Звук застёгивающейся молнии на тяжёлом кожаном чемодане отозвался в моих зубах мелкой, противной дрожью. Хрясь. Металлический бегунок дошёл до края, и Андрей привычным, аккуратным жестом заправил хлястик внутрь. Он всегда был аккуратистом. Даже когда разрушал чужую жизнь, он делал это по линеечке.
Алиса вцепилась в его штанину, размазывая слёзы по серым брюкам, которые я только вчера отпаривала. Пятилетняя дочь не кричала — она захлёбывалась тихим, икающим плачем, от которого у меня внутри всё стягивалось в тугой узел. Андрей даже не наклонился. Он просто осторожно, как мешающее препятствие, отцепил её маленькие пальцы от своей ноги.
— Где документы на «Киа»? — спросил он, глядя куда-то в район моей шеи. Его голос был будничным, словно он спрашивал, где лежат ключи от дачи.
— Андрей, подожди... — голос подвёл меня, сорвавшись на сип. — Ты же знаешь, мне Алису в сад везти, потом в клуб на тренировки. Пешком до станции полчаса, а автобусы...
Он не дослушал. Шагнул к комоду, вытащил из верхней папки ПТС и страховку. Ключи он уже держал в кулаке — я слышала их знакомый перезвон.
Муж методично проверил карманы, подхватил чемодан и вышел, даже не взглянув на плачущую дочь. Дверь захлопнулась с коротким, сухим щелчком.
В прихожей повисла такая тишина, что я услышала, как на кухне капает кран. Знаете, это самое страшное — когда после бури наступает вот такая «ватная» тишина, в которой ты понимаешь: всё.
Я сделала вдох, но воздух не пошёл. Он застрял где-то в гортани колючим комом. Стены прихожей вдруг начали медленно наклоняться ко мне, сжимая пространство до размеров того самого чемодана. Я попыталась схватиться за стену, но пальцы стали чужими, ватными.
Алиса сидела на полу, там, где только что стояли его ботинки, и смотрела на дверь.
Тогда я ещё не знала, что этот холодный щелчок замка станет началом моего долгого возвращения к себе.
— Мама, а папа за хлебом пошёл? — Алиса подняла на меня покрасневшие глаза. — Он же обещал мне киндер.
Я не смогла ответить. Я сползла по стене, чувствуя, как ледяная плитка холодит бедро. В груди нарастала паника. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно сейчас выпрыгнет и разобьётся о пол. Дыши, Наташа, дыши. Ты же тренер, ты знаешь, как контролировать дыхание. Вдох на четыре счета, выдох на восемь.
Но теория не работала. Моё тело, которое я годами тренировала в зале, которое знало каждый мускул, вдруг предало меня. Руки затряслись так сильно, что я прижала их к груди, пытаясь унять этот колотун.
— Мам, тебе плохо? — Алиса подошла и коснулась моей щеки своей тёплой ладошкой. — Ты как бабушка, когда у неё сердце?
Именно упоминание свекрови подействовало как ушат холодной воды. Глафира Александровна. Она наверняка уже знала. Андрей никогда не делал таких шагов без благословения мамочки.
Через десять минут зазвонил стационарный телефон. Мы им почти не пользовались, его держали только ради Глафиры Александровны — она не доверяла мобильным, считая, что они «облучают мозг».
— Слушаю, — я взяла трубку, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Наташа? Андрей уехал? — голос свекрови был полон притворного сочувствия, под которым явственно проступало торжество.
— Уехал. Забрал машину. Алиса плачет.
— Ну, милочка, а что ты хотела? — интонация Глафиры мгновенно сменилась на поучительную. — Мужчина — он как огонь. Его поддерживать надо. А ты всё по своим залам бегаешь, мужиков чужих тренируешь. Андрей жаловался — дома шаром покати, жена вечно уставшая. А машина... так она на него оформлена. Ему по статусу положено на колёсах быть, он в Москву ездит, дела ворочает. А ты в Серпухове, тут всё рядом. Пешочком полезно, ты же за здоровый образ жизни.
Я смотрела на Алису, которая обнимала своего облезлого зайца, и понимала: меня просто вычеркнули. Как убыточный проект. Как старые кроссовки, которые ещё крепкие, но уже не модные.
— Вы знали, что он уйдёт сегодня? — спросила я тихо.
— Я знала, что он долго терпел, — отрезала свекровь. — Завтра приеду, надо вещи его оставшиеся собрать. И про квартиру поговорим. Она, конечно, Андрюшина, но я уговорю его дать тебе время подыскать что-то... побюджетнее.
Трубка запищала короткими гудками. Я стояла посреди коридора и смотрела на порог. Тот самый порог, который муж перешагнул, не обернувшись.
Весь мой «невидимый труд» — чистые рубашки, горячие ужины, записанная к стоматологу свекровь, развивашки Алисы, уют в этой чертовой квартире — всё это в одну секунду превратилось в пыль. Он просто забрал документы на машину и ушёл.
Я зашла в ванную и посмотрела в зеркало. На меня смотрела женщина с размазанной тушью и испуганными глазами. Лицо фитнес-тренера Натальи Коршуновой, которая могла выжать сорок килограммов от груди, сейчас казалось серым и дряблым.
Стоп.
Я включила ледяную воду и начала умываться. Жёстко, до красноты.
Нужно было забирать Алису из этого кошмара и как-то дожить до завтра.
Вечер прошёл в каком-то полубреду. Я пыталась накормить дочь, но она отказывалась от любимых сырников. Мы просто сидели на диване, и она спрашивала: «А почему папа не взял зарядку от планшета? Он же не сможет играть».
Я хотела крикнуть: «Потому что ему плевать на планшет, на киндер и на нас с тобой!» Но вместо этого просто гладила её по голове.
В одиннадцать вечера, когда Алиса наконец уснула, я села считать деньги. На моей карте, куда приходили копейки от дежурств в клубе (основные деньги Андрей забирал «в общий котёл»), было пять тысяч семьсот рублей.
До зарплаты — десять дней.
Машины нет. Мама в другом городе, и ей нельзя волновать — у неё давление. Подруги? Все «общие» с Андреем. Они сейчас, небось, переписываются в чатах, обсуждая, как «бедный Андрюша наконец решился».
Я вышла на балкон. Серпухов засыпал. Огни редких машин прорезали темноту. Я вспомнила, как Андрей покупал эту «Киа». Он тогда сказал: «Это для нас, Наташ. Будешь возить дочку в бассейн».
Врал. С самого начала врал. Он оформлял всё на себя, а я, дура, радовалась его «успехам».
В полночь пришло уведомление в Телеграм. Не от него.
Павел. Его лучший друг и коллега по офису. Человек, которого Андрей всегда называл «тихоней» и «неудачником».
«Наташа, я видел, как он уезжал из офиса с вещами. Прости, что лезу, но тебе стоит знать кое-что о его счетах. Он год переводил деньги на имя матери. Если завтра Глафира придёт — не отдавай ей ключи. Я заеду после шести. Есть разговор».
Я смотрела на экран телефона, и руки снова начали подрагивать. Но на этот раз это был не страх. Это была первая, тонкая, как игла, искра ярости.
Я подошла к шкафу, где висела его любимая парадная рубашка. Та самая, которую я бережно стирала вручную.
Хотела разорвать её в клочья. Но просто закрыла дверцу.
Слишком много чести.
Завтра мне нужно было встать в пять утра, чтобы успеть на первый автобус. Жизнь не остановилась. Она просто сменила темп — с комфортного авто на рваный ритм провинциальных маршруток.
Я легла в кровать на свою сторону. Его подушка пахла тем самым парфюмом, от которого меня теперь подташнивало. Я взяла её и молча швырнула в угол.
Завтра будет трудно. Но я хотя бы начну дышать.
Будильник прорезал тишину в пять тридцать утра. Я подскочила, по привычке протянув руку к левой половине кровати, чтобы приглушить звук и не разбудить Андрея. Пальцы наткнулись на холодную, идеально ровную простыню.
Пустота.
Вчерашний день обрушился на меня всей тяжестью. Я села, свесив ноги. В Серпухове в это время еще темно. В груди всё еще жил тот колючий ком, но приступа удушья, как вчера на пороге, не было. Тело, привыкшее к дисциплине, работало на автопилоте, пока мозг отказывался верить в происходящее.
Дорога до садика превратилась в квест. Раньше мы доезжали за семь минут на теплой «Киа», Алиса досматривала сны в детском кресле. Теперь мы шлепали по серой каше мартовского снега к остановке.
— Мам, а почему мы не на машинке? — Алиса куталась в шарф, перепрыгивая через лужи.
— Машинка... заболела, лисёнок. Ей нужен ремонт.
Ложь горчила на языке. Я смотрела на её маленькую фигурку в розовом пуховике и чувствовала, как внутри закипает что-то темное и густое. Весь мой «невидимый труд» — эти бесконечные стирки, глажки его стрелок на брюках, планирование меню на неделю — всё это было инвестицией в пустоту.
В фитнес-клубе я провела четыре тренировки подряд. Клиентки жаловались на лишние калории после выходных, а я механически считала: «И восемь, и семь, держим спину...» Перед глазами стоял Андрей, забирающий документы на машину. Он ведь знал, что клуб находится на другом конце города. Знал, что у меня тренировки начинаются в семь утра.
В обед зашел Павел. Он выглядел виноватым, будто это он, а не Андрей, бросил семью. Мы сели в углу тренерской, пахнущей резиной и дезинфектором.
— Наташ, ты только не сорвись, — он положил на стол распечатку. — Я в IT-отделе работаю, ты же знаешь. Андрей просил почистить историю на рабочем компе, думал, я не замечу. Он за последний год вывел со счетов около двух миллионов. Все транзакции уходили на счет его матери, Глафиры Александровны.
Я смотрела на цифры, и они плыли перед глазами. Двенадцать лет брака. Я экономила на себе, покупала косметику из масс-маркета, чтобы мы скорее выплатили ипотеку за эту трехкомнатную квартиру. А он...
— Он готовил это давно, Наташ. Квартира, кстати, тоже оформлена по какой-то хитрой схеме через дарение от матери. Если он решит тебя выселить — юридически у него сильная позиция.
— Спасибо, Паш, — я сложила лист вчетверо. Пальцы были ледяными, но не дрожали. Тело наконец-то включило режим выживания. — Почему ты мне это говоришь? Вы же друзья.
Павел усмехнулся, горько так:
— Знаешь, когда он вчера сказал в курилке: «Наконец-то я сбросил этот балласт», я понял, что больше не хочу быть его другом. Ты не балласт, Наташа. Ты та, на ком всё держалось.
Вечером, когда я забирала Алису, у подъезда уже дежурила «Лада» свекрови. Глафира Александровна стояла на пороге квартиры, как хозяйка, проверяющая владения. У неё в руках был запасной комплект ключей — я и забыла, что Андрей ей его отдал «на случай пожара».
— О, явились, — Глафира Александровна окинула нас брезгливым взглядом. — Ребёнок весь в соплях, мать в трениках. Позорище. Андрюша правильно сделал, что ушел. В такой атмосфере успешному мужчине не место.
Она прошла на кухню и начала открывать шкафчики.
— Я приехала забрать его зимние вещи и ту кастрюлю для плова, которую я вам дарила. И ключи давай сюда, Андрюша сказал, что с завтрашнего дня здесь будут менять замки. Тебе он выделил неделю, чтобы съехать к матери в Калугу.
Алиса спряталась за мою ногу. Я медленно сняла куртку.
Внутри меня что-то переключилось. Это был не взрыв, а тихий щелчок предохранителя. Я вспомнила совет Павла: «Не отдавай ключи».
— Глафира Александровна, — мой голос прозвучал неожиданно низко и спокойно. — Кастрюлю забирайте. Вещи — в тех мешках в коридоре, я их уже собрала. Но ключи я вам не отдам. И съезжать в Калугу я не собираюсь.
Свекровь осеклась на полуслове, её подкрашенные губы задрожали от негодования.
— Да как ты смеешь! Это квартира моего сына! Мы её покупали...
— Вы её покупали на деньги, которые Андрей тайно выводил из семейного бюджета целый год, — я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. — У меня есть выписки. Два миллиона рублей. Если завтра в этой двери появится новый замок, я иду в полицию и подаю заявление о мошенничестве и сокрытии доходов при разводе. Мой адвокат будет в восторге от этих цифр.
Тишина. Глафира Александровна побледнела. Она всегда боялась «огласки» и «грязного белья».
— Ты... ты змея подколодная! Мы тебя пригрели!
— Мешки в коридоре, — я указала на дверь. — И ключи положите на комод. Сами. Или я вызову полицию прямо сейчас, потому что вы находитесь в квартире, где прописана я и ваш внук, без моего согласия.
Она швырнула ключи на комод так, что они со звоном отлетели в стену. Хватая пакеты с вещами, она сыпала проклятиями, но в глазах у неё впервые промелькнул страх. Она не узнавала прежнюю Наталью — ту, что всегда подкладывала ей лучший кусочек и молча слушала поучения.
Когда дверь за ней захлопнулась, я поняла, что совершила первый акт саботажа.
— Мама, ты теперь как супергерой? — Алиса смотрела на меня с восхищением.
— Нет, малыш. Я просто больше не хочу быть балластом.
Через три дня, в пятницу, случилось то, чего я не ожидала. Я готовила ужин. Алиса попросила «те самые» рулетики из баклажанов с сыром и чесноком. Андрей их обожал, и я, по инерции, накрутила целую гору. Запах чеснока и жареных овощей заполнил кухню.
В девятнадцать ноль-ноль в замке повернулся ключ.
Я замерла у плиты с лопаткой в руке. Сердце сделало кувырок и упало в пятки. Андрей вошел в квартиру по-хозяйски, бросил куртку на пуфик. Он выглядел помятым, рубашка несвежая — видимо, мамочка не так хорошо справлялась с его бытом, как он ожидал.
— О, баклажаны, — он зашел на кухню, как ни в чем не бывало. — Умираю с голода. Положи мне двойную порцию, Наташ. И кофе сделай, голова раскалывается.
Он сел за стол на свое привычное место.
Знаете, что самое странное? Он даже не поздоровался с дочерью. Он просто ждал обслуживания. Он был уверен, что его «демонстративный уход» — это просто педагогическая мера, после которой я должна была ползать в ногах, радуясь его возвращению.
Я смотрела на рулетики в сковородке. На ту самую еду, которую я готовила с любовью столько лет.
— Андрей, ты что здесь делаешь? — спросила я тихо.
— В смысле? Домой пришел. Ладно, погорячился я с чемоданом, бывает. Глаша сказала, ты тут выступать начала, про полицию что-то плела. Глупости это всё, Наташ. Давай ужинать и спать, я устал.
Он протянул руку к тарелке, которую я только что поставила на стол для Алисы.
Я молча взяла эту тарелку и переставила её на другой конец стола, поближе к дочери.
— Мама? — Алиса вопросительно посмотрела на меня.
— Ешь, солнышко. Это твой ужин.
Я повернулась к Андрею. В голове пульсировала фраза Павла: «Ты на ней всё держала».
— Еды для тебя здесь нет, Андрей. И дома здесь больше нет.
Он поднял брови, на лице появилось выражение высокомерного раздражения.
— Наташа, кончай цирк. Я голоден. Что ты как маленькая? Поругались и хватит. Ты же знаешь, я без твоих баклажанов нормально не обедал три дня.
Именно эта фраза — «без твоих баклажанов нормально не обедал» — стала последней каплей. Не без дочери не мог, не без меня. Без обслуживания.
Я взяла сковородку, подошла к мусорному ведру и на его глазах медленно, одним движением, вывалила всё содержимое внутрь. Золотистые рулетики, на которые я потратила час времени, шмякнулись на дно ведра поверх картофельных очистков.
Андрей остолбенел. Его лицо начало покрываться красными пятнами.
— Ты... ты что творишь?! — он вскочил со стула. — Это же продукты! Ты на мои деньги их покупала!
— Эти баклажаны куплены на мои пять тысяч, которые ты забыл забрать, — я поставила пустую сковородку в раковину. Звук металла о фаянс прозвучал как выстрел. — Уходи, Андрей. Документы на машину оставь себе — подавись ими. Но в этой квартире ты больше не получишь ни одной тарелки супа. Никогда.
Он двинулся ко мне, и я впервые за все годы не отступила назад. Я выпрямила спину, используя свою «тренерскую» осанку. Я была выше его на полголовы из-за кухонных тапочек на платформе, и в моих глазах было столько холодной ярости, что он замер.
— Ты об этом пожалеешь, — прошипел он. — Завтра придет оценщик. Я продаю эту квартиру. Будешь жрать свои баклажаны на вокзале.
— Уходи, — повторила я. — Или я прямо сейчас при Алисе включу запись твоего разговора с Павлом, где ты называешь нас балластом. Пусть дочь послушает, какой у неё папа.
Андрей дернулся, как от удара. Он ненавидел быть «плохим» в глазах ребенка — это портило его имидж идеального гражданина.
Он схватил куртку и вылетел из квартиры, даже не закрыв за собой дверь.
Я подошла к порогу и закрыла дверь на оба замка. Потом на цепочку.
Руки задрожали только сейчас. Я прислонилась лбом к холодному дереву двери. Тот самый порог. Граница.
Тогда я еще не знала, что завтра он действительно приведет оценщика, но я к этому моменту уже буду знать, как превратить его «идеальный план» в его главный кошмар.
Субботнее утро началось не с кофе, а с визита риелтора. Андрей пришёл ровно в десять, в сопровождении сухощавой женщины в очках. Он даже не постучал — открыл дверь своим ключом, который я ещё не успела сменить.
Я стояла в коридоре, прислонившись к косяку. Внутри было странно тихо. Ни паники, ни удушья. Только кончики пальцев мелко покалывало.
— Вот, посмотрите, Лариса, — Андрей обвёл рукой прихожую, демонстративно игнорируя меня. — Трёшка, ремонт свежий, перепланировок нет. Собственник один — я. Нужно продать максимально быстро.
Риелтор неловко кивнула мне, чувствуя кожей наэлектризованный воздух.
— Андрей, а ты не забыл сказать Ларисе, что на эту квартиру накладывается арест? — я произнесла это буднично, разглядывая свои ногти. После недели тренировок и бесконечных оттираний кухни маникюр пришёл в негодность, но это была такая мелочь.
Андрей обернулся, его лицо исказилось в презрительной усмешке.
— Какой арест, Наташа? Ты бредишь. Иди на кухню, не мешай работать.
— Арест в рамках иска о разделе совместно нажитого имущества, — я достала из кармана халата сложенный лист. Копия заявления, которое я успела подать в электронном виде через юриста, найденного Павлом. — Плюс ходатайство о проверке транзакций за последний год. Твои «подарки» маме на два миллиона — это половина стоимости этой квартиры, Андрей. Юрист сказал, что суд квалифицирует это как сокрытие имущества. Лариса, вы же профессионал. Вам нужны проблемы с такой сделкой?
Женщина-риелтор мгновенно подобралась. Она посмотрела на бумагу, потом на побелевшего Андрея.
— Андрей Викторович, вы не говорили о спорных моментах. Извините, я в такие игры не играю. Позвоните, когда решите вопросы с супругой.
Она ушла быстро, почти убежала. Дверь захлопнулась. Андрей шагнул ко мне, его кулаки сжались.
— Ты что, думаешь, самая умная? — прошипел он. — Ты здесь никто. Ты пришла в эту квартиру с одним чемоданом, с ним и вылетишь!
Я заметила, что мои руки не дрожат. Странно — обычно в такие моменты меня колотило так, что зубы стучали. А сейчас — полная, ледяная тишина внутри. Тело само решило, что лимит страха исчерпан.
— Я уйду, Андрей. Но не в Калугу и не по твоему приказу. Мы продадим эту квартиру, разделим деньги честно, и я заберу свою долю. Иначе я сделаю твою жизнь в этом городе невыносимой. Павел уже подготовил документы для вашего HR-отдела о твоих махинациях с корпоративными счетами. Ты же не хочешь потерять своё «статусное» место в Москве?
Это был блеф. Павел ничего не готовил, он просто дал мне информацию. Но Андрей, этот великий аккуратист и карьерист, верил в силу бумаг больше, чем в людей.
Он молчал долго. Я видела, как на его шее бьётся жилка. Его мир, где он был богом, а я — удобным сервисом, рушился.
— Ладно, — выплюнул он наконец. — Продаём. Забирай свои копейки. Но Алису я тебе просто так не отдам. Глафира уже нашла юриста по опеке.
— Попробуй, — я пожала плечами. — Алиса видела, как ты ушёл. Она всё помнит.
Знаете, в этот момент я поняла одну неудобную правду о себе. Самое стыдное — я ведь действительно годами позволяла ему так с собой обращаться не только ради Алисы. Мне было удобно, что кто-то решает, куда мы поедем в отпуск, какую плитку положим в ванной, как мне жить. Я пряталась за его тиранией от собственной ответственности. Это страшнее, чем признать его подлецом. Я сама была соучастницей своего исчезновения.
Следующие два месяца превратились в бесконечный бег с препятствиями. Юридическая бюрократия в Серпухове — это отдельный вид ада. Суды, опека, бесконечные звонки Глафиры Александровны, которая то проклинала меня, то плакала в трубку, требуя «не позорить семью».
Я брала дополнительные смены в клубе. Тренировала в два раза больше. Ноги гудели, спина к вечеру отваливалась.
В один из вечеров я стояла в «Пятёрочке» у кассы. В корзине — молоко, хлеб и маленькая пачка дешёвых сосисок. Я пересчитывала мелочь в ладони, и мне не хватало двенадцати рублей на йогурт для Алисы. Я смотрела на эти блестящие монетки и чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Тысячи женщин так стоят каждый день. Тысячи женщин решают — купить себе кефир или ребёнку яблоко.
— Девушка, давайте я добавлю, — парень в очереди протянул десятку.
Я кивнула, не в силах сказать «спасибо». Внутри что-то надломилось, но не от бедности, а от того, что мир оказался не таким враждебным, как меня убеждал Андрей.
Квартиру продали в мае. После выплаты остатков ипотеки и дележа мне досталась сумма, которой хватило на первый взнос за крошечную студию на окраине и на подержанную «Ладу Гранту» — только чтобы возить дочку.
День переезда был солнечным и пыльным. Андрей приехал за последними вещами. Он выглядел постаревшим. Глафира Александровна, как выяснилось, за два месяца его «холостяцкой» жизни успела довести его до нервного тика своими проверками чистоты. Оказалось, что мама любит его только тогда, когда он «успешный» и «соответствующий».
Я закрывала коробку с книгами, когда он подошёл к окну.
— Ты хоть понимаешь, что ты всё разрушила? — спросил он тихо, без прежнего металла в голосе. — У нас была семья.
Я хотела крикнуть: «Семья?! Где ты не смотрел на дочь?!» Но просто промолчала. На языке вертелось: «А ты помнишь, как мы выбирали этот диван?» Но это была ловушка памяти. Хорошие моменты были как обезболивающее, которое мешало лечить рану.
Я вышла из квартиры последней. Алиса уже сидела в машине, обнимая своего зайца.
Я остановилась на пороге. Тот самый порог. Полгода назад здесь закончилась моя прежняя жизнь. Я посмотрела на пустой коридор, на след от чемодана на линолеуме.
Обнаружила, что дышу ровно. Впервые за всё это время — глубоко, до самого дна легких.
Я захлопнула дверь и бросила ключи в почтовый ящик. Теперь это была чужая территория.
Первая ночь в новой студии была странной. Мебели почти не было — два матраса на полу, коробки вместо стола. Окно выходило на пустырь, где цвела черёмуха.
Алиса уснула быстро, утомлённая суетой. А я сидела на полу, прислонившись спиной к покрашенной стене, и пила чай из пластикового стаканчика.
В тишине раздался знакомый звук. Где-то в сумке застряла молния на моей косметичке. Хрясь — металлический бегунок дошёл до края.
Я вздрогнула. В памяти всплыл тот мартовский день. Хруст чемодана Андрея. Его методичные движения. Тот звук тогда казался мне приговором.
А теперь... Я снова застегнула и расстегнула молнию. Просто звук. Металл о металл. Никакой магии, никакой боли. Только вещь.
Я встала и подошла к окну. Серпухов светился огнями. Завтра мне снова в пять тридцать вставать на тренировку. Снова считать копейки. Снова объяснять Алисе, почему папа звонит раз в две недели.
Победа не пахла шампанским. Она пахла дешёвой краской, черёмухой и усталостью. Но когда я легла на матрас и закрыла глаза, я впервые за много лет не почувствовала желания сжаться в комок.
Я просто спала. В своей комнате. На своей стороне мира.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
