Фурия и Маршал с далматинцами/ Где птицы не поют, а складываются
Фурия проснулась оттого, что кто-то дышал ей в лицо. Это было не сновидение, не остаточный образ из книжного сна, где страницы сворачивались воронками и утягивали в чужие эпохи. Это было вполне реально, осязаемо и — влажно. Три носа. Чёрные, с прохладной утренней сыростью, они зависли в опасной близости от её лица, синхронно втягивая воздух и выпуская его обратно короткими, щекочущими толчками. Пахло собачьей шерстью, зубной пастой — явно успели воспользоваться, молодцы — и чуть-чуть вчерашним освежителем воздуха, которым Маршал, судя по стойкости аромата, опрыскал себя с ног до головы. Фурия моргнула. несколько раз. Над ней склонились три морды щенков. Маршал — в центре, уши чуть развернуты в стороны, как локаторы, Патч — справа, взъерошенный, с полусонным прищуром и заломленным ухом. Лаки — слева, самый серьёзный, лапы на кровати, хвост напряжён, как струна
— Доброе утро, — сказал Маршал с интонацией человека, который репетировал это приветствие минут десять. — Ты как?
Фурия приподнялась на локтях. Щенки отшатнулись ровно на полшага, но с кровати не слезли.
— А что случилось? — голос у неё был хриплый, со сна. — Пожар? Книжный бунт? Экслибри прорвали оборону?
— Хуже, — вздохнул Патч.
— Мы чайник нашли, — сообщил Лаки тоном провинившегося стажёра.
Фурия замерла.
— Сами, — гордо добавил Маршал, но тут же сник. — Только… ну…
— Вода в нём была холодная, — быстро заговорил Лаки, переглядываясь с братом. — Мы её вылили. И забыли налить новую. Понимаешь, мы хотели как лучше. Ты вчера так поздно легла, так устала, мы думали: проснёшься — а тут чай. Горячий. Заварка есть, сахар нашли, даже заварник сполоснули…
— А чайник? — перебила Фурия, чувствуя нехорошее.
Повисла пауза. Маршал кашлянул в лапу.
— В каком смысле — нет?
— В прямом, — Патч потупился. — Он… задымился. Сначала тихо так, потом сильнее. Пахло горелой пластмассой.
— Мы его в раковину поставили! — выпалил Лаки. — Честно-честно! С балкона не выбрасывали, в сад не закапывали. Просто… он теперь не работает.
— Совсем, — уточнил Маршал. — Я проверял. Нажал на кнопку — ноль реакции. Даже лампочка не загорелась.
Фурия закрыла глаза. Посчитала до пяти. Потом до десяти. Чайник был старый, керамический, с рисунком дракона на боку. Отец любил этот чайник. Она помнила, как он заваривал в нём свой любимый улун, как обжигал пальцы, но никогда не ставил кружку на книгу — только на специальную салфетку, которую ему вышила мама. Мамы Фурия почти не помнила. А чайник — помнила.
— Я… потом посмотрю, — сказала она, отводя взгляд
Она откинула одеяло и села, свесив ноги. Щенки синхронно отступили, выстроившись в шеренгу у кровати. Стояли на задних лапах, передние — вдоль туловища, как солдаты на параде.
— Вы завтракали?
— Нет, — признался Патч. — Мы думали, сначала чай, а потом…
— А потом чайник сломался, — закончил Лаки.
— И мы пошли будить тебя, — добавил Маршал виновато. — Потому что без тебя мы не знаем, где здесь еда.
Фурия вздохнула.
— Ладно. Сейчас что-нибудь придумаю.
Она встала, нащупала ногами тапки. За окном серое утро, ещё не разобравшееся, быть ему ясным или плакать. В комнате пахло сном и щенками.
— А вы чем сегодня заняты? — спросила она, направляясь к двери, чтобы умыться.
— Я тут осмотрел дом вчера, — сказал Маршал, семеня следом на задних лапах — передние он прижимал к груди, как суслик. — Пока вы ужинали. Ну, чисто интуитивно. Ты говорила, здесь раньше была магия. Я подумал: а вдруг что-то осталось?
Фурия остановилась у порога ванной.
— И?
— И я нашёл дверь. — Маршал поднял морду, в глазах — гордость пополам с осторожностью. — В подвал. Она заперта.
— В подвал… — Фурия нахмурилась. — Я думала, у этого дома только два этажа и чердак. Отец никогда…
— А вот и нет, — мягко перебил Маршал. — Там, где пахнет пылью и старыми тайнами, обычно есть потайная дверь. Это мы в Щенячьем патруле знаем. Спасатели должны уметь находить входы туда, где, казалось бы, входа нет.
Лаки хмыкнул, протискиваясь мимо Фурии в коридор.
— У нас даже эпизод был про подвал с сокровищами. Правда, там оказались скелеты динозавров, но суть та же. Главное — найти дверь, а уж что за ней — разберёмся.
— Ага, — кивнул Патч. — Один раз мы нашли дверь в холодильнике. За ней был лось.
— Лось был в холодильнике? — не поверила Фурия.
— Нет, лось был за дверью, которую мы нашли в холодильнике. — Патч почесал за ухом. — Долгая история. Там ещё снег был, и Райдер сказал…
— Короче, — перебил Маршал, — дверь есть. И она не простая.
Фурия молчала. Она стояла посреди коридора, держась рукой за косяк, и смотрела в одну точку. Отец никогда не говорил о подвале. В их доме, настоящем доме, который исчез три года назад, был подвал. Там хранились пустые книги, которые они ещё не успели уничтожить. Там пахло плесенью и забвением. Отец запрещал ей спускаться туда без него.
— Ключи у меня, — сказала она тихо. — Всё ещё у меня.
Она повернулась к двери ванной, чтобы наконец умыться и привести мысли в порядок, — и замерла. Дверь была распахнута настежь. Не прикрыта, не приоткрыта — именно распахнута, с размаху, словно кто-то влетел туда в чрезвычайной спешке и даже не подумал закрыться. Фурия уже открыла рот, чтобы кашлянуть, предупредить, отвернуться — и всё же взгляд упал внутрь, прежде чем разум успел приказать глазам отвестись. Три пятнистые спины. Маршал, Патч и Лаки стояли на задних лапах перед унитазом, выстроившись в ряд, как спасатели перед сложной операцией. Передние лапы они подняли — и обхватили ими то, что между задних лап висело совершенно открыто, беззащитно и без малейшего намёка на смущение. Фурия не успела отвернуться. Она увидела всё. Их органы — розоватые, небольшие, вполне обычные для кобелей — свисали между задних лап, прикрытые передними лапами ровно настолько, насколько требовал процесс. Яички — два маленьких мешочка, чуть более тёмные, чем пятнистая шерсть на животах, — тоже были видны совершенно отчётливо. Никакой одежды, никаких прикрытий. Только шерсть, лапы и естественные надобности.
— Ты первый, — сказал Патч, сосредоточенно глядя в унитаз.
— Нет, ты первый, — ответил Лаки, чуть переминаясь с лапы на лапу.
— Я уже начал, — объявил Маршал деловито. — Мне нельзя прерываться.
И действительно, из-под его лап донеслось ровное, уверенное журчание. Струя ударяла в фаянс, разбивалась на брызги и уходила в сливное отверстие.
— Мелочь, — фыркнул Патч. — Я дальше писать умею.
— А я быстрее, — отозвался Лаки.
— А я экономнее! — возразил Маршал, не оборачиваясь. — Я вчера читал, что надо прицеливаться так, чтобы не создавать лишних брызг. Гигиена!
— Ты читал про гигиену в туалете? — удивился Патч.
— Я вообще много читаю. Я же медик.
— Медик, а писаешь стоя как пожарный.
— А пожарные тоже писают стоя!
— Тихо вы, — шикнул Лаки. — Я сосредоточиться не могу.
Фурия стояла в коридоре, не в силах ни двинуться, ни отвести взгляд. Они не видели её. Или видели, но не придавали значения. Для них это было так же естественно, как дышать, как чесать за ухом, как вилять хвостом при встрече. Они были щенками. Они делали то, что делают все щенки. Но люди так не делают. Люди закрывают дверь.
— Всё, — Маршал закончил, аккуратно стряхнул остатки, опустился на четыре лапы и потянулся к смыву. — Очередь твоя, Лаки.
— Я не закончил подготовку.
— Какая подготовка, ты просто стоишь и думаешь!
— Я прицеливаюсь стратегически.
Фурия наконец нашла в себе силы отступить. Она сделала шаг назад, потом ещё один. Пальцы вцепились в дверной косяк её комнаты. Она вошла, прикрыла за собой дверь и прислонилась спиной к холодному дереву. В груди колотилось.
«Они же собаки, — сказала она себе. — Для них это абсолютно нормально. Они не люди. У них нет стыда в том смысле, в каком он есть у людей. Они не понимают, почему это должно быть скрыто». Она перевела дыхание.
«Но почему дверь открыта?!»
Ответ пришёл сам собой: потому что им не приходило в голову её закрывать. В доме — свои. Свои — это стая. А в стае не прячутся. Фурия закрыла лицо ладонями. Из коридора донеслось:
— Ну наконец-то! — голос Патча, торжествующий. — Я сейчас рекорд поставлю!
— Не обрызгай край!
— Я профессионал!
Фурия тихо сползла по двери и села на пол. Она просидела так минуты три, глядя в одну точку. Потом встала, умылась — уже без всякой охоты заходить в ванную, на всякий случай — и вернулась в комнату. Щенки уже возились на кухне. Судя по звукам, они нашли хлопья и теперь спорили, чья очередь наливать молоко. Фурия села на кровать и обхватила голову руками.
«Сегодня мы идём в подвал, — сказала она себе. — Сегодня мы занимаемся делом. Сегодня я не думаю о том, как писают щенки». Она глубоко вздохнула.
— Фурия! — донеслось с кухни. — А молоко можно в пасть наливать, если миска закончилась?
— НЕЛЬЗЯ!
— А почему?
Она встала и пошла спасать кухню. После завтрака — хлопья с молоком, без чая, потому что чайник всё ещё лежал в раковине мёртвым драконом — Фурия сидела за столом и перебирала ключи.
Жестяная коробка из-под монпансье стояла перед ней, раскрытая. Ключи звенели, перекатывались под пальцами, и каждый был тяжёлым по-своему.
— Это который? — спросил Маршал, заглядывая через плечо. Хвост его ходил из стороны в сторону — он явно чувствовал, что начинается что-то важное.
— Не знаю, — призналась Фурия. — Я даже не знаю, где эта дверь. Ты сказал — нашёл. Показывай.
Она говорила ровно, деловито, стараясь не думать о том, что видела полчаса назад. Это было трудно. Каждый раз, когда она случайно опускала взгляд на передние лапы Маршала, в голове всплывало ненужное воспоминание. Маршал, кажется, ничего не замечал. Он был полностью сосредоточен на задаче.
— Идём, — сказал он и бодро затрусил в прихожую на четырёх лапах.
Фурия пошла за ним. Патч и Лаки увязались следом — из чистого любопытства, но с таким видом, будто их пригласили на спецоперацию. В прихожей Маршал остановился у стены, которая казалась совершенно обычной. Старые обои в цветочек, щербатый плинтус, паутина в углу. Ни намёка на дверь.
— Здесь, — уверенно сказал Маршал и прижался ухом к обоям. Потом постучал когтем в том месте, где плинтус чуть отходил от стены. — Слышишь? Пустота.
Фурия приложила ладонь. Обои были холодные, чуть влажные. Под пальцами — ничего, кроме стены. Она перебрала ключи. Медные, латунные, один совсем крошечный — от шкатулки, наверное. Другой — массивный, чугунный, с затейливой бородкой, похожей на птичью лапу.
— Попробуй этот, — сказал Лаки. — Он самый важный на вид.
Ключ вошёл в щель между плинтусом и стеной, как в масло.
Никто не удивился.
Дом библиомантов не подчинялся законам физики. Здесь двери находили те, кто искал. А ключи — те, кто помнил. Фурия повернула ключ. Раздался щелчок — глухой, словно из-под толщи воды. Часть стены бесшумно ушла внутрь, открывая проём. Оттуда пахнуло холодом. Не сыростью подвала, не плесенью заброшенности — именно *холодом*. Тем особенным холодом, какой бывает в старых библиотеках зимой, когда отопление едва горит, а книги всё равно сохраняют тепло переплётов. Но здесь тепла не было. Только тишина и ровный, плотный холод. — Вау, — выдохнул Патч. Ступени уходили вниз. Не в темноту — в иную плотность воздуха, где даже свет фонарика оседал на стенах, как влага. Камень под лапами был гладким, сточенным сотнями шагов. Здесь ходили. Часто. Долго. Фурия ступила на первую ступеньку.
— Подожди, — сказал Маршал.
Он обогнал её и спустился первым, на четыре лапы, припадая к полу, принюхиваясь. Шерсть на его загривке чуть вздыбилась — не от страха, от сосредоточенности. Он был спасателем. Он знал, как входить в незнакомые места. Фурия смотрела на его спину, на пятнистый круп, на хвост, напряжённо замерший в воздухе, — и вдруг подумала: «Он же совсем щенок. Они все щенки. А я веду их в подвал, где не была три года. Где всё напоминает об отце. О Пипе». Она сжала ключ в ладони — тот самый, чугунный, с птичьей лапой.
— Не страшно? — спросил Патч шёпотом, прижимаясь к брату.
— Страшно, — честно ответил Лаки. — Но если мы здесь, значит, это важно.
Они спускались долго. Лестница не желала кончаться, вилась винтом, уходила вглубь дома, вглубь земли, вглубь самого времени. Фурия считала ступени, сбилась на пятидесяти трёх и перестала. В пустой книге, зажатой под мышкой, что-то шевельнулось. Она не посмела открыть её. Фурия знала это место. Она узнала его не по книгам — их здесь стало больше, они расплодились, как грибы после дождя, вылезли изо всех щелей, заполнили стеллажи до потолка. Нет, она узнала его по запаху. Чернила. Старая кожа. Дерево. И ещё что-то — сладковатое, неуловимое, как сухие цветы, забытые между страниц. Отец пах так же. Она была здесь в последний раз за неделю до его смерти. Он сидел за этим самым дубовым столом, заваленным бумагами, и что-то писал. Она принесла ему чай — тот самый, из драконьего чайника. Он улыбнулся и сказал: «Спасибо, Фури. Ты моя опора». А через неделю его убили. Адамантовая Академия и её брат тоже был мёртв. Она зажмурилась.
— Фурия? — Маршал ткнулся носом в её ладонь. — Ты дрожишь.
— Всё в порядке, — сказала она. — Я просто… давно здесь не была.
Она открыла глаза. Книги молчали. Но Фурия чувствовала их присутствие — так чувствуешь взгляд в пустой комнате, так слышишь дыхание спящего, когда входишь в темноту.
— Они… наблюдают? — прошептал Патч.
— Да, — так же тихо ответила Фурия. — Но не враждебно. Пока.
Она медленно двинулась вдоль стеллажей, касаясь пальцами корешков. Кожаные, тканевые, один — жестяной, другой — словно из бересты. На некоторых стояли номера, на других — имена, третьи не имели опознавательных знаков вовсе. Маршал же слушал это с некоторым недоверием больше полагая на то что у Фурии что-то с рассудком после горя и был готов скрутить эту девочку в случае необходимости. Хоть это и выглядело странно особенно эти пустые книги.... Всё, как тогда. Кроме одного.
— А это что? — спросил Лаки.
Он стоял у стола — того самого, дубового, занимавшего едва ли не треть комнаты. Поверхность его была завалена не столько пылью, сколько — листами. Маленькими, плотными, сложенными в причудливые фигуры. Птицы. Сотни бумажных птиц, застывших в полёте. Они сидели на столе, на подоконниках, на краях полок. Они свисали с потолка на невидимых нитях, парили в воздухе, словно остановленное мгновение. Белые, кремовые, цвета слоновой кости, пожелтевшие от времени, покрытые тончайшей паутиной — но ни одна не была повреждена. Фурия шагнула ближе. Этого не было три года назад. Отец не складывал оригами. Отец вообще не занимался рукоделием — у него были слишком грубые пальцы, вечно в чернилах, и терпения хватало только на то, чтобы перелистывать страницы.
— Это… — голос её сел. — Это не он.
— А кто? — спросил Маршал.
Фурия молчала. Она взяла одну птицу в руки. Бумага была тёплой — вопреки холоду подвала, вопреки всему. Тёплой, как кожа, как дыхание. На сгибе крыла, почти незаметные, теснились буквы.
«Фурия. Не ищи ответы в прошлом. Прошлое — это только черновик».
Она узнала бы его из тысячи: острые, летящие буквы, с наклоном влево, почти против движения письма. Левша. Отец был левшой и всегда говорил, что это помогает ему читать книги задом наперёд.
— Но когда… — прошептала Фурия. — Когда он успел?
— Может, они были здесь всегда, — тихо сказал Лаки. — А ты просто не замечала. Или не хотела замечать.
Фурия сжала птицу в ладонях.
Бумага не мялась.
— Тут ещё куча всего, — заметил Патч, обходя стол. — Какие-то знаки, чертежи… Это похоже на…
— На инструкцию, — перебил Маршал.
Он не отрывал взгляда от птиц. Его медицинский жилет тускло блеснул в полумраке — или это просто свет фонарика скользнул по нашивке?
— Смотри, Фурия. — Маршал ткнул лапой в ближайшую стайку. — Они все сложены немного по-разному. Крылья, хвост, угол сгиба. Это не просто фигурки. Это — язык.
Фурия медленно опустила книгу Пипа на стол, рядом с птицами, и коснулась другой — той, что спала, уткнувшись клювом в собственную грудь.
И птица — вздрогнула
Бумага пошла рябью, как вода от капли. По краям крыльев, по кончику хвоста, вдоль едва намеченного глаза проступили буквы — бледные, почти прозрачные, но живые. Они складывались в строки, строки — в абзацы.
«Книга Зибенштерна ждёт. Не там, где ты ищешь. Не тогда, когда ты думаешь».
— Что это значит? — спросил Патч.
Фурия не ответила. Она смотрела на буквы, которые таяли на глазах, втягивались обратно в бумагу, как улитки в раковины.
— Это значит, — сказал Маршал, — что он знал. Знал, что ты будешь здесь. Знал, что будешь искать. И оставил тебе карту.
Он развернул одну из карт, придерживая её края лапами. Схема была старая — не по времени создания, по *состоянию*. Её сворачивали и разворачивали сотни раз, края потёрлись, сгибы протёрлись почти до дыр. На полях — знакомый почерк, летящий, почти неразборчивый.
— «Всё, что написано, уже существует, — прочитал Маршал вслух, водя носом по строчкам. — Вопрос только в том, на какой полке это лежит».
Он поднял голову.
— Судя по пометкам… ваш отец знал, что вы сюда придёте.
Фурия смотрела на карту, на птиц, на тетради, разбросанные по столу.
— Он искал книгу Зибенштерна, — сказала она глухо. — Всю жизнь искал. Говорил, что она может всё изменить. Может вернуть…
Она осеклась.
— Вернуть кого? — тихо спросил Лаки.
Фурия молчала долго. Так долго, что щенки перестали дышать.
— Пипа, — сказала она наконец. — Моего брата.
Слова упали в тишину подвала, как камни в глубокий колодец.
— Его убили, — продолжала Фурия, не глядя ни на кого. — Три года назад. Вместе с отцом. Адамантовая Академия охотилась за нашей семьёй много лет. Они считают библиомантов угрозой. Слишком много силы, слишком много знаний. Они хотели уничтожить род Розенкрейц.
Она сжала край стола так, что побелели костяшки.
— Отец пытался защитить нас. Отправил меня в убежище. Сказал: «Я скоро вернусь». А сам пошёл к ним. С Пипом.
— Почему он взял Пипа? — спросил Маршал.
— Потому что Пип был слабее. Потому что отец думал, что с ним ничего не случится, если он будет рядом. Потому что… — Фурия сглотнула. — Потому что я не успела. Я опоздала.
В подвале стало совсем тихо. Патч подошёл первым. Он просто ткнулся носом в её руку, замер, прижался щекой к запястью. Лаки подошёл следом, лёг у ног, положил морду на её ступню. Маршал остался стоять. Он смотрел на Фурию снизу вверх, и в его взгляде не было жалости. Только понимание.
— Ты ищешь способ вернуть его, — сказал он. — Поэтому тебе нужна книга Зибенштерна.
— Да.
— И ты думаешь, что это возможно?
Фурия подняла голову. Глаза её были сухими.
— Я не думаю. Я знаю. Книги могут всё. Даже воскрешать мёртвых.
— Тогда мы найдём её, — просто сказал Маршал. — Мы — Щенячий патруль. Мы находим то, что потеряно.
---
Они просидели в подвале несколько часов.
Фурия разбирала записи отца, складывая их в стопки по датам, по темам, по смыслу. Маршал сидел рядом, иногда заглядывал в бумаги, иногда просто молчал, грея своим теплом её холодные пальцы.
Патч и Лаки исследовали дальние углы библиотеки.
— Смотри, — сказал Патч, выныривая из-за шкафа с паутиной на ухе. — Тут ещё птицы. Только они… другие.
Он протянул Фурии оригами, сложенное из синей бумаги.
Синий — цвет редкий в этом подвале. Почти все птицы были белыми или кремовыми. Эта — мерцала в темноте, как кусочек вечернего неба.
Фурия взяла её в руки.
На крыльях не было букв. Вообще ничего. Только гладкая, чуть шершавая бумага.
— Она не подписана, — сказала Фурия. — Странно. Отец подписывал почти все.
— Может, она не его, — предположил Лаки. — Может, это птица, которая ещё ждёт своего письма.
— Или которая уже умеет летать без указаний, — добавил Патч.
Фурия повертела птицу в руках. Та была тёплой — так же, как и белые. Но тепло это было другим: не сохранённым, а живым. Пульсирующим.
— Оставь её здесь, — сказал Маршал. — Птицы сами знают, когда им лететь.
Фурия поставила синюю птицу на край стола, рядом с белой стаей.
Та качнулась — и замерла.
Они поднялись наверх, когда за окном уже давно стемнело. Фурия несла в руках три тетради и свёрнутую карту мироздания. Маршал нёс — в зубах, осторожно, как драгоценность — одну из белых птиц. Ту самую, с которой всё началось.
— Зачем ты взял её? — спросил Патч.
— Не знаю, — признался Маршал, бережно кладя птицу на подушку Фурии. — Просто показалось, что ей одиноко в темноте.
Фурия смотрела, как он устраивает бумажную птицу на белой наволочке, как поправляет крыло, завернувшееся в пути, как отходит на шаг и любуется результатом.
— Спокойной ночи, — сказал Маршал птице. — Завтра долетим.
Птица молчала.
Но Фурии показалось — или это просто игра света, усталость, многодневное напряжение? — что крылья её чуть дрогнули.
Фурия лежала в темноте, глядя в потолок. Рядом, на соседней подушке, спала бумажная птица.
Внизу, в гостиной, возились щенки.
— Маршал, ты опять занял всё одеяло!
— Это не одеяло, это моя жилетка.
— Твоя жилетка размером с носовой платок, а я мёрзну!
— Хочешь — иди ко мне, я согрею.
— Не хочу я к тебе, ты пихаешься во сне.
— Не пихаюсь я, это у меня профессиональная привычка — во сне тушить пожары.
— Ты тушишь пожары во сне?
— Ну да. Приснится пожар, я его тушу. А если рядом никого нет, то тушу воздух.
— Ты ненормальный.
— Зато тёплый.
Пауза.
— Дай лапу.
— На.
— Ты чего?
— Греюсь.
Ещё пауза. Потом тихий голос Патча:
— Лаки, ты как?
— Нормально.
— Не врёшь?
— Немножко вру.
— Я тоже боюсь.
— Чего?
— Всего. Темноты. Этого дома. Птиц этих. Но Фурию жалко. Она совсем одна.
— Теперь не одна.
— Ага.
Фурия закрыла глаза.
Она думала об отце. О Пипе. О книге Зибенштерна, которая ждёт где-то там, в темноте, на неведомой полке.
Она думала о щенках, которые спят в её гостиной, свернувшись в один большой пятнистый клубок.
Она думала о синей птице, оставленной в подвале.
И о белой — той, что спала на подушке рядом, чуть слышно шелестя крыльями во сне.
— Завтра, — прошептала Фурия в темноту. — Завтра мы пойдём дальше.
Птица дрогнула крылом.
Или, может быть, это просто ветер.