Трое заядлых охотников из одной деревни засобирались на промысел в тайгу ещё до наступления холодов. Старший, Михаил, мужик кряжистый, коренастый, на медведя с рогатиной хаживал. В тайге он намотал не одну сотню километров, повидал всякое, и страха особого не ведал. Верный его товарищ Кузьма, с пятнадцатилетним охотничьим стажем, делил с ним все тяготы лесной жизни. Напросился к ним и молодой парнишка Захар — всего семнадцать годков, горячий, шустрый, глазастый, да только опыта у него ещё не было, той самой охотничьей интуиции, что приходит лишь с годами.
Собрались они споро: взяли провиант, снаряжение, ружья, и тронулись в путь. Михаил уверенно скользил на самодельных лыжах, обшитых камусом сохатого. Рядом, по левую руку, бежали две собаки — хорошо знающие своё дело, послушные. Захаров рюкзак был тяжёл, но парень не унывал, сыпал шутками да байками, отчего Кузьма только покачивал головой и посмеивался. Михаил же шёл молча, прислушиваясь к лесной тишине, и думал о том, как доберутся до зимовья, истопят печь, накормят собак и отдохнут после долгого перехода.
Тайга встречала их настороженно. Стояла звенящая тишина, лишь изредка нарушаемая треском сухой ветки под лыжами да голосом Захара. Солнце клонилось к закату, когда показалось зимовье — небольшая, но добротная избушка, срубленная ещё отцом Михаила много лет назад. Внутри было холодно, пахло затхлостью. Кузьма достал консервную банку с самодельным фитилём, смазанным медвежьим жиром, чиркнул кресалом — и вот уже заплясал огонёк, осветив узкое пространство: двухъярусные нары, широкие лавки, грубо сколоченный стол.
Затопили печь. Вскоре избушка наполнилась теплом. Собаки, утомлённые переходом, улеглись под нарами. Охотники перекусили тем, что взяли с собой, обсушили портянки, и скоро сон сморил даже неугомонного Захара. Михаил ещё некоторое время ворочался, прислушиваясь к завыванию ветра за стеной, но и его веки отяжелели.
Проснулся он от странного звука. Сначала подумал — что-то упало с лавки. Прислушался. Тишина. И тут вдруг, с каким-то жутким подвыванием, заскулили собаки. Звук этот резанул по сердцу. Михаил приподнялся на нарах, и в тот же миг раздался отчётливый стук в дверь — глухой, тяжёлый, будто били не кулаком, а обухом топора.
— Дядь Миш, — раздался испуганный шёпот Захара, — стучит вроде кто-то?
На лежанке завозился Кузьма, сонно матерясь.
Фитиль давно погас, в маленькое оконце лился бледный лунный свет. Михаил сполз с нар, нашарил ногами обутки и, стараясь ступать бесшумно, приблизился к окну. Выглянул — и отпрянул, выругавшись в голос:
— Ах ты, зараза! Мужики, зажигайте огонь! Живо!
Любопытство пересилило страх, и Захар, вместо того чтобы кинуться к фитилю, подскочил к окну. То, что он увидел, заставило его покачнуться и чуть не упасть на пол. Перед дверью стояла женщина. Высокая, неестественно прямая, вся белая, полупрозрачная — казалось, она соткана из лунного света и тумана, что клубился над снегом. Лицо её было бледным до синевы, глаза широко открыты и смотрели прямо на Захара немигающим, пустым взглядом. Она не шевелилась, только стояла и смотрела.
Михаил трясущимися руками уже чиркал кресалом, и когда фитиль наконец занялся, яркий свет ударил в стекло. Захар снова глянул в окно — там никого не было. Только лунная дорожка на снегу да чёрные тени от деревьев. Собаки продолжали скулить, но постепенно затихли, забившись под нары.
Кузьма спрыгнул с лежанки, озираясь:
— Что стряслось? Кого там носит в такую ночь?
Михаил перевёл дух, вытер со лба холодный пот.
— Не знаю, Кузьма, что это было. Я такого отродясь не видывал. Только от отца слышал, что является иногда лесной дух. Бабой какой-то белой приходит. Неспроста это.
— Мой дед рассказывал, — подал голос Кузьма, — что такой дух предупреждает о чём-то. Или беду накликает.
Захар стоял бледный, как тот снег за окном, и молчал, хлопая глазами.
— Ладно, — сказал Михаил, — спать ложитесь. Фитиль не гасите. Всю ночь чтоб горел. Утром разберёмся.
Снова улеглись, но долго ворочались, перешёптывались. Михаил лежал на спине, глядя в потолок, и вспоминал всё, что когда-либо слышал от стариков про лесных духов. Говорили, что если явится в образе женщины — жди беды с промыслом. Соболя уйдут, удача отвернётся. А если мужики её увидят — быть скорой встрече с Хозяином тайги. Страшно становилось от этих мыслей, но Михаил гнал их прочь, надеясь, что всё обойдётся. Однако сон не шёл. Лишь под утро, когда за окном засинело, сморила его дремота.
Вот уже почти месяц они находились в тайге. За это время всякое бывало: и пурга их заметала, и ночёвки в снегу случались, но такого провала Михаил не припомнил за все свои годы. Охота шла из рук вон плохо. Вся добыча на троих составляла до пяти белок, четырёх соболей и одной куницы, не считая трёх тетеревов да двух глухарей, которых пустили на еду. План по пушнине проваливался с треском, и Михаил всё чаще ловил себя на мысли, что вспоминает ту белую женщину у порога. Не иначе, дух им поперёк дороги встал, удачу отвёл. Он гнал эти мысли прочь, не хотел верить в такое, но факт оставался фактом: соболя будто вымерли, зверь ушёл, и даже следов попадалось всё меньше.
Захар поначалу не унывал, всё норовил убежать подальше, высмотреть добычу, но быстро выдыхался и возвращался ни с чем. Кузьма хмурился, всё реже шутил, больше молчал, попыхивая самокруткой. Михаил уже подумывал сворачивать стан и возвращаться в деревню, пока продукты не кончились совсем, да и собакам нужен был отдых и нормальная кормёжка.
Утро того дня выдалось морозным, но тихим. Охотники поднялись затемно, наскоро перекусили остатками вчерашней похлёбки и собрались выходить, чтобы выследить хоть какого-то зверя. И тут Михаил обнаружил, что собак нет. Ни под нарами, ни возле зимовья. Он окликнул их — тишина. Только снег поскрипывает под ногами.
— Куда подевались? — Кузьма вышел на крыльцо, вглядываясь в лес. — Не могли же они просто так убежать.
Снег в ту ночь выпал небольшой, и вскоре Михаил нашёл следы. Собачьи лапы чётко отпечатались на белом покрывале, уходя вглубь тайги. Рядом тянулась цепочка следов соболя — мелкая, торопливая.
— Пошли за соболем, — сказал Михаил. — Видно, посадили зверя. Надо идти за ними.
Охотники собрались наскоро, прихватили ружья, рюкзаки, топоры — мало ли что. И двинулись по следу. Шли быстро, то и дело окликая собак по именам, но в ответ доносилось лишь эхо, застревавшее в густых еловых лапах. Захар рвался вперёд, Михаил его осаживал: негоже разбредаться в тайге.
Так они шли почти весь день. Собачий след тянулся ровно, без петель и остановок — псы гнали соболя настойчиво, не давая ему уйти. Солнце перевалило за полдень, и тут началось. Сначала повалил редкий снежок, а через час разгулялся такой густой снегопад, что в трёх шагах ничего не стало видно. Михаил крикнул, чтобы держались вместе, но понял, что следы их собственных лыж уже замело начисто. Останавливаться в такую погоду было нельзя, надо было идти дальше, надеясь, что снегопад стихнет.
Он не стих. Наоборот, усилился ветер, пошла настоящая пурга. Когда сумерки сгустились настолько, что стало ясно — скоро ночь, Михаил остановился. Он огляделся, пытаясь понять, где они находятся, и с ужасом осознал: он не знает этого места. Все приметы, все зарубки, что он мысленно оставлял по пути, стёрла непогода. Они заблудились.
— Мужики, — голос Михаила прозвучал глухо, — придётся ночевать в лесу. Назад дороги нет, всё замело.
Кузьма выругался, сплюнул. Захар молчал, только крутил головой, вглядываясь в белую круговерть.
— Давайте хоть под ёлку забиться, — предложил Кузьма. — Лапник нарубим, костёр попробуем развести.
— Кабы не эта мокреть, — Михаил достал топор. — Ладно, рубите лапник, я попробую место найти поукромней.
Они разобрали снаряжение, сняли лыжи. Кузьма уже занёс топор над молодой пихтой, и тут Захар, всматривавшийся в белую мглу, вскинул руку:
— Дядь Миш, там что-то чернеется. Или мне кажется?
Михаил прищурился, приложил ладонь козырьком к глазам. Сквозь пелену снега действительно угадывалось какое-то тёмное пятно, более плотное, чем стволы деревьев.
— Проверить надо, — сказал Захар и, не дожидаясь ответа, нацепил лыжи и двинулся вперёд.
— Стой, дурак! — крикнул Михаил, но парень уже скрылся в снежной мути. Пришлось идти следом.
Минут через пять, показавшихся вечностью, они услышали крик Захара. Голос его доносился откуда-то справа и звучал не испуганно, а скорее удивлённо, даже радостно:
— Сюда! Подтягивайтесь сюда! Здесь жильё!
Михаил с Кузьмой переглянулись и прибавили шагу. Когда они вышли на голос, то замерли, не веря своим глазам.
Перед ними стояла изба. Но такой избы они не видали за всю свою жизнь. Высотой она была никак не меньше трёх, а то и четырёх метров — в сумерках и пурге точно не разобрать. Брёвна, из которых она была сложена, в обхвате достигали никак не меньше полуметра — такие стволы в этих краях не росли отродясь. А по площади изба тянулась так, что смело могла вместить человек двадцать, не меньше. Настоящие хоромы, да только кто их посреди глухой тайги поставил и для кого?
— Мать честная, — выдохнул Кузьма. — Это что за терем?
— Не знаю, — Михаил покачал головой. — Я в этих местах сколько лет хожу, никогда такого не видел. И отец мой не рассказывал.
— Может, геологи ставили? Или лесозаготовители? — предположил Захар.
— Какие тут геологи, парень? — Кузьма хмыкнул. — Тут на сотню вёрст ни души. Да и брёвна эти... где они таких великанов нарубили?
Дверь избы была приоткрыта. Охотники потоптались на пороге, но делать было нечего — пурга не унималась, ночевать под открытым небом верная смерть. Михаил толкнул дверь, и они вошли внутрь.
Внутри было темно, хоть глаз выколи, и холодно, как в погребе. Кузьма нащупал в кармане кресало, запалил фитиль. Тусклый огонёк осветил помещение, и то, что они увидели, заставило их ещё раз усомниться в реальности происходящего.
Огромные нары вдоль стены — такие широкие, что на них можно было уложить в ряд троих человек, а по длине они уходили далеко в полумрак. Стол посреди избы — доходивший Кузьме едва ли не до пояса, а он мужик был не маленький. Лавки — под стать столу, грубо тёсаные, но прочные. Печь — сложенная из дикого камня, размерами напоминавшая небольшой сарай. Всё здесь было непомерно большим, не для обычного человека.
— Где это мы? — прошептал Захар. — Дядь Миш, мне страшно.
— Страшно не страшно, а ночевать где-то надо, — ответил Михаил, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Давайте дрова искать. Растопим печь, обсушимся. Там видно будет.
Дрова нашлись в углу — наколотые, сложенные в поленницу. Поленья были такими длинными, что их пришлось ломать через колено, чтобы влезли в печной зев. Пока возились с печью, ветер за стеной разошёлся не на шутку. Он выл, завывал, бросал в окна пригоршни снега, и в этом вое чудились не то стоны, не то человеческие голоса.
— Слышите? — Кузьма замер с поленом в руках. — Будто плачет кто.
— Ветер это, — отрезал Михаил, хотя у самого мороз по коже продрал.
Печь наконец разгорелась, в избу потянуло живительным теплом. Охотники повесили сушить портянки, рукавицы, сели на лавки, свесив ноги — пола они едко касались. Захар зябко повёл плечами и направился к двери, чтобы проверить, плотно ли та закрыта. Он уже взялся за ручку, как вдруг снаружи рванул такой порыв ветра, что дверь распахнулась настежь, едва не сбив парня с ног.
В проёме, залепленном снегом, стоял Он.
Высокий — Михаил прикинул про себя, никак не меньше двух с половиной метров, а то и все три. Широкий в плечах, будто медведь, поднявшийся на задние лапы. Одежда его была сшита непонятно из чего — то ли звериные шкуры, то ли мох с еловым лапником, сплетённые воедино. Голову покрывала шапка из меха, какого никто из них прежде не видывал. Но самое страшное было лицо. Из-под густого волосяного покрова, закрывавшего почти всё, горели два глаза — маленькие, чёрные, с красными полукружьями в глубине, будто там тлели угли. Носа и губ не было видно, лишь тёмный провал там, где должен быть рот.
Охотники оцепенели. Никто не мог пошевелиться, пальцы отказывались сжиматься, языки присохли к нёбу. Существо шагнуло внутрь, и пол под его ногами глухо загудел. Запахло прелью, гнилыми листьями, болотной водой и звериной берлогой.
Оно обвело каждого долгим, гвоздящим взглядом, от которого кровь стыла в жилах, и заговорило. Голос был гортанным, низким, с каким-то присвистом, будто ветер в кронах вековых деревьев:
— Как попали в мой дом? Сюда людям нельзя ходить.
Первым опомнился Михаил. Он шагнул вперёд, заслоняя собой Захара, и заговорил, стараясь, чтобы голос не дрожал:
— Заблудились мы, хозяин. Пурга застала, следы замело. Собаки ушли за соболем, мы искали их и сами дорогу потеряли. Разреши переночевать. Непрошеные мы, сами понимаем, но не звереть же в лесу.
Существо слушало, склонив огромную голову. Дышало оно шумно, с присвистом, от которого мороз продирал по коже. Некоторое время стояла такая тишина, что было слышно, как потрескивает фитиль в банке.
— Оставайтесь, — выдохнуло оно наконец. — Но назавтра чтобы вас здесь не было. Пойдёте на охоту — будет вам удача.
Оно помолчало, переводя чёрные глаза с одного на другого, и вдруг добавило, обращаясь почему-то к Захару:
— Только запомните. За десять километров отсюда, выше по распадку, есть большая сопка. Туда вам ходить не советую. Если не хотите беду на себя накликать и себя потерять. Запомните.
С этими словами существо развернулось, шагнуло за порог и захлопнуло дверь с такой силой, что со стены посыпалась труха. Ветер за стенами стих мгновенно, будто его и не было. Наступила мёртвая, звенящая тишина.
Кузьма бросился к двери, распахнул её, выскочил на крыльцо. Никого. Только свежий снег, на котором не было ни единого следа, ни одной вмятины, ни одной цепочки отпечатков. Существо исчезло, словно растворилось в воздухе.
— Не может быть, — прошептал Кузьма, возвращаясь в избу. — Там снег целый, нет никаких следов. Как он ушёл?
Михаил подошёл к окну, выглянул в мутное стекло. Луна пробивалась сквозь тучи, освещая пустой, нетронутый снег.
— Садитесь к печи, — сказал он устало. — Всё равно ночевать здесь. Огня не гасить.
Захар молчал, глядя в одну точку. Мысли его путались, но одна, как заноза, засела в голове: «Сопка... большая сопка... что там такого? Зверьё там, что ли, заповедное?»
Ночь прошла без сна. Каждый думал о своём, но вслух никто не решался говорить о случившемся. Только под утро, когда за окном засинело, сон сморил измученных охотников.
Наступившее утро не принесло радости. За окнами огромной избы синел морозный рассвет, печь давно прогорела, и в помещении снова стало зябко. Охотники проснулись почти одновременно, но долго лежали молча, каждый думая о своём. Вчерашняя встреча с лесным великаном никак не выходила из головы.
Михаил поднялся первым, накинул полушубок, подошёл к двери. Выглянул наружу — снегопад кончился, небо очистилось, яркое солнце слепило глаза, отражаясь от белого покрывала. Тишина стояла такая, что звон в ушах появлялся.
— Собирайтесь, мужики, — сказал он негромко. — Надо собак искать. И уходить отсюда надо. Велено было до утра, чтобы духу нашего здесь не было.
Кузьма кряхтя слез с нар, принялся укладывать вещи. Захар ворочался, но вставать не торопился, всё смотрел на тот самый угол, где вчера стояло существо. Взгляд у парня был странный — отрешённый, будто он всё ещё видел перед собой те чёрные глаза с красными угольками.
— Захар, — окликнул его Михаил, — вставай, чего разлёгся? Идти надо.
Парень вздрогнул, заморгал, словно очнулся, и принялся собираться.
Наскоро перекусили остатками сухарей, запили растопленным снегом. Выходили из избы молча, и только на пороге Михаил обернулся, перекрестился на четыре стороны и поклонился в пояс.
— Спасибо, хозяин, за ночлег, — сказал он в пустоту. — Не поминай лихом.
Никто не ответил. Только где-то далеко ухнул филин, хотя филины днём не кричат.
Пошли искать собак. Михаил прикинул направление, откуда они вчера пришли, и повёл мужиков обратным следом. Снег был свежий, глубокий, лыжи вязли, идти приходилось тяжело. Кричали по очереди, звали псов по именам — те не откликались.
Так прошли часа два, когда Кузьма, шедший чуть в стороне, вдруг остановился и поднял руку:
— Слышите?
Где-то впереди, совсем недалеко, залаяла собака. Лай был радостный, заливистый, будто пёс звал хозяев к себе. Михаил узнал голос своего старшего кобеля.
— Туда! — крикнул он и прибавил шагу.
Минут через десять они вышли на поляну, где их встретили оба пса. Живые, здоровые, виляли хвостами, прыгали на людей, пытались лизнуть в лицо. Михаил присел, ощупал собак, проверил лапы — всё было в порядке.
— Целы, шельмецы, — выдохнул он с облегчением. — А где ж вы были, что видели?
Собаки только вертелись и радовались встрече. Михаил хотел уже давать команду двигаться в сторону своего зимовья, как вдруг заметил, что Захар куда-то смотрит.
— Ты чего? — спросил он.
— Белка, — ответил Захар и указал рукой. — Вон там, на кедре.
Мужики глянули — и правда, рыженькая белка сидела на нижней ветке, цокала, дёргала хвостом и будто бы смотрела прямо на них.
— Ну белка и белка, — отмахнулся Кузьма. — Чего на неё смотреть, их тут много. Нам до зимовья топать, пока светло.
— Да я бы её... — Захар потянулся за ружьём.
— Успеешь, — осадил его Михаил. — Идём, парень, не до жиру.
Они двинулись дальше. Захар пошёл следом, но то и дело оглядывался на кедр. Белка никуда не делась — перепрыгнула на соседнее дерево и продолжала сидеть, будто ждала чего-то.
Прошли ещё с полкилометра. Захар плёлся позади, поглядывая по сторонам, и вдруг снова заметил ту же белку — или другую, но очень похожую. Она сидела на поваленной берёзе и чистила шишку, не обращая на людей внимания.
— Слышь, дядь Миш, — не выдержал Захар, — я мигом. Только стрельну и догоню.
— Куда ты один? — начал было Михаил, но парень уже свернул с лыжни и побежал к берёзе.
— Захар, вернись! — крикнул Кузьма, но было поздно.
Белка, едва Захар приблизился, метнулась в сторону и запрыгала по деревьям, уводя его всё дальше и дальше в лес. Парень, разгорячённый азартом, не замечал, что удаляется от товарищей. Он видел только рыжий мех, мелькающий среди тёмной хвои, слышал только цоканье и шорох лап по коре.
Сначала он ещё слышал крики Михаила и Кузьмы, зовущих его назад, но потом голоса стихли, заглушённые лесом. Захар оглянулся — вокруг только деревья, снег, тишина. И белка, сидящая на ветке в двадцати шагах, словно дразнящая его.
— Ну погоди, — прошептал Захар и снова рванул за ней.
Сколько времени прошло, он не знал. Солнце поднялось высоко и начинало клониться к закату, когда Захар вдруг понял, что стоит у подножия большой сопки. Лес здесь расступался, открывая пологий склон, уходящий вверх. А на вершине сопки виднелось что-то странное — будто бы ровное плато, впадина.
И тут Захара будто током ударило. Он вспомнил. Вспомнил ночного гостя в огромной избе, его чёрные глаза с красными угольками, его гортанный голос: «За десять километров отсюда, выше по распадку, есть большая сопка. Туда вам ходить не советую».
Захар огляделся. Выходит, это она и есть. Та самая сопка. Запретная. Та, куда нельзя ходить, если не хочешь беду на себя накликать.
Надо было уходить. Поворачивать назад, пока не поздно. Но тут он увидел след. Свежий, отчётливый след соболя, идущий вверх по склону. А рядом — ещё один. И ещё.
— Там же зверь, — прошептал Захар. — Там зверь, и его много.
Страх боролся с охотничьей жадностью. Молодая кровь играла, азарт толкал вперёд. «Я только гляну, — решил Захар. — Гляну одним глазком, что там. И сразу назад. Никто и не узнает».
Он начал подниматься.
Склон был некрутой, идти легко. Следов соболя попадалось всё больше, они пересекались, путались, и было их столько, сколько Захар не видел за весь месяц охоты, вместе взятый. Сердце колотилось от предвкушения.
Он поднялся на вершину и замер.
Перед ним открылась огромная впадина, будто чаша, спрятанная среди сопок. Лес здесь рос густой, но не такой, как везде — деревья были выше, мощнее, с толстыми стволами, покрытыми мхом. А под деревьями...
Захар протёр глаза. Ему показалось, что он спит и видит сон. Там, внизу, буквально в сотне шагов, бродили соболя. Не один, не два — десятки. Чёрные, бурые, с пушистыми хвостами, они перебегали от дерева к дереву, играли на снегу, не боясь никого. Рядом с ними паслись куницы, несколько штук сразу, жирные, с лоснящейся шкурой. А чуть поодаль Захар разглядел целый выводок белок, копошащихся у поваленной лесины.
Такого не бывает. В тайге зверь рассредоточен, он не собирается в одном месте, как в зоопарке. Это было неправильно, неестественно, но это было. Заповедное место, звериный рай, о котором старики рассказывали только в сказках.
Захар, не веря своим глазам, снял ружьё с плеча. Руки тряслись. Он выбрал самого крупного соболя — чёрного, с серебристой остью, каких днём с огнём не сыщешь. Прицелился. Палец лёг на спусковой крючок.
И тут раздался голос.
— Не оборачивайся.
Голос был гортанный, низкий, с присвистом. Тот самый. Хозяин.
Захар застыл, не смея даже дышать. Ружьё в руках вдруг стало тяжелее пуда.
— Ружьё убери на место, — продолжал голос. — Зачем вторгся в мои владения? Я предупреждал тебя, почему ослушался?
Захар мелко затрясся. Он чувствовал спиной чьё-то присутствие, тяжёлое, давящее, от которого мороз продирал до костей. Воздух позади него будто сгустился, стал холодным и липким.
— Я... я не думал... — голос парня сорвался на писк. — Я за белкой шёл, а она привела... Я не хотел сюда, правда не хотел. Я уже уходил, но следы увидел...
— Молчи, — оборвал его голос. — Ты здесь. Ты видел то, что людям видеть не положено. Теперь ты знаешь это место.
Наступила тишина. Захар стоял, боясь пошевелиться, чувствуя, как по спине под полушубком течёт холодный пот.
— Об этом нельзя никому сказывать, — снова заговорил Хозяин. — Если хоть словом обмолвишься кому — себя потеряешь. Навсегда. Запомнил?
— Запомнил, — прошептал Захар, кивая.
— А теперь слушай дальше. Просто так ты не уйдёшь. Но и с пустыми руками не останешься. Вот возьми с собой дары от меня. И запомни мой наказ: будешь уходить — не оглядывайся. Что бы ни случилось, что бы ни услышал — не оглядывайся. Иди вперёд и не смей оборачиваться. Понял?
— Понял, — повторил Захар.
— Тогда прощай. И помни: слово сдержи, тайну храни, иначе себя потеряешь.
За спиной что-то глухо стукнуло, будто на снег бросили тяжёлый мешок. Захар стоял, не смея двинуться с места.
— Иди, — сказал голос, и в нём послышалась угроза. — И не оглядывайся.
Захар шагнул. Потом ещё шаг. Он шёл вперёд, глядя только под ноги, боясь даже повернуть голову. В спину ему дуло холодом, казалось, что кто-то провожает его взглядом, тяжёлым, давящим, от которого подкашивались ноги.
Он прошёл так шагов пятьдесят, сто. Всё вокруг было тихо, только снег поскрипывал под лыжами. И вдруг сзади раздался звук — будто ветер завыл, но не просто ветер, а с голосом, похожим на человеческий плач. Жуткий, тоскливый вой, от которого волосы на голове зашевелились. Захару отчаянно захотелось обернуться, посмотреть, что там, но он пересилил себя и пошёл дальше, твердя про себя: «Не оглядывайся, не оглядывайся».
Плач стих так же внезапно, как и начался. Стало тихо. Захар шёл, не разбирая дороги, просто вниз по склону, и только когда лес вокруг стал обычным, знакомым, он позволил себе остановиться и перевести дух.
Только тогда он вспомнил про дары. Оглянулся — нет, назад смотреть нельзя, наказ помнил. Он отошёл ещё немного и лишь тогда, убедившись, что сопка скрылась из виду, осмелился посмотреть на то, что было за спиной.
Никого. Только его собственные следы на снегу. А на снегу, там, где он только что стоял, лежали три огромных соболя и две куницы. Таких зверей Захар отродясь не видывал — шкуры чёрные, с серебристым отливом, густые, без единой царапины, словно не битые, а сами с себя шубу сняли и отдали.
Захар дрожащими руками поднял добычу. Тяжёлая, ценная — за такую пушнину на ярмарке можно было выручить годовой заработок. Он оглянулся ещё раз на лес, зачем-то поклонился в ту сторону, откуда пришёл, и зашагал вниз.
Дорога к зимовью нашлась на удивление быстро. Захар не знал, как это получилось, но ноги сами вынесли его на знакомую лыжню, а там и до избушки рукой подать. Когда впереди показался дымок над крышей, сердце у парня ёкнуло от радости.
Михаил и Кузьма встретили его на пороге. Оба были хмурые, злые — видно, переживали, накручивали себя. Кузьма уже и ружьё достал, чтобы палить в воздух, да всё без толку.
— Где тебя носило, ирод? — накинулся на парня Михаил. — Мы тут с ума сходим, стреляли, кричали — ты хоть бы откликнулся!
— Заблудился, дядь Миш, — виновато ответил Захар. — За белкой погнался, а она увела. Еле вышел.
Кузьма уже открыл рот, чтобы добавить своё крепкое словцо, но тут взгляд его упал на то, что Захар нёс в руках. Он замер, потом протёр глаза, потом толкнул Михаила в бок.
— Миша, глянь-ка.
Михаил глянул и тоже замер. На снегу, у ног Захара, лежали три соболя и две куницы. Таких крупных, таких чёрных, таких лоснящихся они не видели никогда. Даже в лучшие годы, даже у самых удачливых охотников.
— Это где ж ты таких взял? — выдохнул Кузьма.
Захар открыл рот, чтобы ответить, и вдруг понял, что язык не слушается. Словно кто-то сдавил горло, не давая произнести ни звука. Он только мотнул головой в сторону леса и выдавил из себя:
— Там... повезло.
Михаил прищурился, посмотрел на парня долгим, тяжёлым взглядом, но расспрашивать не стал. Опытный охотник, он сразу понял: тут что-то нечисто. Но если человек молчит — значит, есть причина. И лезть в душу с расспросами в тайге не принято.
— Ладно, — сказал он только. — Заходи в избу, грейся. Собак мы нашли, они тут. А завтра поговорим.
Захар вошёл в зимовье, сел на лавку, положил рядом добычу и уставился в одну точку. В голове у него звучали слова, сказанные гортанным голосом: «Если хоть словом обмолвишься — себя потеряешь». Он покосился на чёрные шкуры, перевёл взгляд на товарищей и твёрдо решил: никому, никогда, ни слова. Даже если пытать будут. Даже если напьётся когда. Молчать. Иначе — беда.
С той поры жизнь Захара переменилась. Вернулись они из той неудачной охоты, которая обернулась удачей, и первое время парень ходил сам не свой. Михаил с Кузьмой поглядывали на него, но расспрашивать не лезли — тайга учит молчанию. А Захар молчал. Крепко молчал, хоть и раздирало его изнутри желание рассказать хоть кому-то про ту сопку, про чёрного великана с красными угольками в глазах, про звериный рай, где соболя ходят табунами, как домашние овцы. Но страх был сильнее. Слова Хозяина въелись в память намертво: «Если хоть словом обмолвишься — себя потеряешь».
Осенью того же года Захар снова пошёл в тайгу, теперь уже один. Михаил отговаривал: молод ещё, не дело одному ходить, но парень настоял. Вернулся через неделю с добычей, от которой у бывалых охотников глаза на лоб полезли. Десять соболей, пять куниц и белок столько, что не сосчитать. И всё первосортное, чёрное, лоснящееся, словно звери сами под выстрел подставлялись.
— Ты где ж такое берёшь, Захар? — пытали его мужики в деревне.
— Места знаю, — отмахивался тот. — Тайга богатая, надо только уметь найти.
А сам отводил глаза и уходил в разговор. Врать он не любил, но и правду сказать не мог.
Год шёл за годом. Захар женился на девушке из соседней деревни — тихой, работящей, с длинной косой. Дети пошли — один за другим, трое. Дом поставил новый, крепкий, с резными наличниками, каких в округе ни у кого не было. Хозяйство вёл справно, в достатке жили, не хуже людей.
Но люди стали замечать: что-то неладное творится с Захаром. Был парень весёлый, общительный, а теперь всё больше молчит. На гулянках сидит в углу, в разговоры не вступает, только поглядывает куда-то в сторону. А как вечер наступит — его уже дома нет. Уйдёт на околицу и стоит, смотрит в сторону леса. Часами может стоять, пока жена не придёт, не уведёт за руку.
— Захар, чего ты там высматриваешь? — спрашивала жена, Мария.
— Так, — отвечал он. — Воздухом дышу.
А глаза у него были пустые, отрешённые, будто он не здесь, а где-то далеко, в тех местах, куда людям хода нет.
Особенно плохо стало по ночам. Мария не раз просыпалась от того, что муж ворочается, бормочет что-то во сне. Сначала думала — привидится, с кем не бывает. Но слова были странные, незнакомые, гортанные, будто не человек говорит, а зверь рычит.
— Захар, просиись, — трясла она его. — Чего ты бормочешь-то?
Он вскидывался, смотрел на неё мутным взглядом, потом приходил в себя и отворачивался к стене.
— Ничего, спи. Приснилось что-то.
А сам уже до утра не спал, лежал с открытыми глазами и глядел в потолок.
Мария к бабкам ходила, к знахаркам. Те говорили: порча на нём, или сглаз, а может, и хуже. Травы давали, наговоры шептали. Захар пил те травы послушно, но легче не становилось. Всё тянуло его в лес, всё чудились ему по ночам чёрные глаза с красными угольками.
Дети подрастали. Старший, парнишка лет семи, уже отца в тайгу просился. Захар брал, но недалеко, на краю, показывал, как силки ставить да следы читать. И всё время оглядывался, будто ждал кого-то. Или боялся, что кто-то выйдет из-за деревьев и спросит: «А это ещё кто с тобой? Зачем привёл?»
Так прошло лет десять. Захар из молодого парня превратился в мужика, бородатого, плечистого, но глаза у него оставались всё те же — беспокойные, с тоскливой глубиной. И удача от него не отворачивалась. Сколько ни ходил в тайгу, всегда возвращался с добычей. Другие охотники завидовали, злословили за спиной: мол, нечисто тут, продал душу лешему. В глаза не говорили — боялись. Счастливчик Захар, фартовый, удачливый — кто с таким свяжется?
Наступило Крещение. Мороз стоял трескучий, под сорок, снег скрипел под ногами, как сухая кора. В деревне гуляли — праздник всё-таки. У Захарового друга, Степана, с которым они вместе росли, собрались мужики. Сидели за столом, пили самогон, закусывали солёными груздями и квашеной капустой. Разговоры шли обычные: кто сколько пушнины сдал, какие цены на ярмарке, у кого корова отелилась.
Захар сидел молча, пил мало — боялся язык развязать. Но Степан, хозяин, подливал и подливал:
— Что ты как неродной, Захар? Пей давай, праздник ведь! Аль забыл, как мы с тобой в детстве на речку бегали, рыбу сетью ловили?
Захар отмахивался, но Степан был настойчив. К полуночи, когда самогон ударил в голову, Захар расслабился, размяк. Язык его развязался, и понесло.
— А помнишь, Степан, — начал он, — как мы тогда с Михаилом да Кузьмой на охоту ходили, лет десять назад?
— Помню, — кивнул Степан. — Вы тогда долго пропадали, бабы уж хоронить собирались. А пришли — Захар с добычей. Такие соболя, все ахнули. Где ты их взял-то тогда? Так и не рассказал.
Захар мотнул головой, хотел промолчать, но самогон сделал своё дело. Он наклонился к Степану, заговорил полушепотом, хотя вокруг никого не было — остальные мужики уже по домам разбрелись или спали тут же на лавках.
— Скажу, Степан, только ты никому. Могилу мне выроешь, если расскажешь.
— Да что ты, Захар, — замахал тот руками. — Я могилу? Друг ты мне али кто?
— То-то и оно, что друг, — вздохнул Захар. — Потому и скажу. Надорвало мне душу это, сил нет терпеть. Десять лет молчу, а оно гложет.
И рассказал. Всё рассказал: и как заблудились они в пургу, и как нашли избу-хоромы с потолками не для людей, и как пришёл Хозяин — огромный, страшный, с глазами, в которых угли тлеют. Рассказал, как погнался за белкой, как попал на запретную сопку, как увидел звериный рай — соболя табунами ходят, куницы жирные, непуганые. Рассказал про дары — трёх соболей и двух куниц, и про наказ: молчи, никому не сказывай, себя потеряешь.
Степан слушал, и чем больше слушал, тем шире открывал рот. А когда Захар закончил, Степан вдруг расхохотался. Громко, пьяно, заливисто.
— Ох, Захар, ну и байки ты травишь! — утирал он слёзы. — Леший, хоромы великанские, звериный рай. Напился ты, брат. Перебрал. С кем не бывает. Ты давай проспись, а утром самому смешно станет.
— Ты не веришь? — Захар смотрел на него остановившимися глазами. — Я тебе правду говорю, Степан. Чистую правду.
— Верю, верю, — махнул рукой Степан. — Иди домой, Захар, жена заждалась. А завтра поговорим.
Он проводил друга до дверей, запер за ним и, покачиваясь, пошёл досыпать. А утром, проснувшись с тяжёлой головой, и думать забыл про тот разговор. Ну, мало ли что пьяный человек наплетёт? Леший, хозяин тайги — сказки это всё, для детей малых.
Мария утром проснулась — мужа рядом нет. Подумала, на двор вышел. Ждала-ждала — нет. Вышла на крыльцо — никого. Следы от крыльца к лесу ведут, свежие, не припорошенные. И уходят прямо в тайгу.
Кинулась Мария к соседям, подняла крик. Мужики собрались, пошли по следу. След шёл ровно, без петель, без остановок. Будто человек шёл куда-то, не оглядываясь, не сворачивая. Шёл прямо в лес, в самую глухую чащу.
Прошли версты три — следы кончились. Будто человек стоял на месте, а потом исчез. Ни в стороны нет следов, ни назад. Только снег кругом целый, нетронутый.
— Чудно, — сказал Михаил, который тоже пришёл на поиски. — Будто его здесь и не было.
Искали три дня. Все мужики из деревни поднялись, бабы по домам сидели, плакали. Обшарили всю тайгу вокруг, даже к той сопке ходили, про которую Захар говорил. Только не нашли никакой сопки. Лес как лес, холмы невысокие, а той, большой, запретной, словно и не было никогда.
На четвёртый день поиски бросили. Пропал Захар, сгинул бесследно, как в воду канул. Мария убивалась, дети плакали, но что поделаешь — тайга она тайга и есть. Мало ли народу в ней пропадает?
Только старая бабка Агафья, что на отшибе жила, знахарством промышляла, сказала Марии, когда та пришла к ней за советом:
— Не ищи ты его, милая. Не найдёшь. Ушёл он к Хозяину. Сам ушёл или позвал его Хозяин — не нам судить. Видно, нарушил он что-то. Может, слово давал, да не сдержал. Бывает такое. Ты детей расти и мужа не поминай лихом. Сам он свою судьбу выбрал.
Мария вернулась домой, заперлась в горнице и долго сидела у окна, глядя на тёмную стену леса, что чернела на горизонте. А потом встала, перекрестилась на иконы и пошла детей кормить. Жизнь продолжается.
Но в деревне ещё долго шептались. Про Захара, про его невиданную удачу, про то, как он по ночам разговаривал на чужом языке. Про сопку ту, запретную, которую никто не нашёл. И про Хозяина тайги, что забирает тех, кто не умеет хранить тайну.
Минуло три года с тех пор, как Захар сгинул в тайге. Жена его, Мария, поднимала детей одна. Старший, Петька, уже в отца пошёл — рослый, плечистый, глаза тёмные, смоляные волосы. Мать в нём души не чаяла, но и боялась: больно уж на Захара похож становился с каждым годом. И не только лицом — повадкой. Тоже в лес заглядывался, тоже тосковал по тайге, будто звала она его, тянула неведомой силой.
Мария пробовала удерживать, не пускать далеко, но где там. В пятнадцать лет Петька уже ходил на охоту сам, возвращался с добычей, и соседи диву давались — откуда у парня такая удача? Будто сам лес ему в руки идёт.
— Мам, — спросил он однажды вечером, сидя у печи и начищая ружьё. — А чего про батю люди говорят? Что с ним на самом деле случилось?
Мария вздрогнула, ложку уронила в чугунок. Помолчала, собираясь с мыслями.
— Заблудился он, Петя. В тайге это бывает. Глухо там, темно. Иной раз и бывалые пропадают.
— А мне Степан дядька сказывал, — Петька говорил негромко, но твёрдо, — будто батя ему перед тем, как пропасть, одну историю рассказал. Страшную. Про Хозяина тайги, про сопку запретную, про звериный рай. И будто батя то место знал и зверя там брал. А потом нарушил что-то. И Хозяин его забрал.
Мария побледнела. Подошла к сыну, села рядом на лавку.
— Не слушай ты пьяные россказни, — сказала она тихо. — Степан сам не помнит, что городил спьяну. А людям лишь бы языками чесать.
— А почему тогда батин след обрывается? — Петька поднял на неё глаза. — Я ж у мужиков спрашивал. Говорят, шёл ровно, будто по нитке, и вдруг — нет ничего. Ни вправо, ни влево. Как сквозь землю провалился. Разве так бывает, если просто заблудился?
Мария не нашлась что ответить. Только головой покачала и велела спать ложиться.
А наутро Петька ушёл в тайгу. Сказал, на пару дней, белку посмотреть. Мария места себе не находила, но что сделаешь — парень взрослый, не удержишь.
Вернулся он через три дня. Вернулся не с пустыми руками — пять соболей принёс, да каких! Чёрных, с серебром, крупных, будто не битые, а сами под руку легли. Мария глянула на шкуры и охнула. Такие же точно, как те, что Захар когда-то принёс, перед тем как сгинуть. Те шкуры она в сундуке берегла, как память. Доставала иногда, гладила, плакала.
— Где ты это взял? — спросила она, чувствуя, как холодеет внутри.
— Там, — Петька махнул рукой в сторону леса. — Место одно знаю. Батюшка показывал когда-то, давно, я маленький был. Заповедное место. Там зверя много.
Мария хотела расспросить, но язык не повернулся. Страшно стало. Вдруг сын туда же ходил, куда и отец? Вдруг и его Хозяин приметил?
— Ты это, Петя, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты туда больше не ходи. Не надо. Мало ли где зверя много. И тут найдёшь.
Петька посмотрел на неё, усмехнулся по-взрослому:
— Не бойся, мам. Я осторожно.
И ушёл во двор дрова колоть. А Мария долго сидела у окна, глядя на лес, и молилась Богородице, чтобы отвела беду от сына.
В ту же зиму, на Крещение, приключилась ещё одна странность. В деревню приехал Кузьма — тот самый, что с Захаром в тот злополучный поход ходил. Жил он теперь у старшей дочери в районном центре, в деревне появлялся редко. Приехал на могилы родные проведать, да заодно и с мужиками посидеть, вспомнить молодость.
Зашёл вечером к Степану. Сидели, пили чай, разговорились про Захара.
— Ты мне вот что скажи, Кузьма, — Степан понизил голос. — Я ту историю, что Захар мне перед пропажей рассказал, всё думаю. Может, не спьяну он плёл? Может, правда было?
Кузьма долго молчал, крутил в руках кружку, потом вздохнул тяжело:
— Было, Степан. Не знаю, верить или нет, но было. Мы с Михаилом тогда поклялись никому не рассказывать. Да и сами хотели забыть, как страшный сон. Только забыть не получается. Я по сей день, как в лес захожу, оглядываюсь. Всё кажется, что из-за дерева на меня те глаза смотрят. Чёрные, с красным огнём.
— Так что ж это было? — Степан подался вперёд. — Леший? Дух лесной?
— Не знаю, — Кузьма покачал головой. — Может, и леший. Может, и кто посильнее. Тайга — она большая, много в ней чего есть, чего мы, люди, не понимаем. Мы там гости, Степан. А гости должны хозяев уважать. Захар уважать не захотел. Ослушался, пошёл куда не велено. Потом язык не удержал. Вот и получил по полной.
— А Петька, сын его? — спросил Степан. — Он тоже вроде как в отца пошёл. Удачливый больно. Не приглядел ли его тот Хозяин?
Кузьма перекрестился.
— Не приведи Господь. Молись, Степан, чтоб обошло. А Петьке... Петьке бы наказ отцов передать. Молчи и бойся. Только поздно уже, видно. Поздно.
Наутро Кузьма уехал. А через неделю Петька снова в тайгу собрался. Мария его отговаривала, чуть не плакала, но разве сына удержишь, когда кровь играет?
Ушёл на три дня, обещал к воскресенью вернуться. На воскресенье не вернулся. Мария прождала до вечера, ночь не спала, а на рассвете побежала к мужикам.
— Помогите, люди добрые, Петька мой не вернулся!
Собрались мужики, пошли в лес. Искать долго не пришлось. Следы Петькины нашли сразу — он и не прятался, шёл напрямик. И вели те следы прямиком к тому месту, где когда-то след Захара оборвался. Та же поляна, те же деревья. И там же, ровно посередине, следы кончались. Будто человек стоял, а потом исчез. Ни вправо, ни влево, ни назад.
Мужики стояли и молчали. Потом Михаил, который тоже пришёл на поиски, снял шапку и перекрестился.
— Не ищите, — сказал он глухо. — Не найдёте. Забрал Хозяин. Забрал своё.
— Что ж это делается? — заголосил кто-то из молодых. — Люди пропадают, а мы стоим?
— А что ты сделаешь? — Михаил повернулся к нему. — Ты пойди, найди его. Тайга велика, а Хозяин хитёр. Не отдаст он того, кого прибрал.
Вернулись в деревню ни с чем. Мария, как увидела их пустые руки, так и села на снег. Не заплакала даже, только замерла вся, глядя в одну точку. Соседи подняли её, отвели в избу, напоили чаем с травами. А она всё молчала и молчала. Только через неделю заговорила, да и то чуть слышно:
— Знать, судьба у нас такая. Захара забрал, теперь Петьку. Может, и меня скоро позовёт.
Но Марию не позвали. Осталась она с двумя младшими, девчонками. Растила их, работала, по ночам молилась. А те шкуры, что Захар когда-то принёс, и те, что Петька принёс перед пропажей, лежали в сундуке. Мария их больше не трогала, только иногда заглядывала в сундук, проверяя, целы ли.
И вот однажды, спустя год после Петькиной пропажи, открыла она сундук, чтобы достать праздничную скатерть, и обмерла. Шкуры, что лежали сверху, почернели, съёжились, будто их огнём опалило. Мария протянула руку, тронула — и шкура рассыпалась в прах. Серая труха, даже ворса не осталось. Вторая, третья, четвёртая — все рассыпались, только горстка пепла лежала на дне сундука.
Мария перекрестилась, собрала пепел в платок, вышла на крыльцо и развеяла по ветру. Ветер подхватил, унёс серую пыль в сторону леса, смешал со снегом.
Больше в той семье никто в тайгу не ходил. Дочки выросли, вышли замуж, уехали в город. А изба Захара долго стояла пустой, пока не осела крыша и не заросли крапивой окна.
Но в деревне до сих пор вспоминают ту историю. Старики внукам рассказывают, чтоб знали: тайга — не просто лес. У тайги есть Хозяин. Он не злой и не добрый, он справедливый. Кто его уважает, кто законов лесных держится — тому помогает, зверя подводит. А кто лезет, куда не просят, да ещё и языком треплет, где не надо — того Хозяин к себе забирает. Насовсем.
Михаил до самой смерти в тот район тайги не ходил. И другим не советовал. А когда спрашивали, почему, только головой качал и отвечал:
— Было там чего-то. А чего — не спрашивайте. Не для людского ума это.
Кузьма перед смертью исповедоваться звал батюшку. И на исповеди рассказал всё, что видел. Батюшка выслушал, подумал и сказал:
— Есть вещи, сыне, которые и церковь объяснить не может. Нечистая сила то или промысел Божий — не нам судить. Но ты жил по совести, людей не губил, зверя зря не бил. Бог простит.
А сопку ту большую, запретную, никто так и не нашёл. Сколько ни ходили потом охотники в те края — пусто. Лес как лес, холмы как холмы. И только иногда, в глухую полночь, когда луна прячется за тучи, из того района доносится странный звук. Будто кто-то говорит на гортанном языке, и ветер вторит ему, разнося голос по тайге. А может, это просто ветер. Кто ж теперь разберёт?