— Только через мой труп, — процедил я, глядя, как мать расставляет на столе парадный сервиз. — Ты серьезно хочешь привести в дом этого... как ты его назвала? «Мужа мудрого возраста»? Мам, ему прогулы на кладбище ставят, а он за тортиком побёг.
Мать даже не обернулась. Она бережно протерла фамильную супницу.
— Его зовут Геннадий. И он не «этот», Серёжа. Он человек, который ждал меня тридцать лет.
Я чуть не подавился собственным возмущением (и едва не раздавил кота, который вовремя спрыгнул с моих колен). В нашем доме на Набережной, где каждый угол дышал памятью об отце — герое-моряке, капитане дальнего плавания — этот «лысый и облезлый» пришелец выглядел как насмешка.
Он явился ровно в шесть. Сутулый, в чистеньком, но явно видавшем виды пиджаке. В одной руке — затертый кожаный портфель, в другой — торт с кремовыми розами, которые на северном ветру выглядели жалко. У него был взгляд побитой собаки, ищущей, где бы приткнуться, но при этом в глубине глаз светилось какое-то пугающее спокойствие.
— Добрый вечер, — тихо сказал он, стараясь не скрипеть половицами. — Я Геннадий.
Я демонстративно ушел в свою комнату, хлопнув дверью так, что барометр отца на стене жалобно звякнул. Весь вечер я слушал их негромкое воркование на кухне. Мать смеялась — я не слышал этого смеха лет десять. И это злило меня больше всего. Она словно предавала всё наше прошлое, все те годы ожидания отца из рейсов, его суровый запах табака и моря.
Война была тихой.
Геннадий оказался мастером невидимости. Он вставал в пять утра, заваривал чай и садился у окна с книгой. Он починил всё, до чего не доходили мои руки: скрипучую дверцу шкафа, вечно капающий кран, даже старую люстру в гостиной вымыл до блеска.
Он не лез с советами, не пытался «батяничать». Но он был везде. Мой кот, угрюмый сибиряк Маркиз, который признавал только меня, через неделю уже вовсю мурчал у него на коленях.
— Предатель, — шипел я коту. Кот щурился и не возражал.
Развязка наступила внезапно. В шкафу у матери стояла бутылка коллекционного коньяка — подарок отца на их серебряную свадьбу, до которой он не дожил. Это была наша реликвия. В один из черных вечеров, когда тоска по старой жизни накрыла с головой, я не выдержал. Достал бутылку, откупорил и выпил один-единственный глоток. Горький, как мое одиночество.
Утром мать обнаружила вскрытую бутылку.
— Это он? — ее голос дрожал от ярости. — Геннадий? Ты залез в шкаф Саши?
Я молчал. Страх и стыд сковали горло. А Геннадий... Геннадий просто стоял в дверях, глядя на меня своим спокойным взглядом полярного метеоролога.
— Да, Марина, — тихо сказал он. — Это я. Захотелось попробовать... Капитанский напиток. Прости.
Мать побледнела. Она начала кричать про доверие, про то, что она ошиблась, и указывала ему на дверь. Геннадий молча пошел собирать свой чемодан. Он не оправдывался. Он просто готов был исчезнуть, лишь бы не разрушать мой хрупкий мир и не выдавать мой позор.
И тут я понял. Этот «облезлый старик» был в десять раз больше мужчиной, чем я со всей моей «памятью об отце».
— Стоять! — я выскочил в коридор. — Мам, сядь. Это был я. Это я открыл бутылку.
Тишина стала такой плотной, что ее можно было резать ножом.
Мы помирились в тот же вечер. Без громких слов. Я просто подошел к нему на кухне, когда он в очередной раз заваривал свой цикорий.
— Геннадий Павлович... — я замялся. — Простите. И... спасибо.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде больше не было «побитой собаки». Там была мудрость человека, который видел лед и шторма, но научился ценить тихий берег.
— Берег нужен всем, Серёжа, — просто сказал он. — Кому-то надо просто ждать.
Теперь в нашем доме пахнет пловом (он готовит его божественно) и старыми книгами. Мать больше не носит траурные янтарные бусы. Она носит смешной шерстяной платок, который он ей подарил. А я... я наконец перестал прятаться за тенью отца.
Потому что важны не начала. Важны продолжения.