Глава 1
Старик Степан проснулся ещё затемно. Не от холода — печь за ночь выстыла, но он привык, — а от внутреннего толчка, который последние годы всё чаще будил его перед рассветом. Сердце стучало глухо, ровно, но с какой-то тревожной настойчивостью, будто хотело сказать: вставай, время не ждёт.
За окошком зимовья — темнота, хоть глаз выколи. Только звёзды, крупные, колючие, как замёрзшие слезы, висели над чёрными верхушками кедрача. Степан нашарил спички, чиркнул, зажёг керосиновую лампу. Жёлтый свет выхватил из темноты бревенчатые стены, иконы в красном углу, ружьё на деревянных крючках, медвежью шкуру на полу.
Семьдесят лет — не шутка. За спиной осталась целая жизнь: война, лесоповал, гибель жены, дети, которые разъехались по городам и звали его к себе. А он всё не ехал. Не мог. Как оставить этот кедрач, эту реку, эти тропы, где каждый камень помнит его шаг?
Степан натянул ватник, сунул ноги в распоротые для тепла валенки, вышел на крыльцо. Тайга дышала предзимьем: морозный воздух щипал ноздри, пахло прелой листвой и хвоей.
Степану сегодня надо идти в верхний распадок, проверять капканы на соболя.
Он вернулся в избу, разворошил угли в печи, подкинул дровишек. Пока грелся чайник, достал из-под лавки берестяной туесок с крупой, отсыпал горсть в котелок. Еда теперь не та, что раньше — зубов почти не осталось, только каши да похлёбки и ест. А ведь когда-то лосиную печёнку сырую ел, чтобы силу набрать. В сорок пятом, когда с фронта вернулся, тайга его выходила. Раненого, худого, злого. Здесь он и остался.
Завтракал не спеша, обжигаясь горячей кашей, макая в неё краюху чёрствого хлеба. Потом собрал рюкзак: кусок сала, луковица, спички в герметичной упаковке, соль, сухари, нож, топор, капканы запасные. Ружьё — старенькая «тулка», но бьёт исправно. Проверил патроны — есть.
Выходить решил, когда чуть посветлело. Надел лыжи — старые, широкие, камусные, подбитые шкурой с лосиных ног. На таких по первому снегу идти легко, не проваливаются. Закинул рюкзак за плечи, перекрестился на иконы и шагнул за порог.
Тропа уходила вверх по ключу. Степан шёл не торопясь, в своём обычном ритме: шаг — пауза, шаг — пауза. Слушал тайгу. Она жила своей жизнью: где-то далеко стучал дятел, в кедровнике перекликались кедровки, под снегом возилась мышь-полёвка. Хорошо. Значит, всё в порядке.
Вспомнился вдруг сын, Иван. Младшенький. Приезжал прошлым летом, уговаривал продать избу, перебраться к нему в Новосибирск. «Папа, ну что ты тут один? — говорил. — Тут же цивилизации никакой, врачей нет, магазинов нет. Помрёшь — кто тебя найдёт?» А Степан только усмехнулся. «Там, Ваня, у вас, в цивилизации этой, люди быстрее мрут, чем в тайге. От воздуха вашего, от суеты, от нервов. А здесь — покой. Здесь душа дышит».
Иван не понял. Молодой ещё. Думает, что счастье — это асфальт, горячая вода и телевизор. А счастье — оно в другом. Вон, посмотри вокруг: кедры в инее, как невесты стоят. Воздух — пей не напьёшься. Тишина, которую слышно. А ночью звёзды — рукой подать. Разве это не счастье?
К обеду дошёл до первого лабаза. Маленькая избушка на высоких ногах-стойках, чтобы зверь не забрался. Залез по лесенке, откинул крышку. Внутри лежали припасы: мешок муки, соль, сахар, пара банок тушёнки — всё цело. Степан переложил продукты, проверил мышеловки — пусто. Значит, мыши не завелись, и ладно.
Перекусил на скорую руку, отдохнул с полчаса и двинул дальше. До вечера надо было успеть к зимовью на Холодном ключе. Там ночёвка, а завтра с утра — капканы.
Вечер наступил быстро, как всегда бывает в тайге зимой. Только что солнце золотило верхушки кедров — и вот уже серая мгла поползла из распадков, заливая всё вокруг густыми сумерками.
Степан прибавил шагу. Чутьё подсказывало: надо успеть до темноты. Ноги гудели, спина ныла, но старик упрямо толкал вперёд, переставляя лыжи. Ещё немного, ещё чуть-чуть.
Зимовье показалось неожиданно. Маленькое, приземистое, с крышей, заваленной снегом, оно стояло на краю поляны, прижавшись спиной к скальному выходу. Рядом — замёрзший ручей, несколько старых лиственниц. Хорошее место. Надёжное.
Степан скинул рюкзак, откинул дверцу, прикрытую куском брезента. Внутри было темно и холодно, пахло сыростью и мышами. Но печка стояла целая, дрова в углу лежали — прошлогодние, сухие. Быстро растопил, раздул огонь. Через час в избушке стало тепло, можно было раздеваться.
Ужинали с Дамкой, собакой, которая всю дорогу бежала рядом, ныряя в снег, гоняя белок. Степан кинул ей кусок сала, сам достал банку тушёнки, разогрел на печке. Ели молча. Собака изредка поднимала голову, прислушивалась, но быстро успокаивалась.
— Ничего, Дамка, — сказал Степан, гладя её по жёсткой шерсти. — Завтра проверим капканы. Может, соболя возьмём. А там и домой.
Он лёг на нары, подстелив под себя ватник, накрылся старым тулупом. Собака устроилась в ногах. За стеной шумела тайга, потрескивала печка. И было в этой ночи что-то такое древнее, что Степан чувствовал кожей, каждой клеточкой своего старого тела.
— Хорошо тут, — прошептал он, засыпая. — Господи, как хорошо.