал, сказал, что я совсем с катушек съехала. Я правда съехала. Прости.
Лариса молчала, и по ее щекам тоже потекли слезы.
— Я приеду завтра, мам, — сказала она. — Разблокирую тебя. Но давай договоримся: никаких ночных сообщений. Никаких «посмотри, какие витамины». Если ночью плохо — звони в скорую или мне звони, но если реально плохо. А если просто грустно, ты мне утром напишешь, и я позвоню. Договорились?
— Договорились, — всхлипнула мать. — Я всё поняла. Правда поняла.
На следующий день Лариса приехала к матери. Зоя Павловна встречала ее с ватрушками. Они сидели на кухне, ели ватрушки с чаем и говорили. Говорили спокойно, не перебивая друг друга. О старом, о новом, о Кате, о Сашке. О том, что жизнь одна и надо беречь друг друга.
— Лар, — вдруг сказала мать, глядя в окно, — а ты знаешь, я ведь действительно думала, что ты мне недостаточно внимания уделяешь. А Сашка мне объяснил: «Баба Зоя, вы тетю Ларису в гроб загоните». Я испугалась. Думала, ну всё, потеряю дочь.
— Не потеряешь, мам, — улыбнулась Лариса. — Я никуда не денусь.
Месяц после разблокировки был странным и прекрасным. Мать писала сообщения, но редко. По делу. Спрашивала, как дела, желала доброго утра и спокойной ночи. Голосовые стали короче: минута-две, не больше. Если ночью не спалось, она не писала Ларисе, а смотрела телевизор. Лариса приезжала к ней каждые выходные, они ходили в магазины, мать примеряла платья и смеялась, как девчонка.
Лариса наслаждалась. Ей казалось, что кризис преодолен, что они вышли на новый уровень отношений, где есть уважение и личные границы. Она была почти счастлива. Почти...
Прошло два месяца. Наступил октябрь. Дожди, ветер, ранние сумерки. Настроение у всех было паршивое, и Зоя Павловна, которая так старалась держаться, начала потихоньку сдавать позиции.
Началось с мелочей. Сначала просто сообщений стало больше. Потом они стали длиннее. Потом Лариса поймала себя на том, что снова сидит в наушниках на работе, слушая получасовые монологи о соседях, ценах и болезнях. Она пыталась мягко напоминать:
— Мам, мы же договаривались. Ты можешь покороче?
— Да я и так коротко, — обиженно отвечала мать. — Это же важное. Ты что, не хочешь про мою жизнь знать?
— Хочу, мам. Но не двадцать минут в рабочее время.
— А когда мне тебе рассказывать? Ты вечером занята, Кате помогаешь, муж приходит, ужин готовишь. Я же не звоню вечером, я пишу днем. А днем ты работаешь. Значит, мне вообще молчать?
Лариса вздыхала и сдавалась.
Потом начались ночные сообщения. Не каждую ночь, но раз в два-три дня. «Не спится, вспомнила, как ты в школе выступала на концерте, в белом фартуке...», «Лара, ты спишь? А я вот думаю, какие шторы купить в зал, может, посоветуешь?», «Ты не представляешь, какой сон приснился, будто я потерялась в городе, иду и плачу...».
Лариса отвечала. Сначала через силу, потом с раздражением, потом с отчаянием. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног, как тишина, которой она наслаждалась, рассыпается в прах. Но остановиться не могла. Как загипнотизированная, она брала телефон и набирала:
— Мам, всё хорошо. Спи. Завтра поговорим.
А утром приходило новое сообщение: «Ты чего такая злая была ночью? Я же от души. Я же люблю тебя. А ты, кажется, опять мной тяготишься».
В один из вечеров, вернувшись с работы, Лариса села на кресло и долго смотрела на телефон, где горели десятки непрочитанных сообщений от матери. Катя учила уроки в своей комнате, муж смотрел телевизор в зале. Это было затишье перед бурей, которая уже надвигалась, и Лариса знала это.
Она открыла самый верхний голосовой файл, присланный пять минут назад. Голос матери звучал бодро и требовательно:
— Лара, ты чего молчишь целый день? Я тебе уже пять сообщений отправила. Ты где ходишь? У тебя что, опять работа? Ты бы хоть позвонила, а то я волнуюсь. У меня давление опять скачет, сто сорок на девяносто. Я таблетку выпила, но что-то не помогает. Ты мне скажи, может, мне к врачу сходить? Лара, ответь, пожалуйста. Я жду.
Лариса положила телефон экраном вниз и закрыла глаза. Где-то в глубине души она понимала: месяц тишины был лишь передышкой, а не лекарством. Мать не изменилась. Она просто испугалась и притихла, чтобы потом, когда страх пройдет, начать всё сначала. И сейчас, слушая эти сообщения, глядя на вибрирующий телефон, Лариса чувствовала только одно: безграничную усталость. Ту самую усталость, которая не лечится отпуском или сном, от которой опускаются руки.
У неё не было сил снова блокировать мать. Не было сил объяснять, доказывать, ругаться, ставить границы. Не было сил кричать. Не было сил даже на то, чтобы ответить. Она просто сидела в кресле, смотрела на перевернутый телефон на подлокотнике и думала: «Господи, ну почему? Почему нельзя просто жить спокойно? Почему любовь всегда превращается в кабалу?»
Телефон снова завибрировал. Лариса знала, что там: «Лара, ну ответь, пожалуйста. Я волнуюсь. Ты жива вообще?» Она медленно протянула руку, взяла телефон и, не глядя на экран, нажала кнопку ответа.
— Да, мам, — сказала она тихо, глядя в темноту за окном. — Я жива. Всё хорошо. Что ты хотела?