Снег хрустел под ногами, как битое стекло. Ранее утро обволакивало Таганку сизым туманом, просачиваясь между облупленными фасадами домов, будто робкий вор. В воздухе висела зябкая сырость, пропитанная запахом то ли угля, то ли креозота, – типичный московский пейзаж поздней осени, когда солнце лишь изредка балует своим появлением.
Сегодня предстоял особенный день. Съемки сцены, где Жеглов, в исполнении Высоцкого, должен был отправить меня, Левченко, в мир иной. Меня, Виктора Павловича Павлова, а не того Левченко, конечно. Актерская работа – она такая: сегодня ты герой, завтра – злодей, а послезавтра и вовсе пушечное мясо. Но не это волновало меня в то утро.
Володя, как всегда, приехал раньше всех. Издалека заметил его взъерошенную шевелюру, торчащую из-под надвинутой на глаза кепки. Он стоял возле гримерного вагончика, попыхивая сигаретой, и о чем-то оживленно беседовал с оператором. В его движениях чувствовалась какая-то непривычная легкость, даже, я бы сказал, праздничность. Обычно собранный и сосредоточенный, сегодня он излучал какое-то особенное, мальчишеское озорство.
Подойдя ближе, я услышал обрывки их разговора. Кажется, обсуждали какую-то новую съемочную технику, привезенную из-за границы. Володя, как известно, живо интересовался всякими техническими новинками. Его любопытство не знало границ.
Заметив меня, он прервал беседу и, широко улыбнувшись, хлопнул по плечу.
– Вить, здорово! А я тебя жду. Пойдем, есть кое-что показать.
В его голосе звучала такая неподдельная радость, что я невольно заинтриговался. Куда он меня тащит в такую рань?
Мы отошли от вагончиков и направились в сторону припаркованных машин. И тут я увидел ее – новую, блестящую, словно начищенный самовар, машину. "Мерседес". Черный, как вороново крыло, он возвышался над остальными автомобилями, словно породистый жеребец над стадом рабочих лошадок.
– Ну, как тебе? – Володя с гордостью обвел машину рукой. – Моя! Только вчера забрал.
Я присвистнул от восхищения. В то время, в Советском Союзе, иметь "Мерседес" было все равно, что владеть личным космическим кораблем. Это был символ успеха, достатка, принадлежности к избранным.
– Поздравляю, Володя! Шикарная тачка! – искренне сказал я. – Давно мечтал?
– Мечтал, не то слово! – Володя засиял еще ярче. – Пойдем, прокачу.
Не дожидаясь моего ответа, он распахнул дверцу и жестом пригласил меня в салон. Я не стал отказываться. Кто же откажется от возможности прокатиться на таком чуде техники?
Внутри пахло кожей и новым автомобилем. Сиденья были мягкими и удобными, словно домашнее кресло. Володя завел мотор, и салон наполнился тихим, убаюкивающим мурлыканьем. Мы тронулись с места и медленно поехали по заснеженной улице.
Сделав круг по району, Володя остановился у обочины.
– Ну, как ощущения? – с улыбкой спросил он.
– Восторг! – честно признался я. – Но чего на месте-то топтаться? Поехали лучше на Птичий рынок. Тут рядом. Давно голубей не видел.
Володя на секунду задумался, а потом вдруг оживился.
– А знаешь, отличная идея! Поехали!
И мы поехали.
Птичий рынок встретил нас гомоном сотен голосов. Клетки с птицами, кроликами, хомячками тянулись бесконечными рядами. Запах сена, птичьего помета и свежей рыбы смешивался в причудливый коктейль, создавая неповторимую атмосферу.
Володя, как ребенок, бегал от клетки к клетке, рассматривая птиц. Он что-то спрашивал у продавцов, смеялся, удивлялся. Я смотрел на него и не мог нарадоваться. В этот момент он был далек от своего образа Жеглова – жесткого, бескомпромиссного борца с преступностью. Передо мной стоял просто Володя – живой, искренний, увлеченный.
В итоге мы накупили голубей. Штук десять, наверное. Раньше они и стоили треха за пару. Белые, сизые, пестрые – на любой вкус. Володя бережно держал коробку с птицами, словно хрустальную вазу. Я смотрел на него и думал о том, как удивительна эта жизнь. Сегодня он играет убийцу, а через час выпускает голубей на волю. Парадоксы.
Когда мы вернулись на съемочную площадку, наши там уже собрались. Увидев нас с коробкой в руках, все замерли в недоумении.
– Что это? – спросил кто-то из массовки.
– Голуби! – гордо ответил Володя. – Сейчас будем выпускать!
И мы стали выпускать. Одного за другим. Птицы взмывали в морозное небо, кружились над нашими головами, словно белые хлопья снега. Зрелище было завораживающим. Все стояли, затаив дыхание, наблюдая за этим представлением. Даже суровый режиссер Говорухин не мог сдержать улыбки.
Это было как взрыв ярких красок в серой повседневности. Как луч солнца, пробившийся сквозь тучи. Момент чистоты и свободы. Настоящее искусство.
После этого приступили к съемкам. Сцена, где Жеглов убивает Левченко. Я бегу по заснеженной улице, спотыкаюсь, падаю. Высоцкий стреляет. Ба-бах…
Помню, как сейчас: снег обжигает лицо, в ушах звенит. И вдруг надо мной возникает бледное лицо Володи. Он опускается на колени, берет мою руку, целует.
– Голубятник, вставай! – шепчет он. – Я тебя никогда не убью.
В этот момент я почувствовал, что он говорит не только как актер, но и как человек. Искренне, от всего сердца.
И я поверил ему.
Съемки возобновились. Снова бег, падение, выстрел. Но теперь я знал, что это всего лишь кино. Игра. А в жизни есть вещи гораздо более важные. Дружба. Милосердие. И голуби, летящие в небе.
После съемок мы сидели в гримерном вагончике, пили чай и молчали. Каждый думал о своем.
Володя смотрел в окно, на заснеженную Таганку. В его глазах читалась грусть. Может быть, он думал о том, как много зла в этом мире. О том, как трудно оставаться человеком в жестоких условиях.
А может быть, он просто вспоминал голубей, которых мы выпустили на волю.
Я не знал. Но я чувствовал, что между нами есть какая-то особая связь. Связь, которая не подвластна времени и обстоятельствам. Связь, которая родилась на съемочной площадке, под звуки выстрелов и крики "Мотор!".
И я знал, что эта связь останется со мной навсегда. Как память о том зимнем дне, когда мы с Высоцким покупали голубей на Птичьем рынке. Голубей цвета стали и пороха.