«Ты нам не мать!» — прорезал воздух голос Алисы, писклявый, но такой пронзительный, что в нем звенело презрение, которого я не слышала даже от своей свекрови, а уж та была мастером ядовитых стрел. — «Так что не смей учить меня жизни!»
«А я и не собираюсь», — ответила я тогда, и это была чистейшая правда. Ведь материнство — не должность, на которую назначают приказом, а зов души, к которому нужно быть готовой.
«Тебя уже поздно воспитывать!» — выплюнула Алиса.
«Вот именно!» — фыркнула она вторично, словно подтверждая каждое свое ядовитое слово.
У Игоря и меня не было совместных детей. Не потому, что не получалось, а потому, что я сама ещё не была готова к этой роли. У Игоря уже были дети, и он, к счастью, не настаивал. Чем дольше мы с ним жили, тем сильнее крепли мои сомнения: а так ли я хочу детей, или это лишь навязанное извне чувство долга?
«Но тарелку за собой могла бы и сама помыть, — высказалась я, пытаясь унять клокочущую обиду. — Ты же уже взрослая девочка! Зачем вообще приходишь в мой дом, если я тебе так не нравлюсь? Сиди уж лучше дома, с мамой!»
«А я прихожу не к тебе, а к отцу!» — огрызнулась Алиса, и в её глазах вспыхнул вызов. — «Я не обязана тебя спрашивать! Ты кто вообще такая?! Ты тут никто! Это папина квартира!»
Еще одно фырканье, и она, бросив мне взгляд, полный отвращения, удалилась в ванную. Это означало, что сейчас она включит воду и запрётся там часа на три, погрузившись в свои подростковые переживания.
Я молча проглотила эти колкие, как осколки стекла, слова. В них звучала не только она сама, но и вся горечь её матери, проецирующая свои обиды на меня. В этот момент с улицы вернулся Артем, Алисин брат. Он молча швырнул куртку на пол в прихожей, будто нарочно, в знак протеста против моей новой «диктатуры».
Его протест был непреходящ — он никогда не вешал куртку на вешалку или хотя бы на спинку стула. Всегда швырял ее прямо на пол.
Я поднимала ее, куртку, терпко пахнущую дешевым дезодорантом. Артем, как и большинство подростков, потел обильно, обливая одежду антиперспирантами и парфюмерией. Этот гремучий коктейль резал глаза и вызывал аллергию.
Я вешала куртку на крючок, молча. Говорить было бесполезно. Все равно что объяснять коту правила дорожного движения.
В ту субботу мой муж Игорь уехал на какую-то конференцию, а дети остались со мной. Я варила борщ. Не для них, не для Игоря, для себя. Потому что я люблю борщ — густой, темно-рубиновый, с островками сметаны, плывущими по поверхности. Алиса распахнула балконную дверь, «проветрить запах борща», как она изволила выразиться.
На улице стоял ноябрь. Ветер гудел в водосточных трубах, словно орган в пустой церкви. Муська, моя дымчато-серая кошка с изумрудными глазами, которую я пять лет назад подобрала котенком у мусорных баков, выскользнула на балкон, а оттуда по пожарной лестнице шмыгнула вниз.
Я искала ее до полуночи, лазила по подвалам, светила фонариком телефона в каждую щель, звала охрипшим голосом. А дети в это время пребывали в блаженном неведении. Хотя могли бы выйти, помочь. В конце концов, по их вине Муська убежала, из-за их преступной халатности.
Но нет. Они смотрели сериалы и уплетали мой борщ, пачкая свекольным бульоном одежду, щеки и все вокруг.
Я обнаружила Муську на чердаке по соседству. Кошка дрожала, прижавшись к моим рукам, цепляясь за плечо острыми коготками – видимо, боялась вновь потеряться. Я словно обрела нечто большее, чем просто животное, и сердце мое наполнилось счастьем.
Вечером, когда Игорь вернулся домой, я сказала:
— Нам нужно поговорить о детях.
Игорь раздраженно поморщился, будто от зубной боли.
— Рита, прекрати. Дети и так травмированы разводом. Будь к ним мягче. Не будь эгоисткой! В конце концов, это мои дети!
«Мягче»… Это слово стало для меня пустым звуком. Как быть мягче, когда Артем неделями оставлял грязные тарелки в раковине? Или когда Алиса включала музыку посреди ночи? Или когда дети смотрели на меня так, словно я была некрасивой, ненужной мебелью, пережившей предыдущих хозяев?
— Верно, твои, — ответила я. — Но почему-то именно я должна возиться с ними и в будни, и в выходные, и в праздники? А они меня совсем не ценят. Я устала так жить в собственном доме! И они не травмированы, Игорь, неужели ты этого не видишь? Это просто невоспитанные дети. И это не одно и то же.
— Сегодня из-за их безалаберности чуть не пропала Муська. Я дотемна обыскивала все злачные места нашего района. Вернувшись домой, я увидела погром, грязь и горы немытой посуды. Извини меня, Игорь, но им не по пять лет! Больше я этого терпеть не намерена. Встречайся с детьми где угодно – в парке, в кафе. Но к нам их не приводи. Я запрещаю.
Игорь бросил на меня взгляд, настолько полный обиды, что могло показаться, будто я его оскорбила. Но он промолчал и принял мои условия.
Наступило мгновение затишья, словно замерло дыхание мира.
Затем пришел Новый год. Мы встречали его вдвоем с мужем, как много лет назад, в тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов. Под утро раздался звонок Натальи, бывшей жены моего Артема.
Ее голос звучал деловито, словно у диктора, уверенно и без тени сомнения.
— Я уезжаю в командировку на год, — объявила она. — Квартиру буду сдавать. Поэтому дети переезжают к отцу, то есть к вам.
Я пребывала в шоке, словно меня огрели пыльным мешком по голове, а Игорь, напротив, сиял.
— Мои дети будут жить с нами, Рита! Это же прекрасно!
— Прекрасно — это когда пьешь кофе на террасе, глядя на море, — мелькнуло у меня в голове. — Прекрасно — это когда кошка мурчит у тебя на коленях, и ты гладишь ее теплое, мягкое под боком. А это… это было несчастье. Медленное, но неотвратимое.
«Меня это не устраивает», — вырвалось у меня.
Муж, казалось, не уловил сути, или же просто не желал вникать – что, честно говоря, было одно и то же.
«В каком смысле?» — его голос дрогнул от негодования.
«В самом прямом, — отрезала я. — Переезжай к ним на год. То есть, пока Наталья не вернется, поживишься в ее квартире».
Но Наталья отказала.
Квартиру она намеревалась сдавать, а бывший муж с детьми воспринимались ею как досадная помеха, лишние тела, оккупировавшие оплаченные квадратные метры.
«Если не заберете – отвезу в интернат», — спокойно произнесла она, и в ее голосе не дрогнула ни одна нота.
Интернат? Я представляла, что это такое. Моя двоюродная сестра провела там два года, пока мать боролась с тяжелой, но излечимой болезнью.
На следующий день, в обеденное время, когда Игоря не было дома, они появились у нас. Алиса и Артем, словно призраки, застыли в дверном проеме, неловко переступая с ноги на ногу. Плечи их были опущены, взгляды устремлены в пол.
Алиса крепко сжимала пакет с продуктами и кошачьим кормом для Муськи.
«Мы не хотим в интернат», — прошептала Алиса жалобным голосом.
«Мы будем… вести себя хорошо, — добавил Артем, не поднимая глаз. — Честно».
Я молчала, вглядываясь в эту исхудавшую девочку с тёмными кругами под глазами, в этого мальчишку с прыщами, усеявшими подбородок, и грязно-чёрными ногтями…
И думала о том, что они не несли вины в том, что их родители расстались. Что мать собрала вещи и уехала. Что отец оказался бесхарактерной тряпкой. Что жизнь вообще — зыбучее болото, похожее на лотерею, где билеты раздают ещё до того, как ты успел появиться на свет.
— Заходите, — мой голос прозвучал непривычно твёрдо. — Обувь сразу поставьте в шкаф. Куртки повесьте на плечики.
На этот раз дети были тише обычного, не огрызались, как это часто бывало.
— Теперь мои правила, — объявила я, обводя их взглядом. — Грязную посуду — мыть немедленно. Музыку после десяти — только через наушники. Мурку мою кошку, — я указала на вальяжно выплывшую из кухни пушистую морду, — не трогать. Грубить мне — даже не думайте. Вопросы имеются?
Алиса лишь отрицательно мотнула головой, Артем кивнул:
— Поняли.
Они разулись, аккуратно расставили кроссовки в шкафу и повесили куртки. Муська, настороженно принюхиваясь к ногам Артема, вальяжно прошествовала мимо.
Год — это немалый срок, но и не вечность. Надеюсь, мы сможем подружиться.