Это был май две тысячи девятого. Пахло тополиными почками и жареными пирожками из ларька, но этот запах давно смешался с вонью выхлопных газов и дешевым табаком. Городок на юге области, каких тысячи, доживал последние спокойные деньки перед чередой выпускных.
Я стояла у разливного автомата возле продуктового киоска и сжимала в кулаке мокрую трешку. Три рубля бумажкой и две монетки по рублю. Пять рублей. Ровно на стакан газировки без сиропа. Самой дешевой, из тех, что пузырится мутной жидкостью и оставляет на зубах противный металлический привкус.
За стеклом киоска тетя Зина, царство ей небесное, где бы она ни была, гремела пустыми бутылками. Я ждала, когда она нальет. Форма на мне болталась, как на вешалке, коричневое платье с белым фартуком, которое мать купила на два размера больше, чтобы росла. Я и росла. Только не вширь, а в высоту, тощая, длинная, с острыми локтями и вечно растрепанными волосами, которые никак не хотели укладываться в косу.
Сзади раздался визгливый смех. Я узнала бы его из тысячи. Алина Ковалева. Дочь того самого Ковалева, у которого три магазина в центре и белая «Тойота». В нашем городе это была почти олигархия.
Смотрите, Чучело решило промочить горло перед экзаменами, – пропела Алина, подходя ближе. – Света, ты только глянь, она же сейчас лопнет от важности.
Компания подтянулась следом. Четверо или пятеро, я не поднимала глаз. Слышала только шарканье подошв по асфальту, шелест модных тогда ветровок и звон пивных бутылок, которые они держали в руках. Илья Ткачук тоже был там. Я видела его кроссовки. Белые, чистые, будто он по лужам не ходит. Он никогда не ходил по лужам, ему все дорожки были выстелены.
Че, Вероника, папаша снова в запое? – Алина приблизилась вплотную, дыша перегаром дешевого джин-тоника из банки. – А мамаша на смене? Нищебродка несчастная.
Светка, ее верная свита, хихикнула. Высокая, конопатая, с вечно открытым ртом, она поддакивала Алине во всем, как болванчик.
Тетя Зина наконец протянула мне стакан. Мутная вода с пузырьками, один глоток – и зубы сводит. Я взяла стакан, чувствуя спиной их взглялы. Надо просто уйти. Просто развернуться и пойти домой. Но ноги будто приросли.
Эй, Чучело, угости, – Илья шагнул вперед. Я наконец подняла глаза. Красивый. Зараза какая. У него были светлые глаза и наглая улыбка футболиста, который знает, что лучший. – Что ты там пьешь? Лимонад? Дай попробовать.
Протянул руку. Я не успела ничего сказать. Он просто выбил стакан легким щелчком. Пластмассовый стакан покатился по асфальту, разливая мутную воду, которая тут же смешалась с пылью в серую жижу.
Ой, прости, не рассчитал, – Илья даже не смотрел на меня. Он смотрел на Алину, ища одобрения. – Слабая у тебя хватка, Чучело.
Компания зашлась смехом. Алина схватилась за живот, будто это было самое остроумное, что она слышала в жизни.
Смотрите, у неё губы дрожат! Плакать собралась! Света, дай ей платок, а то сейчас тут целое наводнение будет.
Я смотрела на осколки. На мокрый асфальт. Пять рублей. Последние. Я копила их три дня, экономила на завтраках. Не потому, что я хотела пить. А потому что ненавидела подходить к школьному фонтанчику, когда мимо шли они и шушукались.
В горле стоял ком. Такой плотный, что дышать стало трудно. Но я не заплакала. Я просто стояла и смотрела, как вода впитывается в серый камень.
Чего уставилась? – Алина толкнула меня в плечо. Не больно, скорее брезгливо. – Иди, Чучело, проспись. Слышала, твой опять буянит. Соседи ментам звонили.
Я развернулась и пошла. Медленно. Не оглядываясь. Слышала за спиной их голоса, смех, звон бутылок. Слышала, как Илья сказал что-то про мои тощие ноги, и Алина снова зашлась в припадке веселья.
Дом наш стоял в квартале от школы. Трехэтажная хрущевка с облупившейся краской и вечно сломанным домофоном. Подъезд пах кошками и мочой. Лифта не было. Четвертый этаж. Последний. Раньше я бегала быстро, а сегодня ноги были ватными.
Дверь не заперта. Я вошла в прихожую. В нос ударил тяжелый, спертый воздух, смешанный с запахом перегара, дешевого портвейна и махорки. Отец сидел на кухне. В майке-алкоголичке, с трехдневной щетиной, он тупо смотрел в одну точку на стене. Перед ним на столе стоял пустой стакан и лежала раскрошенная горбушка хлеба.
Пришла? – голос хриплый, простуженный. – Жрать дай.
Я молча прошла в свою комнату. Маленькую, шесть метров, с продавленным диваном и старым письменным столом, который отец притащил с помойки, но стол был крепкий, дубовый, на века. Я села на пол, прижалась спиной к батарее. Холодной. Отопление уже отключили.
В ушах все еще стоял смех. И его глаза. Ильины. Как он смотрел на Алину. Как он хотел ей угодить, унижая меня.
Я залезла рукой под линолеум, в самый угол, где оторван плинтус. Там, в щели, лежал полиэтиленовый пакет, а в нем – деньги. Смятые трешки, пятерки, пара десяток. Я копила с зимы. На репетитора по русскому. Мать обещала помочь, но у неё самой вечно не хватало. Я мыла подъезды в соседних домах, тайком от всех. Два раза в неделю, по три часа. За это платили пятьсот рублей в месяц. Унизительно мало, но для меня это было состояние.
Я пересчитала. Тысяча двести тридцать рублей. До сентября надо накопить еще хотя бы три тысячи. И уехать. В областной центр. Или в Москву. Подальше. Я зажмурилась и прошептала в пустоту комнаты:
Вы все сдохнете от зависти.
Это не было молитвой. Это было обещание. Себе самой. Холодное, злое, как тот самый лимонад без сиропа.
Хлопнула входная дверь. Пришла мать. Я услышала, как она, не раздеваясь, прошла на кухню. Тишина. Потом глухой звук удара и мамин усталый, безжизненный голос:
Опять? Когда это кончится, Петя? Когда?
Я закрыла уши руками и уткнулась лицом в колени. В комнате пахло пылью и сыростью. Где-то внизу, во дворе, все еще смеялись люди. Чужие. Веселые. А я сидела и считала деньги. Снова и снова. Тысяча двести тридцать рублей. Моя цена. Моя свобода.
Москва встретила меня утренним солнцем, которое било в панорамные окна так, что приходилось щуриться даже с закрытыми глазами. Я лежала в кровати с идеально натянутыми простынями, которые каждую среду меняла приходящая горничная, и слушала, как за стеной шумит кофемашина. Руслан вставал раньше. Всегда. Привычка, оставшаяся с тех времен, когда он уходил на стройку к шести утра.
В комнате пахло деревом и дорогим парфюмом, который я купила в дьюти-фри в прошлую командировку. Тысяча евро за флакон. Раньше я бы сказала, что это безумие, а теперь просто ставила его на туалетный столик, даже не допшикивая до конца.
Я села на кровати, посмотрела на свои руки. Ухоженные, с идеальным маникюром. Никаких мозолей, никаких цыпок от мытья подъездов. Только тонкое платиновое кольцо, которое Руслан надел мне на палец пять лет назад в загсе, куда мы пришли в джинсах, потому что оба ненавидели пафос.
За дверью зазвонил телефон. Сначала Руслана, потом мой. Я не двинулась с места. Пусть. Если что-то срочное, перезвонят.
Руслан появился в дверях с двумя чашками кофе. Высокий, широкоплечий, в простой футболке и домашних штанах. Он до сих пор стригся у одного и того же мастера в спальном районе за семьсот рублей, потому что «нормально же стрижет, чего переплачивать». Я любила в него эту непробиваемую простоту. Рядом с ним я чувствовала себя не Вероникой Викторовной, владелицей агентства, а просто Никой.
Твоя мать звонила, – он поставил чашку на тумбочку и сел рядом. – В седьмом часу утра. Сказала, срочно.
Я поморщилась и отодвинула кофе.
Что ей нужно?
Сказала, у отца юбилей. Шестьдесят лет. Через две недели. Ты обязана приехать.
Обязана, – я хмыкнула и откинулась на подушку. – Руслан, этому алкашу, который называл меня ошибкой молодости все мое детство, который пропивал мои школьные завтраки, который... – я осеклась, сглотнула. – Короче, переведи им денег на цветы и все. Пусть гуляют.
Руслан молчал. Он всегда молчал, когда я заводилась. Знал, что меня лучше не трогать в такие моменты. Просто сидел, пил свой кофе и ждал, пока шторм утихнет.
Я тебе сто раз говорила, – уже спокойнее добавила я. – Для них я была чучелом, нищебродкой, обузой. А теперь, когда у меня что-то есть, они вдруг вспомнили, что я дочь. Смешно.
А она сказала, что там какая-то Алина приезжает, твоя... – он запнулся, подбирая слово. – В общем, та, с которой вы в школе учились. Говорит, они теперь родственники.
Я села так резко, что кофе чуть не опрокинулся.
Какая Алина? Ковалева?
Ну да. Мать твоя говорит, что ее мать замуж вышла за твоего отца. Теперь они одна семья.
Я смотрела на Руслана и не верила. Это было настолько дико, что мозг отказывался переваривать информацию. Алина Ковалева, та самая, которая травила меня каждый день, которая смеялась громче всех, когда Илья выбил у меня стакан, – теперь моя сестра? Сводная? Какая разница.
Мать рехнулась, – сказала я тихо. – Он же старый алкаш. Зачем ей это?
Руслан пожал плечами.
Откуда я знаю. Может, делать нечего. Ты бы позвонила ей сама, а? А то она мне полчаса про сердце жаловалась.
Я молча взяла телефон. Семь утра. Мать наверняка уже на ногах, она всегда вставала рано, привычка с завода.
Гудок. Второй. Третий.
Алло, – голос матери, старческий, надтреснутый. Таким не говорят в пятьдесят пять.
Мам, это я. Чего звонила?
Ника, доченька, – она сразу засуетилась, запричитала. – Ты не сердись, я понимаю, ты занятая, но тут такое дело... Отец, хоть и пьет, но шестьдесят лет все-таки. И Алина приедет, она звонила, просила передать. Говорит, помириться хочет. Она ведь теперь нам как дочка, мы же с ее матерью...
Мам, – перебил я. – С какой стати мне с ней мириться? Ты забыла, как она меня в школе...
Ника, ну что ты старое вспоминаешь, – мать заговорила быстрее, затараторила, как заведенная. – Дети же были, глупые. Она теперь взрослая, у нее своя жизнь, муж, между прочим, Илья, тот самый, красавчик. Только он пить начал, бизнес у них прогорел. Алина так переживает. Она на тебя надеется, говорит, ты умная, всего добилась, может, советом поможешь?
Я слушала и чувствовала, как внутри закипает старая, ржавая злость. Илья. Тот самый. Теперь он муж Алины. И пьет. Бизнес прогорел. Какая ирония.
Я подумаю, – сказала я сухо. – Но ничего не обещаю.
Положила трубку и уставилась в стену. Руслан смотрел на меня вопросительно.
Ну что?
Ничего. Семейка собирается. Алкаш отец, бывшая стерва-одноклассница теперь моя сестра, а ее муж-красавчик, который меня унижал, спился. Хотят, чтобы я приехала и, видимо, всех спасла.
Руслан усмехнулся.
Классика. Денег хотят.
Наверняка. Но ты знаешь, – я повернулась к нему. – Мне вдруг интересно стало. На них посмотреть. На Алину эту. Какая она теперь.
Опасно это, Ника. Плюнь. Переведи денег, пусть гуляют.
Не хочу переводить. Не заслужили.
Руслан вздохнул, допил кофе и встал.
Дело твое. Но если что, я с тобой. Просто имей в виду.
Я кивнула, но уже думала о другом. О том, как восемнадцатилетняя девчонка с тощими косичками и тысячей двести рублями в тайнике садилась в поезд Москва – Адлер, чтобы никогда не вернуться. О том, как ночевала на вокзалах, мыла полы в круглосуточной забегаловке, училась на бюджете в институте, потому что поступить смогла, а платить было нечем. О том, как встретила Руслана на стройке, куда устроилась разнорабочей, чтобы прокормиться, и как мы вместе начинали его маленький бизнес, который потом вырос в сеть.
Я все это сделала сама. Без них. И теперь они хотят кусочек?
В офисе я провела три встречи, подписала договор с сетью ресторанов на организацию их новогодних корпоративов и к пяти часам вечера чувствовала себя выжатой как лимон. Секретарь Лена заглянула в кабинет с вопросом, не принести ли чай, но я отмахнулась. Хотелось тишины.
И в этой тишине снова зазвонил телефон. Номер незнакомый, с кодом нашего родного города. Я помедлила, но ответила.
Вероника? – голос на том конце провода был сладким, до приторности. – Привет, узнала?
Я молчала.
Это Алина. Алина Ковалева. Ну, теперь мы, можно сказать, сестры. Ты как вообще?
Я слушала и не верила своим ушам. Она говорила так, будто мы всю жизнь были подружками, будто не было той пыли, того лимонада, тех лет.
Привет, – ответила я ровно.
Ой, Ника, ты даже представить себе не можешь, как я рада тебя слышать, – защебетала Алина. – Мама твоя с моим поженились, такой сюрприз, да? Я как узнала, сразу подумала: надо же, как жизнь поворачивается. Ты теперь моя сестра. Слушай, я знаю, мы в школе не очень ладили, но это же детство, глупости какие. Ты прости меня, если что. Я тогда дурой была.
Она просила прощения. Легко, будто речь шла о забытом зонтике.
Я слышала, ты в Москве круто устроилась, – продолжала Алина. – Агентство свое, муж успешный. Мы тут со Светкой, помнишь Светку? Так вот, мы с ней в интернете нашли твои фотки с каких-то мероприятий. Ты такая красивая, стильная. Прямо звезда.
Я молчала, давая ей выговориться.
Слушай, у нас тут юбилей отца твоего, ну и моего теперь отчима, – засмеялась она. – Приезжай, а? Мы так хотим тебя увидеть. Помириться, пообщаться. Мама твоя с ума сходит, скучает очень. Ну пожалуйста, Никушка. Мы же родные люди все-таки.
Родные люди. Эти слова резанули. Родные люди не выбивают стаканы с последними деньгами.
Когда? – спросила я.
Через две недели, в субботу. Ждем тебя! Ты только приезжай, ладно? Мы такой стол накроем, всех соседей позовем. Пусть видят, какая у нас сестра знаменитая.
Я положила трубку и долго смотрела в окно. Там, за стеклом, Москва готовилась к вечеру, зажигались огни, люди спешили по делам. А я думала о том, что через две недели мне предстоит вернуться туда, где каждая улица, каждый запах будут кричать о прошлом.
Вечером, ложась спать, я сказала Руслану:
Я поеду.
Он не удивился.
Я с тобой.
Нет. Сама. Хочу посмотреть им в глаза. Одна.
Он обнял меня и ничего не сказал. За окном шумел город, а я закрыла глаза и увидела тот самый день. Пыльный асфальт, мокрые осколки, смех Алины. И свои пять рублей, которые утекли в грязь.
Через две недели я увижу их всех. И посмотрим, кто из нас теперь Чучело.
Черный внедорожник с московскими номерами мягко катился по разбитой асфальтовой дороге, которая за пятнадцать лет стала только хуже. Ямы, заплатки, снова ямы. Руслан предлагал сесть за руль сам, но я отказалась. Хотела контролировать всё сама. Даже эту дурацкую дорогу в прошлое.
За окном проплывали знакомые до боли пейзажи. Те же серые пятиэтажки, те же тополя, которые никто не стрижет, те же ларьки с пивом и семечками. Только вывески сменились. Вместо «Продукты» теперь «Магнит», вместо «Соки-воды» — круглосуточный алкомаркет. Прогресс.
Я припарковалась у дома, где прошло мое детство. Трехэтажка с облупившейся краской выглядела еще более жалко, чем я помнила. Козырек над подъездом просел, перила на крыльце сгнили и держались на честном слове, запах кошек никуда не делся.
У подъезда на лавочке сидели бабки. Те самые. Они всегда здесь сидели. Только тогда я была тощей девчонкой с косичками, а теперь выхожу из машины за тысячу долларов в туфлях, на которые они полгода копить будут.
Смотрю, наша Вероника приехала, – прокаркала одна, баба Шура с третьего этажа. – А я грю, чья тачка, не наша, московские номера. А оно вон оно как.
Здрасьте, – кивнула я, проходя мимо.
Ишь ты, какая стала, – зашептались за спиной. – Вся в золоте. А мать-то вон в какой нищете живет.
Я сделала вид, что не слышу. Нажала кнопку домофона. Не работал. Как и пятнадцать лет назад. Дверь была просто прикрыта. Я вошла в подъезд. Запах кошек стал невыносимым. К стенам будто приклеились слои чужой жизни, чужой бедности, чужого отчаяния.
Четвертый этаж. Последний. Я остановилась перед обитой дерматином дверью. Изнутри доносились голоса, смех, звон посуды. Уже гуляют. Без меня.
Я постучала. Тишина. Потом грохот, будто кто-то уронил табуретку. Дверь распахнулась.
На пороге стояла Алина.
Я ее узнала не сразу. Куда делась та холеная стерва с идеальной укладкой? Передо мной стояла располневшая женщина лет тридцати с небольшим, в дешевом шелковом платье в цветочек, которое было ей мало. Волосы крашеные в рыжий, но корни отросли на три сантиметра, лицо отекшее, под глазами синяки. От нее разило перегаром и дешевыми духами.
Ника! – взвизгнула она и бросилась мне на шею. – Приехала! А мы уж и не ждали! Думали, загордишься, не приедешь.
Я аккуратно высвободилась из объятий. От нее пахло так, что мутило.
Проходи, проходи, – затараторила она, хватая меня за руку и таща в квартиру. – Мам, пап, гляньте, кто приехал!
Квартира не изменилась. Та же дешевая стенка с хрусталем, который мать протирала по праздникам, тот же линолеум в пузырях, тот же запах сырости и дешевых сигарет. Только народу много. За столом, сдвинутым в центр комнаты, сидели человек десять. Соседи, какие-то незнакомые лица, и в углу, у окна, стоял Илья.
Я его узнала сразу. Красавчик Илья, первая любовь всех девчонок в школе. Теперь он был похож на своего отца-алкоголика, которого я иногда видела во дворе. Опухшее лицо, мутные глаза, дешевая спортивная кофта с чужого плеча. Он смотрел на меня и, кажется, тоже не верил своим глазам.
Из кухни вышла мать. Маленькая, сгорбленная, в старом халате, который я помню с детства. Она всегда носила этот халат, синий, в мелкий цветочек, с оторванной пуговицей на вороте. Она всплеснула руками и заплакала.
Доченька, приехала, – мать подошла, обняла меня, и я почувствовала запах ее рук – капуста, лук, дешевое мыло. – А я уж и не надеялась.
Зачем плачешь, мам? – я погладила ее по спине. – Все нормально.
Ну проходи, садись, – засуетилась Алина. – Мы тут уже немного начали, пока тебя ждали. Ты с дороги, устала, выпей с нами.
Из-за стола поднялся отец. Он был трезв. Удивительно. Но выглядел старым, больным, с трясущимися руками и желтым лицом.
Дочка, – сказал он хрипло. – Спасибо, что приехала. Садись, будь как дома.
Я села на свободный стул. Рядом тут же пристроилась Алина, с другой стороны подсела какая-то тетка в цветастом платке, как я поняла, ее мать. Женщина Ковалева, бывшая владелица трех магазинов, теперь выглядела немногим лучше моей матери. Та же бедность, те же руки в работе, те же потухшие глаза.
Ну, давайте за встречу, – Алина подняла рюмку. – За то, что мы теперь одна семья. За родителей наших, которые, несмотря ни на что, нашли друг друга.
Все выпили. Я пригубила минералку. Алина заметила.
Ты чего не пьешь? – нахмурилась она. – Обижаешь?
За рулем, – коротко ответила я.
А, ну да, ну да, – закивала она. – Ты ж у нас теперь крутая, на джипе. Слушай, а что за машина? Лексус? Я в них не разбираюсь.
Лексус, – подтвердила я.
Класс, – протянула она. – А у нас с Илюшей ничего не стало. Бизнес прогорел, понимаешь. Кризис, все дела.
Она говорила громко, на всю комнату, будто хотела, чтобы все слышали, какая она несчастная.
А ты молодец, – продолжала Алина. – Вон как выбилась. Я в интернете читала, у тебя агентство свое, ивенты всякие делаешь. Для богатых людей, да?
Для разных, – уклончиво ответила я.
Илюша, ты смотри, кто к нам приехал, – Алина повернулась к мужу. – Вероника, Чучело наше школьное. Помнишь?
Она засмеялась, но тут же осеклась, поняв, что ляпнула лишнее. За столом повисла неловкая тишина. Илья подошел ближе. От него пахло перегаром так, что за версту было слышно.
Помню, – сказал он, глядя на меня мутными глазами. – А чего ж не помнить. Вероника у нас отличница была, тихоня. А теперь вон как. Красивая стала.
Он протянул руку, будто хотел дотронуться до моего плеча, но я отодвинулась.
Илья, – одернула его Алина. – Ты бы хоть умылся, что ли. Стыдно перед человеком.
Он зыркнул на нее, но промолчал. Отошел к окну, достал сигарету, закурил прямо в комнате.
Ника, ты кушай, – мать пододвинула мне тарелку с салатом. – Я сама делала, как ты любишь, с крабовыми палочками.
Я посмотрела на салат. В детстве я его действительно любила. Потому что это был единственный салат, который мать умела делать. Теперь я даже не помню, когда ела майонез в последний раз.
Спасибо, мам, – я взяла немного, чтобы ее не обидеть.
Алина снова подсела ближе, положила руку мне на плечо. Я чувствовала липкость ее ладони через ткань пиджака.
Никушка, – зашептала она. – Я поговорить с тобой хотела. Дело есть.
Я промолчала, ожидая продолжения.
Ты же теперь богатая, – зашептала она. – У тебя деньги есть, связи. А у нас тут, сам видишь, швах полный. Илья совсем пить начал, бизнес накрылся, долги остались. Кредиты, понимаешь, брали, а отдавать нечем. Коллекторы звонят, спасу нет. Мать моя с твоим отцом живут, еле концы сводят. Ты бы не помогла? Немного совсем. Нам бы миллиона три, ну, может, три с половиной, чтобы долги перекрыть и на жизнь осталось. Для тебя же это мелочь, правда?
Она смотрела мне в глаза с такой надеждой, с такой уверенностью, что я не могу отказать. Я смотрела на нее и вспоминала другой взгляд. Надменный, презрительный, с высоты ее папиных магазинов. Как она смотрела на меня, когда я покупала самый дешевый лимонад. Как смотрела на мою одежду с чужого плеча. Как смотрела на мою мать, когда та приходила в школу, замотанная в платок после смены.
Какой бизнес? – спросила я спокойно. – Чем вы занимались?
А, ерунда, – отмахнулась Алина. – Магазин пытались открыть, продукты. Но там же конкуренция, понимаешь. Сети все пожрали. Не вытянули.
Я кивнула. Из кухни вышел отец, сел напротив, налил себе водки, выпил одним глотком.
Ты, Ника, это, – начал он. – Помоги сестре. Она ж тебе теперь не чужая. Свои люди. У тебя есть, а у них нет. По-божески надо.
Я посмотрела на него. На человека, который должен был меня защищать, а вместо этого пропивал мои завтраки.
Пап, – сказала я тихо. – А ты помнишь, как я в школе училась? Помнишь, как ты деньги на репетитора пропивал?
Он отвел глаза.
Ну было, – пробурчал он. – Молодой был, глупый. Теперь-то что вспоминать.
А теперь я должна дать денег? – спросила я. – За что?
За то, что мы семья! – вмешалась Алина громко. – Ты что, не понимаешь? Мы же родные люди. Мать твоя с моим отцом живут, мы теперь связаны. Нельзя своих бросать.
Из-за стола поднялась женщина в цветастом платке, мать Алины. Она подошла к нам, встала за спиной дочери.
Вероника, – начала она тихо, но твердо. – Я понимаю, ты на нас зло держишь. Алина в школе не права была, глупая была, избалованная. Мы все ошибаемся. Но сейчас девочка погибает. Илюшка этот ее в могилу сведет. Долги, кредиты. Помоги, Христом Богом прошу. Мы отработаем, честное слово.
Я смотрела на них. На Алину с ее отекшим лицом, на ее мать, которая когда-то ходила в шубах, а теперь в дешевом платке, на отца, который уже наливал вторую, на мать, которая стояла в дверях кухни и смотрела на меня с надеждой и страхом.
Я ничего не обещаю, – сказала я. – Мне подумать надо.
Алина закивала, но в глазах ее мелькнуло что-то нехорошее. Разочарование? Злость? Она ждала, что я сразу достану кошелек.
Ты подумай, конечно, – сказала она с натянутой улыбкой. – Мы не гоним. Только время поджимает, понимаешь. Коллекторы уже пороги обивают. Могут и забрать все.
Илья у окна хмыкнул.
Че ты клянчишь, – бросил он в сторону жены. – Не видишь, не даст она. Гордая стала.
Я посмотрела на него. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и криво усмехался.
А ты, Илья, – сказала я. – Чем занимаешься сейчас?
Я? – он усмехнулся шире. – Да вот, ищу себя. Работал, не работается. Алина вон пилит каждый день. А чего пилить? Что есть, то есть.
Он говорил с вызовом, будто я должна была его пожалеть. Или, наоборот, восхититься его свободой.
Понятно, – сказала я и отвернулась.
Дальше застолье покатилось своим чередом. Алина не отходила от меня, пыталась наливать, подкладывать еду, расспрашивать про Москву, про мужа, про бизнес. Я отвечала односложно. Мать суетилась вокруг, отец напивался все сильнее. К концу вечера он уже сидел с красным лицом и тупо смотрел в стену, иногда вставляя в разговор невпопад.
Часов в одиннадцать я начала собираться. Мать всполошилась.
Куда ты, доченька? Оставайся, я тебе постелю. На диване ляжешь, чистое белье есть.
Я покачала головой.
Я в гостиницу. Забронировала номер.
Зачем в гостиницу? – вмешалась Алина. – У нас места много. Переночуешь, утром кофе попьем, поговорим.
Нет, спасибо, – я была непреклонна.
В прихожей меня догнал Илья. Он вышел следом, будто случайно.
Вероника, – сказал он тихо, оглядываясь, не видит ли Алина. – Ты это... Не слушай их. Они тут все с ума посходили. Алина только о деньгах и думает.
Я удивилась.
А ты о чем думаешь?
Я? – он усмехнулся. – Я ни о чем не думаю. Мне все равно. А ты, я смотрю, хорошо устроилась. Красивая стала. Богатая. Муж, говорят, строительный бизнес имеет.
Я молчала, смотрела на него. Он стоял близко, слишком близко. От него разило перегаром, но в глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.
А помнишь, как мы в школе? – сказал он. – Я тогда дурак был. На Алинку велся. А ты красивая была, только скрывала это. Я ведь смотрел на тебя иногда. Думал, вот вырастет...
Я отшатнулась.
Илья, ты пьян. Иди проспись.
Он хмыкнул, но отступил.
Как знаешь. Но ты подумай. Не все тут враги.
Я вышла из подъезда, села в машину. В салоне пахло кожей и моим парфюмом. Я завела двигатель и долго сидела, глядя на тусклые окна третьего этажа. Там, за ними, остались они. Моя семья. Мои родные люди, которые пятнадцать лет назад плевали мне вслед, а теперь ждут, что я их спасу.
Я нажала на газ и выехала со двора мимо бабок, которые так и сидели на лавке, проводив меня цепкими взглядами. В зеркале заднего вида мелькнула фигура Ильи, который вышел из подъезда и смотрел вслед моей машине. Потом и он исчез в темноте.
Я проснулась оттого, что в окно гостиничного номера било яркое утреннее солнце. Занавески тут были дешевые, тонкие, почти не спасали. Я села на кровати и несколько секунд не могла понять, где нахожусь. Потом вспомнила. Вчерашний вечер, квартира матери, Алина с ее липкими объятиями, Илья у окна. Голова гудела, хотя я не выпила ни капли.
Я посмотрела на часы. Половина девятого. В Москве Руслан уже наверняка на объекте. Я набрала его.
Привет, – голос у него был бодрый, рабочий. – Как ты там?
Привет. Нормально. В гостинице.
Как вчера посидели?
Весело, – усмехнулась я. – Алина уже приступила. Три миллиона просит. Говорит, на долги.
Руслан молчал пару секунд.
И что ты?
Ничего. Сказала, подумаю.
Ника, – он вздохнул. – Ты сама-то понимаешь, что это развод? Они тебя за дуру держат.
Понимаю. Мне интересно, до чего они дойдут.
Доиграешься. Возьми билеты и приезжай. Я по тебе соскучился.
Я улыбнулась. С Русланом всегда было легко. Он не лез в душу, не учил жить, просто был рядом.
Завтра приеду. Сегодня еще кое-что хочу понять.
Что именно?
Не знаю пока. Просто чувствую, что не все так просто.
Осторожнее там. Если что, звони сразу. Я прилечу.
Люблю тебя.
И я тебя.
Я положила трубку и пошла в душ. Горячая вода немного привела в чувство. Я стояла под струями и думала о том, что меня здесь держит. Не жалость, нет. Скорее злость. И любопытство. Мне хотелось посмотреть им в глаза, услышать, как они будут оправдываться, как будут врать. Может, это была месть. А может, просто желание закрыть эту главу раз и навсегда.
В дверь постучали. Я накинула халат и посмотрела в глазок. На пороге стояла Алина. Без макияжа, в простых джинсах и растянутой футболке, она выглядела еще более жалко, чем вчера. Под глазами синяки, губы обветренные. Я открыла.
Привет, – сказала она с натянутой улыбкой. – Не разбудила?
Разбудила, – ответила я, но посторонилась, пропуская ее. – Заходи.
Она вошла в номер и огляделась. Гостиница в нашем городе была одна, и я взяла люкс, просто потому что других вариантов не было. Диван, кресло, большая кровать, телевизор на стене. Для нее это, наверное, казалось роскошью.
Ничего себе, – протянула она. – Шикуешь.
Я молча села в кресло и смотрела на нее. Алина потопталась на месте, потом присела на краешек дивана.
Я поговорить пришла, – начала она. – Без свидетелей. Вчера при всех неудобно было, сама понимаешь.
Понимаю, – кивнула я.
Она вздохнула, замялась.
Ты на меня зла, я знаю. За школу, за все. Я дура была, правда. Папка мой тогда при деньгах был, я возомнила о себе. А теперь... сама видишь.
Я молчала, давая ей выговориться.
Мы с Ильей познакомились сразу после школы, – продолжала она. – Он такой красивый был, все девки сохли. Я думала, счастье будет. А он пить начал. Сначала по чуть-чуть, потом больше. Бизнес открыли, он все пропивал. Я пыталась его спасти, кодировали, ничего не помогает. Сейчас кредитов набрали, отдавать нечем. Мать моя с твоим отцом живут, еле концы сводят. А у тебя все хорошо, я вижу. Ты вон какая стала. Я в тебя в интернете смотрела, ты на мероприятиях вся такая красивая, с людьми важными. Я думаю, ну вот, человек добился. А мы тут в дерьме.
Она говорила и говорила, и я слушала этот поток жалоб. Ни одного слова извинений за то, как она ко мне относилась. Только про свои беды.
Алина, – перебила я. – Ты зачем пришла?
Она замялась еще сильнее, затеребила край футболки.
Ника, я понимаю, что не имею права просить. Но больше не у кого. Ты не представляешь, что такое коллекторы. Они звонят каждую ночь, матерятся, угрожают. Илье уже два раза зубы выбивали во дворе. Я боюсь из дома выходить.
Сколько?
Что?
Сколько вы должны?
Она оживилась, в глазах появилась надежда.
Триста пятьдесят тысяч. По двум кредитам. Но там еще проценты капают, если не платить, будет больше. И Илья опять в запой ушел после вчерашнего. Я не знаю, что делать.
Триста пятьдесят, – переспросила я. – А вчера ты говорила про три миллиона.
Алина отвела глаза.
Ну, я подумала, раз уж просить, то на жизнь чтоб осталось. И на бизнес, может, раскрутиться. Мы же отдадим, честное слово.
Я смотрела на нее и чувствовала не злость, а усталость. Она врала легко, как дышала. Привыкла врать всю жизнь.
А бизнес какой? – спросила я.
Ну, магазинчик открыть. Продуктовый. У нас тут один закрылся, помещение свободное. Хозяин недорого сдает. Мы бы раскрутились.
С Ильей? – уточнила я. – С алкоголиком?
Алина дернулась, будто я ударила ее.
Не надо так. Он мой муж. Я его люблю.
Я встала и подошла к окну. Внизу текла обычная жизнь маленького города. Бабки с сумками, мужики у ларька, дети на великах. Все как пятнадцать лет назад. Ничего не меняется.
Алина, – сказала я, не оборачиваясь. – А ты помнишь, как ты меня в школе называла?
Тишина. Я обернулась. Она сидела, вцепившись в край дивана, и смотрела в пол.
Чучелом, – ответила я за нее. – Нищебродкой. И это еще были цветочки. А помнишь, как ты натравила на меня своих дружков, и они порвали мой портфель? А учебники в унитаз кинули? А помнишь, как ты распустила слух, что я с учителем физкультуры сплю, потому что он меня пару раз подвез до дома, когда шел дождь?
Алина молчала.
Я три года не могла в школу ходить спокойно, – продолжала я. – Три года я мечтала только об одном – умереть. Потому что каждый день был адом. И ты была главной причиной этого ада.
Ника, прости, – прошептала она. – Я была дура. Молодая, глупая.
Молодая, – усмехнулась я. – Тебе было шестнадцать. Вполне взрослая, чтобы понимать, что делаешь. Ты знала, что делала. Ты получала от этого удовольствие.
Она подняла на меня глаза, и я увидела в них слезы. Настоящие или искусственные – я не могла понять.
Да, получала. Потому что у меня у самой дома был ад. Папа пил, мать орала, они дрались каждую ночь. А ты была тихая, безотказная. На тебе можно было оторваться. Я не оправдываюсь, я просто объясняю. Мы все из дерьма вылезали, как могли.
Я смотрела на нее и думала. Может, она и правда в чем-то была права. Может, у нее действительно была своя боль. Но это не отменяло того, что она сделала.
Хорошо, – сказала я. – Допустим, я тебя прощаю. Дальше что?
Она оживилась.
Помоги нам. Дай денег. Я отработаю. Буду у тебя убираться, готовить, что скажешь. Я все умею.
Мне не нужна уборщица.
Ну тогда просто дай. Как сестре. Мы же теперь семья.
Семья, – повторила я. – Это слово ты сегодня уже говорила.
В дверь снова постучали. Я нахмурилась. Кого еще принесло? Подошла к двери, посмотрела в глазок. Илья. Трезвый, насколько можно было судить, но с опухшим лицом и синяками под глазами. Я открыла.
О, – сказал он, увидев Алину. – И ты здесь. Ну, значит, вдвоем пришли. Удобно.
Ты чего приперся? – зло спросила Алина. – Я же сказала, сама поговорю.
А я решил тоже поучаствовать, – он прошел в номер, не спрашивая разрешения, сел в кресло, где только что сидела я. – Дело общее.
Я закрыла дверь и прислонилась к стене, скрестив руки на груди. Представление продолжается.
Илья смотрел на меня оценивающе, будто прикидывал, сколько я стою.
Слушай, Вероника, – начал он. – Ты на Алинку не смотри. Она баба, у нее эмоции. А я по делу скажу. Мы в дерьме по уши. Если не отдадим долг, через месяц у нас квартиру заберут. У нас ребенок есть, дочка, семь лет. Куда мы с ней пойдем? На улицу? Ты же не захочешь, чтобы ребенок на улице оказался?
Я молчала, смотрела на него. Он говорил гладко, уверенно, видно, репетировал.
Мы просим не на халяву, – продолжал он. – Мы отработаем. Я могу у твоего мужа на стройке работать. Я все умею, руки золотые. Только дай шанс.
Золотые руки, – усмехнулась я. – Которые стакан с лимонадом выбивают?
Илья дернулся, но взял себя в руки.
Было. Дурак был. А ты вон какая стала. Красивая, умная. Я тогда не понимал. А теперь понимаю.
Он смотрел на меня с такой фальшивой искренностью, что меня чуть не стошнило.
Илья, – сказала я тихо. – А ты помнишь, как ты меня дразнил? Как ты придумал мне кличку Чучело?
Он отвел глаза.
Ну было.
А помнишь, как ты каждый день проходил мимо моей парты и пинал ее, чтобы я дергалась? А помнишь, как ты на физре кидал мне мяч в голову и говорил, что это случайно?
Он молчал.
Я все помню, – сказала я. – Каждую мелочь. Каждое слово. Каждый смешок за спиной.
Ника, ну что ты старое ворошишь? – вмешалась Алина. – Мы же изменились.
Вы? – я посмотрела на нее. – Вы не изменились. Вы просто обнищали. Раньвы были богатыми и унижали меня, потому что могли. Теперь вы бедные и унижаетесь, потому что больше нечего делать. Но внутри вы те же.
Алина вскочила.
Да кто ты такая? – голос ее сорвался на визг. – Думаешь, если в Москву уехала, так святая? Да мы про тебя такое в интернете нашли! Ты там с кем только не спала, чтобы раскрутиться!
Я усмехнулась.
Интересно, где вы это нашли? В своем воображении?
Алина покраснела, задышала часто.
Неважно. Думаешь, мы не знаем, как такие, как ты, денег добиваются? Через постель, по-другому не бывает.
Илья встал и подошел к жене, положил руку ей на плечо.
Тише, – сказал он. – Не надо так. Мы же договорились.
Она дернулась, сбросила его руку.
Отстань! Ты вообще молчи! Из-за тебя мы в это дерьмо вляпались!
Они стояли передо мной, два жалких, озлобленных человека, и я смотрела на них и чувствовала только пустоту. Нет, не злость. Не ненависть. Пустоту. Они ничего для меня не значили. Они были как призраки из прошлого, которые вдруг выползли на свет и оказались ничтожными.
Я подошла к двери и открыла ее.
Вам пора.
Алина дернулась ко мне.
Ника, подожди. Я не то хотела сказать. Я просто сгоряча.
Все равно, – ответила я. – Идите.
Илья взял жену за руку и потащил к выходу. На пороге он обернулся.
Вероника, ты подумай. Мы не враги. Мы семья.
Я закрыла за ними дверь и прислонилась к ней лбом. В голове гудело. Я подошла к окну и увидела, как они вышли из гостиницы и пошли по улице. Алина что-то яростно говорила, размахивая руками. Илья шел молча, опустив голову. Они были такими маленькими и жалкими сверху, с пятого этажа.
Телефон зазвонил. Мать.
Ника, доченька, – голос ее был встревоженным. – Ты где? Приезжай, поговорить надо. Срочно.
Что случилось?
Приезжай, – повторила она и бросила трубку.
Я смотрела на телефон и чувствовала, что все это только начало. Что самое главное еще впереди. Я оделась, спустилась вниз, села в машину и поехала обратно в тот двор, где прошло мое детство.
Бабки все так же сидели на лавке. Проводили машину взглядами, зашептались. Я поднялась на четвертый этаж. Дверь была открыта. Я вошла.
В прихожей стояла мать. Лицо у нее было белое, руки тряслись.
Что случилось?
Отец, – прошептала она. – Он в больнице. Инсульт.
Я смотрела на мать и не могла поверить. Только вчера он сидел за столом, пил водку, разговаривал. А сегодня.
Когда? – спросила я.
Ночью. Часа в три. Он встал в туалет, я слышала, как он упал. Пришла, а он лежит, не двигается, глаза открыты, но не говорит. Я скорую вызвала, увезли. Сейчас в реанимации. Врачи сказали, состояние тяжелое.
Мать говорила и говорила, а я смотрела на ее руки. Они тряслись. Всегда тряслись, сколько я себя помню. От работы, от нервов, от вечного страха. А теперь еще сильнее.
Поехали, – сказала я коротко.
Мы спустились вниз. Бабки на лавке замолчали и проводили нас взглядами. Я открыла дверь машины, помогла матери сесть. Она была легкая, как пушинка. Я захлопнула дверь и села за руль.
В какой он больнице?
В городской, во второй. На выезде.
Я завела двигатель. Выезжая со двора, увидела Алину и Илью. Они стояли у подъезда, смотрели нам вслед. Алина что-то сказала, Илья кивнул. Я нажала на газ.
В больнице пахло хлоркой и болезнью. Вечно эти запахи преследуют меня с детства. Мать ходила со мной по врачам, когда я болела, а потом мы приходили к отцу, когда он зашивался после очередного запоя. Теперь все повторилось.
Мы поднялись на третий этаж. Реанимация. Коридор с жесткими стульями, тусклый свет, закрытая дверь с табличкой. Возле двери сидела женщина в халате поверх одежды, наверное, чья-то родственница. Мать подошла к двери и замерла, не решаясь нажать кнопку вызова.
Я нажала. Через минуту вышла медсестра, усталая, с покрасневшими глазами.
Вы к кому?
К Петрову, – сказала я. – Сын? – она посмотрела на меня. – Дочь, – ответила я.
Ждите. Врач подойдет.
Мы сели на стулья. Мать молчала, сжимая в руках старый платок. Я смотрела на стену. Белая кафельная плитка, местами отколотая, местами пожелтевшая. Все как пятнадцать лет назад. Ничего не меняется.
Через полчаса вышел врач. Мужчина лет пятидесяти, лысоватый, в очках. Посмотрел на нас устало.
Родственники Петрова?
Мы встали.
Я дочь. Это мать.
Врач вздохнул.
Состояние тяжелое. Обширный инсульт, затронута правая сторона. Сейчас он в коме, но стабилен. Если выкарабкается, потребуется длительная реабилитация. Говорить, ходить, возможно, придется учиться заново. Если выкарабкается.
Мать всхлипнула и закрыла лицо платком. Я смотрела на врача.
Что нужно делать?
Ждать. И молиться, если верите. Сейчас все зависит от него самого. Мы делаем все возможное. – Он помолчал. – Лечение дорогое. Препараты, уход. Если есть возможность, лучше перевести в платную палату, когда выйдет из реанимации. И реабилитация потом.
Сколько?
Он назвал сумму. Я кивнула. Для меня это было не много. Но для матери – годовая пенсия.
Я оплачу, – сказала я. – Все, что нужно.
Врач кивнул и ушел. Мать смотрела на меня сквозь слезы.
Ника, доченька. Ты не обязана. Он же тебе...
Он мне никто, – перебила я. – Но ты здесь живешь. Тебе с ним жить. Или хоронить. Я не хочу, чтобы ты одна это тянула.
Мать разрыдалась в голос. Я обняла ее, чувствуя, какие у нее худые плечи, какая хрупкая спина. Сколько себя помню, я ее боялась, стеснялась, ненавидела за то, что не защитила. А сейчас она просто маленькая старая женщина, которая всю жизнь работала, терпела и ничего не видела, кроме этой серой больницы и пьяного мужа.
В коридоре раздались шаги. Я подняла голову. По коридору шла Алина. За ней Илья. Алина была заплаканная, но глаза бегали.
Ника, мать твоя звонила, сказала, что случилось. Мы сразу приехали. Как он?
Я смотрела на нее и видела. Она пришла не из-за отца. Она пришла, потому что здесь я. И здесь можно продолжить разговор о деньгах.
В реанимации, – ответила я сухо. – Врач сказал, состояние тяжелое.
Ой, господи, – Алина всплеснула руками и прижала ладони к груди. – Как же так? Он же вчера нормальный был, сидел, разговаривал.
Она говорила громко, театрально, будто играла в дешевом спектакле. Сидевшая в коридоре женщина покосилась на нее.
Тише, – сказала я. – Здесь больница.
Алина обиженно поджала губы, но замолчала. Илья стоял позади, прислонившись к стене, и молчал. Он был трезв, насколько я могла судить, но выглядел паршиво. Синяки под глазами, небритый, мятая куртка.
Мы посидим с вами, – заявила Алина и плюхнулась на стул рядом с матерью. – Вместе ждать легче.
Мать благодарно кивнула. Я промолчала.
Прошел час. Никто не выходил. Медсестры сновали туда-сюда, не обращая на нас внимания. Алина успела рассказать про свои кредиты, про коллекторов, про то, какой Илья плохой муж, и про то, как она мечтает открыть магазин. Мать слушала и кивала. Я смотрела в одну точку на стене.
Часа через полтора дверь открылась, вышла медсестра.
Петровы? Заходите. Только ненадолго. Два человека.
Я посмотрела на мать. Она поднялась, шатаясь.
Я не могу, – прошептала она. – Боюсь.
Иди, – сказала я. – Я с тобой.
Мы вошли. Реанимация – это всегда страшно. Пищат аппараты, пахнет лекарствами, лежат люди, опутанные проводами. Отец лежал у окна. Лицо серое, перекошенное, изо рта трубка, вокруг головы бинты, руки привязаны к кровати, чтобы не выдернул катетеры. Глаза закрыты.
Мать подошла и рухнула на стул рядом. Взяла его руку, прижала к губам.
Петя, – зашептала она. – Петенька, очнись. Я здесь. Ника приехала. Не уходи, пожалуйста.
Я стояла в стороне и смотрела. На этого человека, который пинал меня ногами, когда я была маленькая. Который орал на мать матом. Который пропивал все деньги, которые она приносила с завода. Который называл меня ошибкой и жалел, что я родилась. Теперь он лежал, как овощ, и не мог ничего сказать.
Внутри не было ничего. Ни жалости, ни ненависти. Только пустота. Как будто я смотрела на чужого человека.
Врач сказал, если выживет, будет инвалидом, – сказала я тихо. – Полгода, год реабилитации. Уход постоянный.
Мать подняла на меня глаза.
Я за ним ухаживать буду. Куда ж я денусь. Тридцать лет вместе.
Тридцать лет, – повторила я. – Тридцать лет он тебя бил и пил. И ты его жалеешь.
Она покачала головой.
Не жалею. Просто жизнь такая. Бог дал, Бог взял.
Я хотела сказать что-то еще, но промолчала. Не место. Не время.
Мы вышли. Алина тут же подскочила.
Ну что? Как он?
Плохо, – ответила я. – В коме.
Она снова всплеснула руками. Илья молчал, только смотрел на меня странно. Я не могла понять, что в его взгляде. Злость? Зависть? Или что-то другое.
Мы поехали домой, – сказала Алина. – Если что, звоните. Мы рядом.
Я кивнула. Они ушли. Мать села на стул, обессиленная. Я осталась стоять у окна.
Вечером я позвонила Руслану.
Тут такое дело, – сказала я. – У отца инсульт. Я пока задержусь.
Он помолчал.
Сочувствую. Тебе помочь? Приехать?
Нет, пока не надо. Я сама.
Ты как?
Нормально. Странно все. Он лежит, а я ничего не чувствую.
Это нормально, Ника. Он тебе не отец был. Так, донор спермы.
Я усмехнулась. Руслан умел сказать прямо.
Ладно, держись. Если что, звони.
Я положила трубку и пошла к матери. Она сидела все там же, на том же стуле.
Мам, поехали. Тебе отдохнуть надо.
Не могу я, – запричитала она. – Вдруг он очнется, а меня нет.
Он в коме, мам. Он не очнется сегодня. Врачи сказали ждать.
Я почти силой увела ее из больницы. Посадила в машину, привезла домой. В квартире было холодно и пусто. Я включила чайник, достала какие-то печенья, заставила мать поесть. Она жевала механически, глядя в одну точку.
Ты ложись, – сказала я. – Я посижу.
Она послушно пошла в спальню. Я осталась на кухне. Сидела и смотрела на часы. Полночь. За окном темно, только фонари горят тусклым оранжевым светом.
Часа в два ночи я услышала шаги на лестнице. Кто-то поднимался. Медленно, тяжело. Потом стук в дверь. Я подошла, посмотрела в глазок. На площадке стоял Илья. Пьяный в стельку, еле держался на ногах.
Я открыла. Он ввалился внутрь, чуть не упав.
Ты чего? – спросила я шепотом. – Полвторого ночи.
Он поднял на меня мутные глаза.
Поговорить надо.
Нечего нам говорить. Иди проспись.
Он схватил меня за руку. Я дернулась, но он держал крепко.
Пусти, – сказала я зло. – Сейчас ментов вызову.
А вызывай, – он усмехнулся. – Я тебе такое расскажу про твою сестрицу, мало не покажется.
Я выдернула руку.
Что ты несешь?
Он пошатнулся, прислонился к стене.
Она не просто так приехала. Она знала, что ты приедешь. Мы еще неделю назад все обсудили. Ты должна была дать денег. А если не дашь, у нас план Б.
План Б? – переспросила я. – Какой еще план Б?
Он засмеялся пьяным смехом.
Не скажу. Ты сначала помоги. А то ведь хуже будет. Ты Москва, ты крутая, а мы тут местные. Мы все про тебя знаем.
Я смотрела на него и понимала, что он не просто пьяный бред несет. Что-то здесь не так.
Илья, иди домой. Проспись. Завтра поговорим.
Он покачал головой.
Завтра поздно будет. Завтра она сама придет. И тогда не отвертишься.
Он развернулся и, шатаясь, пошел вниз. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось. Что за план Б? Что они задумали?
Я вернулась на кухню, села и долго смотрела в темноту. За стеной тихо посапывала мать. А я думала о том, что все это только начинается. И что просто так я отсюда не уеду.
Утро началось с телефонного звонка. Я спала урывками, проваливаясь в тревожную дремоту и снова выныривая. Каждый шорох казался шагами Ильи, каждое дыхание за стеной – маминым плачем. Телефон завибрировал на тумбочке в половине седьмого. Номер больницы.
Слушаю.
Вероника Петровна? – голос медсестры, усталый и равнодушный. – Ваш отец пришел в себя. Состояние тяжелое, но стабильное. Врач будет через час, можете приехать.
Я села на кровати, растирая лицо ладонями. Пришел в себя. Живой. Значит, теперь начнется самое сложное. Не умереть, а жить дальше. Полгода, год реабилитации, уход, лекарства. И мать, которая будет убиваться возле него, потому что по-другому не умеет.
Мать уже не спала. Она сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно. Я сказала ей про отца. Она всплеснула руками, засобиралась.
Я одна съезжу, – остановила я ее. – Тебе отдохнуть надо. Поспи еще.
Какое там спать, – запричитала она. – Я ж не усну, пока не узнаю.
Я поеду. Посижу с ним, с врачом поговорю. Вечером позвоню. Ты лежи.
Она не спорила. Видно было, что силы оставили ее совсем. Я оставила ей деньги на продукты, сказала, чтобы никуда не выходила без нужды, и уехала.
В больнице было тихо. Утренняя смена только заступила, медсестры ходили сонные, пациенты еще спали. Я поднялась в реанимацию, нажала кнопку вызова. Вышел тот же врач, лысоватый, в очках. Он выглядел еще более уставшим, чем вчера.
Пришли? – кивнул он. – Заходите. Только недолго. Он слабый еще.
Я вошла. Отец лежал с открытыми глазами. Правый глаз смотрел осмысленно, левый запал, уголок рта был опущен. Он узнал меня. В глазах мелькнуло что-то – страх, удивление, не знаю. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвалось только невнятное мычание.
Я подошла и села на стул. Молчала. Смотрела на него. На человека, которого боялась восемнадцать лет. Теперь он был беспомощен, как ребенок. Привязан к кровати, опутан трубками, перекошенный, жалкий.
Он замычал снова, дернул рукой. Я взяла его за запястье, чтобы не дергал капельницу.
Лежи смирно, – сказала я тихо. – Врач говорит, выкарабкаешься. Мать ждет.
Он смотрел на меня. В глазах стояли слезы. Мой отец, который никогда не плакал, который орал матом и бил посуду, теперь лежал и плакал, глядя на меня.
Я не знала, что делать. Не могла обнять – не хотела. Не могла уйти – совесть не позволяла. Просто сидела и держала его за руку, пока он смотрел на меня и мычал что-то неразборчивое.
Через десять минут пришла медсестра и сказала, что пора. Я вышла в коридор. Там уже сидела Алина. Откуда она узнала? Наверное, мать позвонила. Или у нее свои источники.
Ну как он? – она подскочила ко мне. – Я слышала, очнулся.
Очнулся, – ответила я. – В тяжелом состоянии, но живой.
Слава богу, – она перекрестилась. – А врач что говорит?
Я посмотрела на нее. Вчерашние слова Ильи не выходили из головы. План Б. Что это значит?
Алина, – сказала я прямо. – Зачем ты здесь?
Она удивилась, даже обиженно поджала губы.
Как зачем? Поддержать. Мы же семья.
Я хмыкнула.
Вчера твой муж ночью ко мне приходил. Пьяный. Говорил про какой-то план Б. Что это значит?
Алина побледнела. На секунду в глазах мелькнул страх, но она быстро взяла себя в руки.
Не слушай ты его. Он пьянь, несет, что попало. Утром проспится, сам не вспомнит.
Он вспомнил, – соврала я. – Сегодня утром звонил. Извинялся. И рассказал все.
Я смотрела на нее в упор. Алина заметалась. Руки задрожали, губы сжались в тонкую линию.
Что рассказал? – спросила она тихо.
А ты не знаешь?
Она молчала. Я ждала.
В коридоре появился Илья. Он был трезв, насколько вообще мог быть трезв. Увидел нас, замедлил шаг. Подошел.
Чего вы тут?
Алина повернулась к нему.
Ты чего ей вчера наговорил? – зашипела она. – Я ж тебя просила молчать!
Я молчал, – он посмотрел на меня. – Ничего я не говорил. Так, пьяный бред.
Пьяный бред про план Б? – переспросила я. – Интересный бред.
Илья отвел глаза. Алина дернула его за рукав.
Пошли отсюда, – процедила она. – Нечего тут.
Они развернулись и пошли к выходу. Я смотрела им вслед. Что-то здесь было не так. Что-то они задумали. И это что-то было связано со мной.
Я вышла на улицу, села в машину и набрала Руслана.
Тут такое дело, – сказала я. – Мне кажется, меня хотят развести. Или подставить. Не пойму пока.
Рассказывай, – коротко сказал он.
Я пересказала все. Про ночной визит Ильи, про план Б, про сегодняшнюю сцену в больнице.
Слушай, Ника, – Руслан говорил спокойно, но я чувствовала напряжение. – Это похоже на классическую разводку. Они хотят тебя напугать, чтобы ты заплатила. Если есть какой-то план Б, значит, они готовят что-то конкретное. Может, хотят обвинить тебя в чем-то. Или подставить с наркотиками. Всякое бывает.
Что делать?
Будь осторожна. В машине не оставляй ничего. В гостинице проверь, нет ли чужих вещей. Если что-то покажется подозрительным, сразу в полицию. И диктофон включи на телефоне, когда с ними говоришь. Пригодятся записи.
Хорошо.
Я люблю тебя. Приезжай скорее.
Скоро.
Я положила трубку и поехала в гостиницу. В номере все было чисто. Я проверила шкафы, ванную, даже под кровать заглянула. Ничего. Может, паранойя? Может, Илья просто пьяный бредил? Но что-то мне подсказывало – нет. Не просто.
Часа в три дня позвонила мать. Голос у нее был встревоженный.
Ника, тут Алина пришла. Плачет. Говорит, Илья ее избил. Просит защиты.
Я замерла.
Что значит избил?
Пришла вся в слезах, синяк под глазом. Говорит, Илья в запое, буянит. Боится домой идти. Просится переночевать. Я пустила.
Мам, ты с ума сошла? – я вскочила. – Ты ее знаешь неделю! Выгони ее!
Как же выгоню? – мать запричитала. – Она ж плачет, ей деваться некуда. И потом, она же мне теперь как дочка.
Слушай меня внимательно, – я старалась говорить спокойно, хотя внутри все кипело. – Я сейчас приеду. Никуда не выходи. И с ней ничего не обсуждай. Поняла?
Поняла, – испуганно ответила мать.
Я вылетела из гостиницы, села в машину и помчалась к матери. По дорого крутила в голове варианты. Алина что-то задумала. Прикинуться жертвой, втереться в доверие к матери, а дальше? Что дальше?
Я влетела в квартиру. В прихожей стояла Алина. Лицо заплаканное, под левым глазом действительно синяк, свежий, только что поставили. Волосы растрепаны, кофта порвана на плече.
Ника, – всхлипнула она, увидев меня. – Прости, что ворвалась. Я не знала, куда идти. Он озверел совсем, чуть не убил.
Я прошла мимо нее на кухню. Мать сидела за столом, пила чай. Руки тряслись.
Где он? – спросила я.
Дома остался, – Алина шла за мной. – Пьяный в стельку, уснул. Я пока выскочила.
Я села напротив матери. Посмотрела на Алину.
Садись, – сказала я. – Поговорим.
Она села, вытирая слезы. Синяк на глазу выглядел очень реалистично. Я даже почти поверила.
Рассказывай, – сказала я.
Что рассказывать? – она всхлипнула. – Жизнь моя конченая. Илья пьет, денег нет, кредиты, коллекторы. Он вчера пришел злой, начал орать, что я виновата, что ты не дала денег. Потом ударил. Я убежала.
Она говорила и говорила, а я смотрела на ее руки. Чистые, ухоженные, с маникюром. Если бы она убегала от пьяного мужа, ногти были бы сломаны. А тут все идеально.
Алина, – перебила я. – А зачем ты к матери пришла?
Она удивилась.
Ну... больше не к кому. Вы же семья.
Семья, – повторила я. – Ты это слово любишь.
Она насторожилась.
Ты чего?
Ничего. Просто думаю.
Я встала и вышла в коридор. Набрала номер Ильи. Он ответил после пятого гудка, голос сонный, пьяный.
Але.
Илья, – сказала я. – Ты где?
Дома, – промычал он. – Сплю. Чего надо?
Алина у меня. Говорит, ты ее избил.
Тишина. Потом он засмеялся пьяным, хриплым смехом.
Ага, избил. Я сплю тут второй час, никого не трогаю. Она с утра ушла, сказала, к матери твоей. А я вообще не вставал.
Ты вчера пил?
Ну пил. А че такого?
А сегодня?
Не, сегодня еще не начинал. Спал все утро.
Я положила трубку. Вернулась на кухню. Алина сидела, настороженно глядя на меня.
Я звонила Илье, – сказала я. – Он говорит, что спит с утра и тебя не трогал.
Алина дернулась.
Врешь ты! Он врет! Он всегда врет!
Я достала телефон, показала ей экран. С Ильей был разговор две минуты назад. Она побелела.
Алина, – сказала я тихо. – Что ты задумала?
Она вскочила. Глаза забегали, лицо перекосилось.
Ничего я не задумала! Ты что, не веришь мне? Я же пострадавшая!
Я встала, подошла к ней близко.
Ты пришла к моей матери. Старой, больной женщине. Чтобы что? Чтобы она тебя пожалела? Чтобы через нее на меня давить? Или у тебя другой план?
Алина попятилась.
Не трогай меня.
Я не трону. Но запомни, Алина. Я в Москве с такими, как ты, каждый день работаю. Ты думаешь, я не вижу, где правда, а где ложь? Ты думаешь, я поведусь на этот дешевый театр?
Она вдруг перестала плакать. Лицо стало жестким, злым. Синяк на глазу теперь смотрелся нелепо.
Зря ты так, – сказала она тихо. – Зря ты с нами ссоришься. Мы ж тебе добра хотим.
Добра? – усмехнулась я. – Вы хотите денег. И готовы на все.
Она усмехнулась в ответ.
Умная ты, Вероника. В Москве научили. А ты думаешь, мы тут дураки сидим? Мы тоже кое-что умеем. Илья тебе вчера сказал про план Б. Так вот, план Б – это не шутки. Если ты не поможешь, мы поможем себе сами. И тебе это не понравится.
Что ты сделаешь? – я смотрела ей в глаза.
Она подошла вплотную.
У тебя бизнес в Москве. Клиенты важные, ивенты, контракты. А представь, если по интернету пойдет информация, что Вероника Петрова свою семью бросила, отца умирающего, мать старую. Что она в роскоши купается, а родные с голоду пухнут. Представь, как это скажется на твоей репутации?
Я смотрела на нее и понимала. Вот оно. Шантаж. Они хотят опозорить меня публично. Распустить грязные слухи, написать во все паблики, во все группы. В наше время это работает.
И что? – спросила я спокойно. – Думаешь, мне есть дело до мнения людей, которые поверят сплетням?
Не сплетням, – улыбнулась Алина. – Правде. Мы же родственники. Кому поверят? Чужой тетке или твоей сестре, которая плачет в интервью?
Она говорила уверенно. Видно, что продумала.
Мы напишем во все городские паблики. В областные. В московские тоже найдем. Ты же публичный человек, у тебя имя. А имя надо беречь.
Я смотрела на нее и думала. Она права. В каком-то смысле права. Скандал может ударить по бизнесу. Не смертельно, но неприятно.
Сколько? – спросила я.
Что?
Сколько ты хочешь, чтобы забыть про этот план?
Она оживилась. В глазах загорелся хищный огонек.
Пять миллионов.
Я усмехнулась.
Было три, стало пять. Инфляция.
Жизнь дорожает, – она улыбнулась. – Ну так что?
Я покачала головой.
Нет, Алина. Не дождешься.
Она опешила.
Ты не понимаешь? Мы правда это сделаем. Мы тебя уничтожим.
Попробуйте, – сказала я. – А я пока позвоню адвокату. Знаешь, что такое клевета? Особенно если она наносит ущерб деловой репутации. Уголовный кодекс, статья 128.1. До пятисот тысяч штрафа или обязательные работы. Хочешь проверить?
Она побледнела. Такого поворота она не ожидала.
А еще, – продолжала я. – Есть такое понятие, как вымогательство. Статья 163. От четырех до восьми лет. И у меня есть записи наших разговоров.
Я достала телефон и показала ей включенный диктофон. Она смотрела на него, и лицо ее вытягивалось.
Ты... ты все записывала?
С того момента, как ты в больнице появилась, – соврала я. – И ночной визит Ильи тоже. Хочешь послушать?
Она попятилась к двери.
Ты психованная, – прошептала она. – Совсем больная.
Возможно, – согласилась я. – Но теперь ты знаешь, что если хоть одна сплетня про меня появится, я пойду в полицию. И сядешь ты, Алина. А не я.
Она вылетела в коридор, на ходу хватая свою сумку. Мать смотрела на все это, открыв рот.
Ника, что происходит? – прошептала она.
Все нормально, мам. Просто люди показали свои лица.
Я закрыла за Алиной дверь и прислонилась к ней спиной. Руки тряслись. Диктофон на телефоне был пуст. Я не записывала ничего. Просто блефовала. Но это сработало. Пока сработало.
Я прошла на кухню, села. Мать смотрела на меня испуганно.
Она... она правда хотела тебя опозорить?
Правда, мам. И не только опозорить. Денег хотела. Много.
Мать заплакала.
Господи, за что нам это? Я думала, она хорошая. Она так ласково говорила, так жалела меня.
Я обняла ее.
Ничего, мам. Я разберусь. Только ты больше никого не пускай. Поняла? Ни Алину, ни Илью, никого.
Поняла, – кивнула она.
Я осталась у матери до вечера. Мы пили чай, смотрели телевизор, не говорили о случившемся. К десяти я поехала в гостиницу.
В номере было тихо. Я села на кровать и долго смотрела в стену. Завтра надо ехать в больницу, договариваться о лечении, о реабилитации. И решать, что делать с этими. С Алиной и Ильей. Они не отстанут. Теперь это война. И я должна ее выиграть.
Следующие три дня прошли как в тумане. Я ездила между больницей, гостиницей и матерью. Отец медленно приходил в себя. Врачи сказали, что правую сторону парализовало сильно, вряд ли восстановится полностью. Речь пропала, он мог только мычать и показывать глазами. Левая рука двигалась, но слабо. Кормили через трубку. Я смотрела на него и думала, что вот она, расплата. Тридцать лет пил, унижал мать, поднимал руку на меня. И теперь лежит овощем, и даже слова прощения не скажет, потому что не может.
Я нашла частную клинику в областном центре, договорилась о переводе, оплатила реабилитацию на полгода вперед. Мать сначала упиралась: «Как же я без него, кто за ним ухаживать будет?» Но я объяснила, что в клинике профессиональный уход, массажи, процедуры, логопеды. Дома он просто умрет. Она сдалась.
С Алиной и Ильей я не сталкивалась. Они не звонили, не приходили. Тишина. Но эта тишина напрягала больше, чем их крики. Я знала, что они не отступятся. Просто выжидают.
На четвертый день, когда я выходила из больницы, меня окликнули. Я обернулась. Возле крыльца стоял участковый, капитан полиции, молодой парень с усталым лицом. Рядом с ним переминалась с ноги на ногу пожилая женщина в цветастом платке – соседка, баба Шура.
Вероника Петровна? – спросил капитан, сверяясь с каким-то листком.
Да, – ответила я настороженно.
Пройдемте, поговорить надо.
Мы отошли в сторону. Капитан смотрел на меня без враждебности, скорее с любопытством.
Поступило заявление от гражданки Ковалевой Алины Сергеевны, – сказал он. – О том, что вы угрожали ей физической расправой и занимались вымогательством.
Я чуть не рассмеялась. Вымогательством. Я. У нее.
Простите, что? – переспросила я.
Она утверждает, что вы требовали у нее пять миллионов рублей, угрожая распространить сведения, порочащие ее честь и достоинство.
Я смотрела на капитана и понимала, что это их план Б. Ударить первой. Обвинить меня, чтобы оправдать себя. Классика.
У вас есть доказательства? – спросила я спокойно.
Она говорит, есть запись разговора, – капитан пожал плечами. – Мы обязаны проверить.
Запись, – усмехнулась я. – Интересно. А у меня тоже есть запись. Где она и ее муж требуют у меня пять миллионов, угрожая распустить грязные слухи про меня и мой бизнес. Хотите послушать?
Капитан оживился.
У вас есть запись?
Есть. В телефоне. Я могу скинуть вам.
Он достал телефон, продиктовал почту. Я отправила файл. Тот самый разговор в квартире матери, когда Алина говорила про паблики, про репутацию и про пять миллионов. Я действительно записала его. Не блефовала тогда.
Капитан прослушал пару минут, кивнул.
Понятно. А где запись, которую предоставила гражданка Ковалева?
Этого я не знаю. Могу предположить, что она смонтирована. Или вырезана из контекста. В любом случае, у меня есть свидетели. Моя мать слышала этот разговор. И соседи, которые видели, как она приходила и как уходила.
Капитан вздохнул.
Разбираться будем. Вы пока никуда не уезжайте?
Я завтра улетаю в Москву. У меня бизнес, контракты. Но если нужно, я готова приехать по повестке. И адвоката пришлю.
Он кивнул.
Хорошо. Мы свяжемся.
Он ушел, баба Шура потрусила за ним. Я осталась стоять у больницы и смотрела на серое небо. Вот оно что. Они решили играть по-крупному. Ну что ж, я принимаю игру.
Вечером я приехала к матери. Она сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. За эти дни она постарела лет на десять. Лицо серое, глаза потухшие.
Мам, я завтра улетаю, – сказала я, садясь напротив. – Отца перевели в клинику, там о нем позаботятся. Ты как?
Она пожала плечами.
Да как... Одна теперь. Привыкну.
Я достала конверт, положила на стол.
Здесь деньги. На жизнь, на продукты, на коммуналку. Если что-то понадобится, звони сразу. Не жди, пока с голоду пухнуть начнешь.
Она посмотрела на конверт, но не взяла.
Ника, – сказала она тихо. – Прости меня.
За что?
За все. За то, что не защитила. За то, что терпела его. За то, что ты одна все вывозила. Я плохая мать была.
Я молчала. Что тут скажешь? Правду? Что да, плохая? Что я росла как трава, никому не нужная? Что она выбирала его, пьяницу и дебошира, вместо меня? Сейчас это было уже неважно. Прошлое не вернуть.
Было, – ответила я. – Но ты моя мать. И я тебя не брошу.
Она заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слезы текли по щекам. Я обняла ее, чувствуя, как дрожат ее плечи.
Я прилечу через месяц, проверю. И ты ко мне приезжай в Москву. Погостишь, на город посмотришь.
Куда уж мне, – отмахнулась она. – Старая.
Ничего не старая. Подумай.
Я уехала поздно вечером. В гостинице собрала вещи, проверила номер, оплатила счет. Завтра в семь утра самолет.
Утром, когда я уже садилась в машину, чтобы ехать в аэропорт, зазвонил телефон. Номер незнакомый, местный.
Слушаю.
Вероника Петровна? – голос женский, незнакомый. – Это из полиции, капитан Соколова. По вашему делу.
Да, слушаю.
Мы проверили запись, предоставленную гражданкой Ковалевой. Она смонтирована. Экспертиза показала следы монтажа и вырезанные фрагменты. В возбуждении уголовного дела отказано. Сама Ковалева задержана за ложный донос. С ней сейчас работают следователи.
Я выдохнула.
Спасибо.
И еще, – добавила капитан. – У вашей... родственницы, скажем так, есть еще проблемы. Оказалось, что она и ее муж давно в разработке у уголовного розыска. Подозреваются в мошенничестве. Несколько эпизодов с вымогательством денег у пожилых людей. Представлялись социальными работниками, выманивали деньги. Мы как раз собирали материал, а тут она сама к нам пришла с этим доносом. Так что, скорее всего, они надолго задержатся.
Я молчала, переваривая информацию. Алина и Илья – мошенники? Вымогали деньги у стариков? Это было даже слишком.
Спасибо, – повторила я. – Удачи вам.
Всего доброго.
Я положила трубку и долго сидела в машине, глядя на серый рассвет. Вот оно что. Они не просто жалкие неудачники. Они преступники. И чуть не втянули меня в свою историю.
Я завела двигатель и поехала в аэропорт. Мимо проплывали знакомые улицы, дома, перекрестки. Город, где прошло мое детство, где меня травили, где я была чучелом, уходил в прошлое. Навсегда.
В Москве было солнечно. Руслан встретил меня в аэропорту, обнял крепко, прижал к себе.
Ну как ты?
Нормально. Все закончилось.
Расскажешь?
Дома.
Мы ехали по знакомым улицам, и я смотрела на город, который стал моим домом. На стеклянные высотки, на широкие проспекты, на людей в деловых костюмах, спешащих по делам. Я была среди своих. Здесь меня никто не называл Чучелом.
Дома я долго стояла под душем, смывая с себя запахи больницы, дешевых духов Алины, материнской тоски. Потом мы сидели на кухне, пили вино, и я рассказывала. Все. Про Алину и Илью, про отца, про мать, про полицию. Руслан слушал молча, только иногда кивал.
Ты молодец, – сказал он, когда я закончила. – Выдержала.
А что мне оставалось? – усмехнулась я. – Сломаться?
Просто я знаю, как тебе было тяжело туда ехать. И как тяжело было там оставаться.
Я посмотрела на него. На его спокойное лицо, на руки, которые строили наш дом, нашу жизнь.
Спасибо, что ты у меня есть, – сказала я просто.
Он улыбнулся и налил еще вина.
Прошел месяц. Я вернулась в работу, в контракты, в бесконечные встречи и переговоры. Отец лежал в клинике, мать звонила каждый день, рассказывала, как съездила к нему, как он пытается говорить, как учится держать ложку. Я слушала и кивала. Чувств не было. Только усталость.
Алина и Илья сидели в СИЗО. Мне звонил следователь, просил дать показания по эпизоду с вымогательством. Я дала. По видеосвязи, не выезжая из Москвы. Алина смотрела на меня с экрана и молчала. Глаза у нее были пустые, лицо осунувшееся. Илья сидел рядом, опустив голову.
Прощай, – сказала я, когда запись закончилась. – Больше не увидимся.
Через полгода я снова приехала в родной город. На похороны. Отец умер. Сердце не выдержало. Мать звонила и плакала в трубку: «Приезжай, доченька, одна не справлюсь».
Я приехала. Хоронили на городском кладбище, под мелким осенним дождем. Мать стояла в черном платке, маленькая, сгорбленная, держалась за мою руку. Соседи подходили, соболезновали, качали головами. Кто-то даже всплакнул. Я стояла и смотрела на гроб, на фотографию, где отец был молодой, красивый, с наглым прищуром. Каким я его почти не помнила.
После похорон мы сидели на кухне, поминали. Мать налила водки, выпила, закусила хлебом.
Царство ему небесное, – сказала она. – Как-никак, тридцать лет вместе.
Я молчала. Что тут скажешь?
Вечером, когда гости разошлись, я осталась с матерью вдвоем. Она сидела за столом, смотрела в одну точку.
Ты как, мам? – спросила я.
Она пожала плечами.
Да как... Привыкать надо. Одной.
Я достала конверт, положила на стол.
Здесь на первое время. И потом буду переводить каждый месяц. Чтобы не нуждалась.
Она посмотрела на конверт, потом на меня.
Ника, доченька. Прости меня. За все прости.
Я обняла ее.
Я тебя люблю, мам. И всегда буду рядом. Даже издалека.
Утром я уехала. Мать стояла на крыльце, махала рукой, пока моя машина не скрылась за поворотом. В зеркале заднего вида я видела, как она вытирает слезы.
В Москве меня ждал Руслан. И работа. И жизнь, которую я построила сама. Без них. Вопреки им.
Мы сидели на крыше нашего дома, пили шампанское и смотрели на огни ночного города. Руслан обнял меня за плечи.
Ты грустишь? – спросил он.
Нет. Просто думаю.
О чем?
О том, как странно все устроено. Я столько лет мечтала, что они увидят, какой я стала. Что я им докажу. А теперь... теперь мне все равно. Они просто чужие люди.
Руслан поцеловал меня в висок.
Ты сильная, Ника. Ты всегда была сильной. Даже когда они называли тебя Чучелом.
Я посмотрела на него и улыбнулась.
Знаешь, чего я хочу?
Чего?
Найти тот старый рецепт лимонада. Из детства. И выпить за нас. За то, что мы есть.
Он рассмеялся.
Странное желание.
Самое правильное.
Мы чокнулись бокалами. Шампанское искрилось в свете ночных огней. Где-то далеко, в маленьком городке, осталась мать, которая будет жить дальше с моей помощью. Где-то в СИЗО сидели Алина и Илья, дожидаясь приговора. А здесь, на крыше, под московским небом, была я. Вероника. Та, которую когда-то называли Чучелом.
Я сделала глоток. Шампанское было сладким. Но я знала, что завтра куплю тот самый лимонад. Самый дешевый, из ларька. И выпью его за свое счастье. Потому что оно того стоит.