Запах пришёл не сразу. Сначала он был где-то далеко, на уровне догадки, как воспоминание о чём-то неприятном, но смутном. Потом стал плотнее, ощутимее, и к моменту, когда Вера Николаевна поняла, что снова началось, запах уже стоял в комнате, цеплялся за занавески и, казалось, пытался пролезть под кожу.
— Ну конечно… — сказала она вслух, закрывая окно.
Окно закрылось, а запах остался.
Он был особенный. Не просто дым. Не просто гарь. Это был тот самый коктейль, который не спутаешь ни с чем: расплавленный пластик, жжёная резина, что-то синтетическое, будто кто-то решил поджарить старый спортивный костюм и подошву от кроссовка одновременно.
Вера Николаевна прошла по дому, закрывая остальные окна. В спальне запах был слабее, но всё равно чувствовался. В кухне — сильнее всего.
— Баня, — сказала она. — Опять баня.
Она посмотрела на часы. Половина седьмого вечера. Самое время. Именно в это время сосед, Пётр Иванович, начинал своё священное действо.
С Петром Ивановичем они жили рядом уже восьмой год. Участки разделяла старая сетка-рабица, местами провисшая, местами заросшая вьюнком. Его дом был чуть ниже по склону, и если ветер дул в сторону Веры Николаевны, то всё, что Пётр Иванович сжигал в своей бане, шло прямо к ней.
А сжигал он многое.
— Это ж топливо, — говорил он. — Чего добру пропадать.
Вера Николаевна впервые заговорила с ним об этом года три назад, когда после особенно ароматного вечера у неё разболелась голова так, что пришлось пить таблетки и ложиться в темноте.
Тогда она подошла к забору и позвала:
— Пётр Иванович!
Он вышел в майке, с полотенцем через плечо, довольный, красный, как человек, только что победивший зиму.
— Чего тебе, Верочка?
Она вздохнула. Он всегда называл её Верочкой, хотя ей было пятьдесят два, и к уменьшительным формам она относилась с осторожностью.
— Пётр Иванович, вы не могли бы… ну… — она подбирала слова, — не жечь пластик?
Он посмотрел на неё искренне удивлённо.
— А чего ему будет? Он ж сухой.
— Запах очень сильный, — сказала она. — И вредный.
— Да ладно тебе, — махнул он рукой. — Мы в детстве чего только не жгли. Живы.
С тех пор разговоры повторялись. Иногда спокойные, иногда чуть напряжённые. Но Пётр Иванович не менялся.
Сегодня Вера Николаевна решила, что хватит. Она надела куртку, повязала платок и вышла во двор.
У забора уже клубился сизый дым. Он поднимался лениво, как будто сам был недоволен своей судьбой, и плыл прямо к её дому.
— Пётр Иванович! — позвала она громче обычного.
Он появился почти сразу, будто ждал.
— А, Вера Николаевна, — сказал он, — банька сегодня знатная будет.
— Я чувствую, — ответила она. — Пётр Иванович, вы что сегодня туда бросили?
Он пожал плечами.
— Да так… что под руку попалось. Обрезки какие-то, старые сапоги. Пластик там был, наверное.
— Сапоги? — переспросила она.
— Ну а что? Кожа, резина… горит.
— Вы понимаете, что это ядовито? — спросила она, стараясь говорить спокойно.
— Да всё сейчас ядовито, — ответил он философски. — Воздух, еда, телевизор.
— Но вы же не обязаны добавлять, — сказала она.
Он посмотрел на неё с лёгким раздражением.
— Вера Николаевна, я у себя на участке. Что хочу, то и делаю.
— Не всё, — сказала она. — Есть законы. Есть нормы.
— О, началось, — протянул он. — Законы.
— Это не каприз, — сказала она. — У меня давление, у меня голова болит от этого дыма.
— А у меня радикулит, — ответил он. — Мне баня нужна.
Они смотрели друг на друга через сетку, и Вера Николаевна вдруг почувствовала усталость. Не злость — именно усталость. Как будто этот разговор она ведёт уже слишком долго.
— Пётр Иванович, — сказала она мягче, — давайте договоримся. Топите дровами. Я даже готова помочь с покупкой, если надо.
Он фыркнул.
— Вот ещё. Я что, нищий?
— Я не это имела в виду.
— Я понял, что ты имела в виду, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы я жил, как ты считаешь правильным.
— Я хочу дышать, — ответила она.
Он отвернулся.
— Ладно, — бросил он через плечо. — Иди домой.
Она вернулась. Запах никуда не делся.
Вера Николаевна сидела на кухне, пила воду и думала, что дальше. Писать жалобу? Звонить в экологическую службу? Она не любила конфликты. Но ещё меньше она любила чувствовать себя беспомощной.
На следующий день она пошла к участковому. Участковый, молодой мужчина по имени Артём, выслушал её внимательно.
— Такое бывает, — сказал он. — Сжигание отходов запрещено. Особенно пластика и резины.
— И что можно сделать? — спросила Вера Николаевна.
— Я могу с ним поговорить, — сказал Артём. — Предупредить.
— Поговорите, пожалуйста.
Разговор состоялся в тот же вечер. Вера Николаевна видела, как Артём заходил к Петру Ивановичу. Видела, как тот сначала махал руками, потом почесал затылок, потом явно начал спорить.
На следующий день баню не топили.
И на следующий тоже.
Вера Николаевна уже начала надеяться, когда на четвёртый день запах вернулся. Новый, чуть другой, но всё такой же удушливый.
Она снова вышла.
— Пётр Иванович! — позвала она.
Он вышел мрачный.
— Ну что ещё?
— Вы же обещали, — сказала она.
— Я дровами топлю, — сказал он. — Вот, смотри.
Она посмотрела. Дрова действительно были. Но рядом — куча старых пластиковых ящиков.
— А это? — спросила она.
— Это потом, — сказал он.
— Пётр Иванович…
— Да отстань ты от меня! — вдруг вспылил он. — Вечно ты недовольная! Всё тебе мешает!
Она отступила на шаг.
— Я просто хочу нормально жить, — сказала она тихо.
Он ничего не ответил и ушёл.
Вечером ей позвонила дочь, Ольга.
— Мам, ты какая-то странная, — сказала она. — Голос у тебя не такой.
— Всё нормально, — ответила Вера Николаевна. — Просто сосед.
— Опять?
— Опять.
— Мам, а может, продать дом? — осторожно спросила Ольга.
Вера Николаевна посмотрела в окно на свой сад, на яблоню, которую она сажала ещё с мужем.
— Нет, — сказала она. — Это мой дом.
На следующий день она пошла к Петру Ивановичу сама. Без злости. Без участкового.
Он открыл не сразу.
— Чего тебе? — спросил он устало.
— Поговорить, — сказала она.
Он вздохнул и отошёл в сторону.
— Заходи.
У него в доме было просто. Чисто, но без уюта. На стенах — фотографии, на столе — кружка с надписью «Лучший дед».
— Садись, — сказал он.
Она села.
— Пётр Иванович, — начала она, — вы знаете, почему я так реагирую?
Он пожал плечами.
— Потому что тебе всё не так.
— Потому что мой муж умер от рака лёгких, — сказала она спокойно.
Он замер.
— Он курил? — спросил он после паузы.
— Нет, — сказала она. — Он работал на заводе. Дышал всяким. А потом… — она не договорила.
Пётр Иванович смотрел в стол.
— Я не знал, — сказал он наконец.
— Я не рассказывала, — ответила она. — Но когда вы сжигаете всё, что только можете найти… мне страшно.
Он долго молчал.
— Я привык так, — сказал он. — Мне кажется, что если всё использовать, ничего не выбрасывать, то это правильно.
— Правильно — не вредить другим, — сказала она.
Он кивнул.
— Я подумаю.
На следующий вечер баню топили дровами. Чисто. Почти приятно пахло.
Через неделю Пётр Иванович сам подошёл к забору.
— Вера Николаевна, — сказал он. — Я тут договорился. Мне дрова будут привозить дешевле. А мусор… ну, буду вывозить.
Она улыбнулась.
— Спасибо.
— И… — он замялся, — если запах будет, скажи сразу. Не копи.
— Договорились, — сказала она.
Жизнь не стала идеальной. Иногда он всё равно сжигал что-то лишнее, иногда ветер менялся. Но теперь он тушил, если она просила.
А однажды он принёс ей яблоки.
— Свои, — сказал он. — Без дыма.
Она рассмеялась.
И вдруг поняла, что конфликт — это не всегда война. Иногда это просто длинный, трудный разговор, в котором оба учатся дышать.