— Добрый вечер, дорогие телезрители! С вами опять я, Максим Перетубайло, и сегодня наша программа «Обо всём понемногу» ведёт тихий репортаж из бара «У дороги». Субботний вечер, февраль за окном мешает снег с дождём, а внутри — тепло, дым и та тишина, которая бывает только тогда, когда людям уже не о чем врать. Сегодня мы не будем бегать по столикам. Мы просто посидим и послушаем одного человека. Потому что иногда вся суть мира умещается в одной кружке и в одном рассказе. Не переключайтесь.
Камера выключается. Максим молча здоровается с давно ожидавшим конца спича приятелем у стойки.
— Как жизнь? — потом добавляет он, беря в руки поданную барменом кружку с дрянным пивом. — Как пишется?
Автор только криво усмехается и качает головой: мол, хреново.
— Слушай, Автор, — продолжает Максим, — ты же, по идее, можешь всё? Напиши нам историю, где мы наконец все богаты и счастливы? По старой дружбе?
Автор долго молчит, смотрит в свою кружку, потом тихо, с хрипотцой:
— Достал ты со своими историями, Перетубайло. Шутки у тебя — как твои репортажи: три лайка в обед, и те от ботов.
Максим, улыбаясь, хлопает его по плечу. Ему нравится доставать Автора: он-то отлично знает, что у него, как и у самого Максима, ограничений побольше, чем у производителей спирта, религиозных деятелей или лидеров политических партий. «На одном поле играем, один опиум для народа гоним.
— Там твой Несчастный, — показывает пальцем Автор Максиму, предугадывая его вопрос. — Сегодня более несчастен, чем обычно. Поторопись, а то совсем уже мозги пропьёт.
Телепроцессия проходит в угол бара и начинает снимать.
Несчастный Петрович сидит в старой куртке, в которой когда‑то строил дом, сажал сад, растил детей. Борода седая, глаза красные, под ними тёмные мешки — как будто кто‑то каждую ночь подкладывает ему новые порции горя. Руки чуть дрожат, когда он берёт кружку. Но держится прямо. Гордо. Как всегда.
Дядя Коля, бармен, молча ставит перед ним вторую. Петрович не просит — Коля просто знает.
— Спасибо, Коль.
Петрович отпивает большой глоток. Смотрит в кружку долго, будто там ответ.
— Знаешь… Я ведь могу всё, что захочу. У меня всё сбывается. Только скажи «хочу» — и оно приходит. Дом хочу — строю. Сад… Летом протяни вот руку — черешня прям со стола. Детей хочу — вырастил, хоть и через такое, что до сих пор по ночам просыпаюсь в поту. Или вот ... Вот подумал: надо бы влюбиться. По‑настоящему. Как в молодости. Чтоб сердце стучало, чтоб мир вокруг неё крутился.
Он замолкает. Пальцы сжимают кружку так, что костяшки белеют.
— Приходит. Такая… будто солнце в человеческом обличье. Улыбнётся — и всё внутри тает. Захотел, чтоб она меня заметила. Замечает… В полицию заявление накатала — за преследование. А что я? Аккуратно, культурно, с цветами и шампанским, каждый вечер. Еле отвертелся.
Захотел знакомства ближе. Стала моей. Живём вместе. Утром проснётся, потянется — и я думаю: «Моё солнышко. Моё. Всё моё». А потом начинается… Ревность. Не та, обычная. Жуткая. К каждому её шагу по улице ревную. К улыбке прохожего. К воздуху, которым она дышит. Доходит до крика, до рук. Расстаёмся.
Петрович усмехается — криво, горько.
— Всё сбывается. Всё, что прошу. Только каждый раз с таким вывертом, что потом не отмыться. Дар у меня, Коля. Проклятый дар. Всё, чего по‑настоящему хочу, — приходит. Но всегда через страдание. Через боль. Через такое месиво, что потом думаю: лучше б вообще ничего не хотел.
Он допивает кружку. Ставит её тихо, почти нежно.
— А сегодня опять подумал… Может, хватит? Может, унять всё это? Перестать хотеть. Перестать просить. Жить потихоньку: работу сделал — поел — поспал. Без страстей человеческих. Без мук. Без этого огня внутри. Мне, старику‑то, уже почти… Много мне надо? Коль?
Дядя Коля молчит. Только наливает ещё одну — третью. Петрович смотрит на неё, но не берёт сразу.
— Только вот… Похоже, не умею я не хотеть, не научили, Коля! Сердце не спрашивает разрешения. Захотело — и пошло. А потом опять: боль, разрыв, бессонница. И опять сижу здесь, трясу руками, пью, чтоб унять. А оно не унимается.
Он поднимает глаза — впервые за вечер смотрит прямо в лицо дяде Коле. В них не злость. Не отчаяние даже. Усталость. И какая‑то странная, почти детская надежда.
— Может, если я сегодня ничего не захочу… Завтра проснусь — и будет спокойно? Без этого «хочу — получаю — мучаюсь»? Может, счастье — это когда ничего не хочешь?
Дядя Коля пожимает плечами. Он не философ. Он просто бармен. Но наливает себе тоже. Чокается молча.
Петрович берёт кружку. Делает глоток. Потом тихо, почти шёпотом:
— Ладно. Сегодня ничего не хочу. Ничего.
Повисает тишина. Только магнитофон играет протяжную песню Сплина.
Петрович встаёт. Суёт руку в карман, вынимает и кладёт деньги на стол — и там ровно столько, сколько надо. Поворачивается к двери.
У самого порога, на холодном сквозняке, спотыкается о мирно лежащего Детину. «Отмучался, что ли?» — Останавливается. Тычет в него пальцем. Тот вяло машет рукой: мол, всё нормально.
— Вот… Не хочет… Больше ничего…
Петрович переступает через него осторожно, чтобы по пьяни не наступить. Открывает дверь. Выходит в ночь.
***
Максим делает отмашку оператору — выключай. Несколько секунд смотрит на дверь, в которую вышел Петрович. Потом переводит взгляд на Автора.
Автор молча поднимает бровь: «Ну как?»
Максим криво усмехается, качает головой и просто поднимает свою кружку, чокаясь о стойку в одиночестве.
Дядя Коля понимающе кивает. Наливает себе тоже. Рядом садится уставший оператор. В баре снова тихо. И только "Сплин" допевает "выхода нет".