Вечер пятницы пах апельсинами и скипидаром. Этот запах въелся в волосы, в одежду, в кожу портфеля так, что даже в метро от меня шарахались. Я только что сдала объект. Сталинский дом на Кропоткинской, заказчица — жена нефтяника, капризная до ужаса, но с деньгами. Три месяца мы выверяли каждый миллиметр, подбирали лепнину, искали тот самый мрамор для подоконников. Сегодня она наконец подписала акт. Я выдохнула.
В метро я поймала своё отражение в тёмном окне. Выглядела уставшей, но довольной. Сорок лет — не шутки, а я всё ещё бегаю по объектам как девчонка. Хотя какая уж девчонка, сыну вон уже десятый год пошёл.
Дома ждал сюрприз. Игорь встретил меня в прихожей с бутылкой шампанского. Настоящего, не нашего обычного советского, а с золотой этикеткой. Он стоял в своих любимых домашних трико, которые я просила выкинуть ещё года три назад, и улыбался так широко, что стали видны золотые коронки на дальних зубах.
— Аня! — он чмокнул меня в щёку, забрал портфель. — Ты просто обязана сегодня расслабиться. У нас праздник.
Я сняла туфли, с наслаждением вытянула затёкшие ступни. Пальцы ног благодарно шевельнулись.
— Праздник? — я прошла на кухню. — Мы квартиру выиграли в лотерею?
Игорь рассмеялся, но смех получился каким-то натянутым. Он пошёл за мной, открыл шампанское — пробка ударила в потолок, и немного пены пролилось на стол. Я машинально вытерла тряпкой.
— Слушай, — он разлил по бокалам, пододвинул мне один. — Ты же знаешь, у Димки беда.
Димка — его младший брат. Я напряглась. Когда Игорь начинал разговор с Димки, это всегда заканчивалось проблемами для нас.
— Что случилось?
— Да у них там трубу прорвало в частном доме, где они снимали. Хозяин — козёл, ремонт делать отказался, дом признали аварийным, их выселяют. Лера с детьми у тётки пока кантуются, а Димка у друзей. Представляешь, какой ужас?
Я представляла. Лера — жена Димки, вечно недовольная девушка с нарощенными ресницами, которая нигде не работала, потому что «искала себя». Дети — погодки, мальчик и девочка, шумные и, кажется, вечно сопливые.
— Бедные, — сказала я осторожно, делая глоток. Шампанское было приторно-сладким.
— Вот и я говорю! — Игорь оживился, подсел ближе. — Им бы перекантоваться где-то месяц-другой. Пока Димка работу нормальную найдёт, пока квартиру снимут… Свои-то сбережения они на тот дом спустили, в ремонт вложились, а теперь всё коту под хвост.
Я ждала. Внутри уже рос холодок.
— Ань, — Игорь взял мою руку в свою. Ладонь у него была тёплая, чуть влажная. — У нас же есть бабушкина квартира. Стоит же пустая. Ты туда собиралась ремонт делать, но так и не собралась. Ну давай честно, мы оба знаем, что ты вечно занята, руки не доходят. А тут и люди хорошие, и помощь нужна. Пусть Димка с Леркой и детьми поживут немного. Месяц, ну два максимум.
Я молчала. В голове пронеслось: бабушкина квартира. Моя крепость. Моя память. Маленькая «двушка» в старом фонде, недалеко от центра, с высокими потолками и дубовыми дверями. Бабушка получила её от завода ещё в пятидесятых, там прошло моё детство. Запах бабушкиных пирожков с капустой, скрип половиц в коридоре, старые книги с пожелтевшими страницами в шкафу, который она называла «горкой». Когда бабушка умерла пять лет назад, я думала, что никогда не смогу туда войти. Потом привыкла. Иногда заезжала, просто посидеть, подышать тем воздухом. Ремонт я действительно откладывала. Не могла решиться тронуть то, что было ею. Боялась, что, когда я сниму эти старые обои в мелкий цветочек, вместе с ними уйдёт и что-то важное.
— Игорь, — сказала я тихо. — Это моя квартира. Бабушкина.
— Ну твоя, конечно, твоя! — он закивал. — А я кто? Я твой муж. У нас всё общее. Я же не прошу её подарить, я прошу пустить погорельцев на пару месяцев. Это же святое дело — родственникам помочь.
— Она не для того, чтобы там чужие люди жили.
— Какие же чужие? — Игорь удивился так искренне, что я на мгновение усомнилась в себе. — Димка — мой брат. Ваньке он дядя родной. Лера — невестка. Детям их Ванька двоюродным братом приходится. Какие же чужие? Семья же!
Семья. Это слово он произносил часто. «Семья — это святое». «Надо для семьи». В его устах «семья» всегда означала его родственников. Моя мама умерла давно, отец пропал ещё в моём детстве, бабушка вырастила. Моя семья — это Ваня, сын. И бабушка, которая теперь только в памяти.
— А как же ремонт? — спросила я, цепляясь за соломинку. — Я же собиралась.
— Анюта, — Игорь вздохнул терпеливо, как с ребёнком. — Ну какой ремонт, когда у людей горе? Ну поживут они месяц, ну два. Потом съедут, и мы им скажем: «Ребята, вы нам должны ремонт сделать». Они же не чужие, помогут. Димка руки золотые, он и розетки поменяет, и обои поклеит. Лерка молодая, активная, подсобит. Глядишь, и бесплатно всё сделают, а мы только за материалы заплатим.
Я представила Леру с нарощенными ресницами, которая «помогает» клеить обои. Представила, как Димкины «золотые руки» будут сверлить стены, где бабушкин портрет висел. Мне стало физически плохо.
— Игорь, нет. Я не хочу.
Он замер. Улыбка сползла с его лица.
— То есть как — не хочешь?
— Не хочу, чтобы там кто-то жил. Это моё. Бабушкино.
— Ань, ты чего? — он отодвинулся, посмотрел на меня с неподдельным изумлением. — Совсем страх потеряла? У Димки дети на улице окажутся, а ты про свои квадратные метры думаешь? Не стыдно?
— Это не мои дети. Это твои племянники. Ты им и помогай.
— Я помогаю! — он повысил голос. — Я квартиру предлагаю! Свою квартиру!
— Квартиру не свою, а мою.
— Ах, твою! — Игорь вскочил, заходил по кухне. — Я так и знал. Пятнадцать лет вместе, а она всё моё да твоё считает. Я для кого горбачусь? Я для семьи горбачусь! Для тебя, для Вани! А у тебя всё своё, своё, своё!
Он махнул рукой в сторону комнаты, где Ваня, наверное, делал уроки под наушники.
— Да если бы не я, ты бы вообще одна со своим Ванькой осталась! Кому ты нужна с прицепом?
Это было больно. Очень больно. «С прицепом». Он так иногда говорил, когда злился. Я помню, когда мы только познакомились, Ване было два года. Игорь тогда казался заботливым, нянчился с ним, водил в парк. Бабушка ещё тогда сказала: «Присмотрись, Аня. Слишком сладкий, приторно сладкий. Такие мухи чаще всего дохнут». Я отмахнулась тогда. Думала, бабушка просто ревнует.
— Не смей так говорить про Ваню, — тихо сказала я.
— А что мне говорить? — Игорь не унимался. — Я правду говорю! Ты всегда была жадной, не для семьи жила. Карьера твоя, дизайны, заказы. Квартиру бабкину как реликвию хранишь. Реликвия! Там мыши давно с голоду подохли, а она реликвия. Людям жить негде, а она нос воротит.
В этот момент в прихожей зазвонил домашний телефон. Редкость в наше время, но мы держали его для бабушки, потом для свекрови — она не любила мобильные, говорила, от них голова болит. Игорь рванул к трубке, будто ждал звонка.
Я слышала его голос из коридора:
— Да, мам. Да, знаю. Да, я говорю ей сейчас. Нет, она… ну, не в восторге. Да сама знаешь, характер. Нет, не выгонят, я решу. Всё решу, мам. Не переживай. Спи спокойно. Скажи Димке, пусть собирают вещи.
Он вернулся на кухню, уже спокойный, уверенный в себе. Посмотрел на меня сверху вниз.
— Мама сказала, что Димка с детьми уже два дня на вокзале ночуют. Ты понимаешь? На вокзале! А мы тут с тобой о бабушкиных обоях спорим.
— Игорь, я не давала согласия.
— Ань, — он сел напротив, взял мои руки в свои, сжал. — Давай без глупостей. Ну что мы, не люди что ли? Ну месяц. Я тебе обещаю. Через месяц их не будет. И мы сделаем там ремонт, какой ты захочешь. Хочешь, я сам всё сделаю? Хочешь, наймем бригаду, я заплачу? Только давай поможем людям. Ну как мы в глаза родным смотреть будем?
Он смотрел на меня своими карими глазами, в которых сейчас плескалась такая убеждённость в своей правоте, что я почти поверила — я и правда жадная, чёрствая, плохая.
— Ты не представляешь, как это важно для мамы, — продолжал он давить. — Для неё Димка всегда был любимчиком, ты знаешь. Она места себе не находит. Если с ними что случится, она этого не переживёт. А у неё давление, сердце.
Свекровь. Светлана Михайловна. Женщина с железобетонным здоровьем и артистическим талантом изображать умирающую лебедя при любом несовпадении интересов. Я её боялась. Точнее, боялась конфликтов с ней. Игорь всегда вставал на её сторону. Это была аксиома.
Я молчала. В голове крутились мысли: «А если бы это была моя квартира, не бабушкина, а моя, купленная? Согласилась бы я? Наверное, да. Но это не просто квартира. Это бабушка. Это её руки, её запах, её жизнь. Я не могу пустить туда чужих. Не могу, и всё».
Но сказать это вслух было невозможно. Потому что Игорь смотрел на меня с укором. Потому что за спиной стояла Светлана Михайловна с её «сердцем». Потому что Димка с детьми действительно, наверное, на вокзале.
— Я подумаю, — выдавила я.
— Вот и умница! — Игорь сразу расцвёл, поцеловал меня в висок. — Я знал, что ты поймёшь. Ты у меня добрая, хорошая. Ну всё, пошли ужинать, я там котлет купил, разогреть?
Я кивнула. Есть не хотелось. Перед глазами стояла бабушкина кухня с её старыми половичками, которые она сама вязала из тряпочек. Часы с кукушкой, которые она заводила каждое воскресенье. Фотоальбомы в шкафу, где она, молодая, с дедом, которого я никогда не видела, потому что он погиб на войне.
Я представила, как туда въезжают Лера с детьми. Как дети будут бегать по этим половичкам, рисовать на стенах, трогать бабушкины безделушки. Как Лера, не спросив, переставит мебель, повесит свои дешёвые картинки.
Мне стало страшно.
Я встала из-за стола, сказала, что устала и пойду в душ. В ванной закрылась на защёлку, включила воду и села на край ванны, глядя, как струи бьют по белому кафелю.
Вспомнился день похорон. Май, солнечно, ветер. Игорь стоял рядом, поддерживал под локоть. А вечером, когда все разошлись, он сказал: «Ну вот, теперь квартира наша. Можно продать и добавить на что-то побольше». Я тогда промолчала, подумала, что он просто не понимает, что говорит от горя. Но сейчас, вспоминая его интонацию, я поняла: он ждал. Он сидел и ждал, когда бабушка умрёт, чтобы получить эту квартиру.
Нет, не получить. Чтобы я получила, а он бы потом распоряжался.
Я выключила воду. В тишине ванной было слышно, как капает кран. Игорь обещал починить, но так и не починил.
Я вытерлась, надела халат и вышла. Игорь сидел в зале, смотрел телевизор. Рядом на диване устроился Ваня с планшетом. Мирная картина. Семья.
— Мам, — Ваня поднял голову. — А правда, что дядя Дима к нам приедет?
Я посмотрела на Игоря. Он не обернулся, только напрягся чуть заметно.
— Кто тебе сказал? — спросила я.
— Папа сказал. Что они в моей будущей комнате поживут.
— В какой будущей комнате?
Ваня пожал плечами:
— Ну папа сказал, что, когда дядя Дима съедет, мы ту квартиру продадим и купим большую, и у меня будет своя комната.
Я перевела взгляд на Игоря. Он наконец повернулся, улыбнулся, но как-то натянуто.
— Ну я просто подумал, что, раз они там поживут, всё равно потом ремонт, может, проще продать и…
— Ты уже всё решил, — сказала я. Это был не вопрос.
— Ань, ну чего ты опять начинаешь? Я просто размечтался немного, с сыном поделился. Что в этом такого?
— Ничего.
Я пошла в спальню. Легла, укрылась одеялом. Игорь пришёл через час, лёг рядом, попытался обнять. Я сделала вид, что сплю.
Я не спала. Я лежала и смотрела в потолок. Там играли блики от уличных фонарей. И я думала о том, что моя жизнь, которую я считала крепкой и надёжной, на самом деле построена на песке. Игорь не спрашивал. Он ставил перед фактом. Сначала про квартиру, потом про продажу. Он уже всё распланировал. А я просто деталь в этом плане.
Впервые за пятнадцать лет я спросила себя: а люблю ли я его? И не нашла ответа. Была привычка, был сын, был общий быт. Но любовь? Та, из-за которой бабушка ждала деда с войны и так и не вышла замуж второй раз? Нет. Этого не было.
Было удобно. И вот это удобство сейчас дало трещину.
Утром я встала рано. Игорь ещё спал. Я оделась, взяла ключи от бабушкиной квартиры и поехала туда. Мне нужно было попрощаться. Или, наоборот, понять, как её защитить.
Я вошла в подъезд, пахнуло сыростью и кошками. Поднялась на третий этаж. Открыла дверь. В квартире было тихо, пыльно, пахло старым деревом и ещё чем-то неуловимо бабушкиным — то ли валерианой, то ли мятой. Луч солнца пробивался сквозь плотные шторы, играл на полировке «горки».
Я прошла на кухню, села на старый диван, который бабушка называла «тахта». Провела рукой по вытертой обивке.
— Прости меня, бабушка, — сказала я вслух. — Я не знаю, как поступить.
И вдруг я вспомнила. Вспомнила, как за неделю до смерти бабушка позвала меня и сказала: «В комоде, в шкатулке, лежит конверт. Не открывай его, пока не придёт время. Когда поймёшь, что пришло, — открой».
Я тогда не придала значения. Мало ли что говорила старая женщина. Но сейчас встала, пошла в комнату, открыла комод. В нём, под стопкой вышитых полотенец, лежала та самая шкатулка — резная, деревянная, с секретом. Я нажала на потайное дно, как учила бабушка. Под ним лежал пожелтевший конверт, запечатанный сургучом.
Я разорвала его. Внутри было письмо и какой-то документ.
Письмо было коротким: «Внученька, если ты читаешь это, значит, пришла беда. Или ты что-то поняла. В этом конверте — копия моего завещания с дополнением, о котором никто не знает, кроме нотариуса Петровой Ирины Валерьевны. Квартира твоя, но с условием. Прописать или пустить жить кого-то, кроме своих прямых потомков (то есть тебя и твоих детей), ты можешь только с согласия того же нотариуса. А я нотариусу наказала: если будут чужие, не давать согласия ни за что. Береги себя. И помни: дом там, где тебя любят, а не где терпят».
Я перечитала письмо три раза. Потом посмотрела на документ. Это было дополнение к завещанию, заверенное, со всеми печатями.
Я сидела на бабушкином диване, сжимая в руках пожелтевшую бумагу, и впервые за долгое время чувствовала, что я не одна. Что меня кто-то защищает. Что бабушка всё видела. Всё знала наперёд.
Из окна было видно, как во дворе бегают дети. Солнце поднималось выше, лучи скользнули по лицу. Я улыбнулась.
— Спасибо, бабушка.
Я убрала документы обратно в шкатулку, положила её в сумку. Теперь у меня было оружие. Но самое страшное, что я поняла: мне придётся его применить. Потому что я не отдам её квартиру. Не отдам память. Не отдам себя.
Вечером я вернулась домой. Игорь встретил меня вопросом:
— Ну что, надумала? Я Димке уже сказал, они послезавтра могут заехать.
Я посмотрела на него. На его уверенное лицо, на его руки, которые он потирал в предвкушении.
— Заезжайте, — сказала я.
Он просиял.
— Вот видишь, я же знал, что ты у меня умница!
— Только, — добавила я, — ключи я отдам сама. И покажу, что можно трогать, а что нельзя. Там вещи бабушки, они мне дороги.
— Да без проблем, — отмахнулся Игорь. — Лерка всё понимает.
Я не верила ни одному его слову. Но теперь у меня был план. И бабушка на моей стороне.
Прошло две недели. Я их почти не считала, пыталась убедить себя, что всё идёт как надо. Работа с головой завалила — новый заказчик, загородный дом в Подмосковье, хотел всё и сразу, но при этом не понимал, чего именно. Приходилось ездить на объект чуть ли не каждый день, показывать образцы тканей, плитки, объяснять, почему бежевый с бежевым — это скучно. Вечерами я валилась с ног.
Игорь был доволен. Он звонил Димке каждый вечер, обсуждал какие-то свои мужские дела, смеялся в трубку. До меня доносились обрывки разговоров: «Ну вы там обживайтесь», «Лерка пусть командует», «Да нормально всё, не дёргайся». Я делала вид, что не слышу. Спокойствие было ложным, как болото, которое только сверху кажется твёрдым, а подступишь — засосёт.
В субботу утром Игорь уехал с друзьями на рыбалку. Сказал, что они давно планировали, что мужикам надо отдыхать, и вообще я же не против, чтобы он иногда расслаблялся? Я не была против. Даже наоборот — обрадовалась. Мне нужно было съездить в бабушкину квартиру. Забрать фотоальбомы. И просто посмотреть, как они там.
Я не предупреждала. Думала, заеду на час, скажу пару ласковых слов, напомню про бережное отношение. Наивная.
Ключи звякнули в замке, дверь поддалась не сразу — видно, заело язычок от сырости. Я толкнула плечом и вошла.
Из прихожей, где всегда пахло бабушкиным нафталином и яблоками, теперь несло жареной картошкой и ещё чем-то приторным, химическим, похожим на освежитель воздуха, которым пытаются заглушить запах кошачьего туалета. Котов у них не было, но запах стоял именно такой.
В коридоре валялись детские кроссовки, курточка, чей-то рюкзак с растянутой молнией. На вешалке, где бабушка вешала своё драповое пальто, которое я берегла как память, теперь болталась кожаная куртка с облезлым воротником, явно мужская, и пуховик с яркой нашивкой.
Я прошла дальше, в комнату. И остановилась.
Моих обоев не было. Тех самых, в мелкий цветочек, которые бабушка клеила ещё в девяностых, но они держались крепко, потому что она всегда делала на совесть. Вместо них на стенах красовалась новая бумага — дешёвая, с синими единорогами, прыгающими по розовой лужайке. Кое-где виднелись пузыри, стыки разошлись, и из-под них торчали клочья старых обоев, которые даже не удосужились содрать как следует.
В углу стоял диван — мой, бабушкин, старый, с высокой спинкой, на котором она любила сидеть и смотреть телевизор. Теперь он был завален детскими игрушками, разноцветными, дешёвыми, половина из них сломанная. На полированной поверхности «горки», куда бабушка ставила хрусталь, теперь стояла пластиковая посуда, недопитая кружка с чаем, пачка печенья и флакон с лаком для волос.
Хрусталя не было.
Я повернула голову и увидела его в углу, на полу, составленный в картонные коробки. Вместе с бабушкиными фарфоровыми статуэтками — пастушка и пастушки, которые она выменивала ещё в послевоенные годы.
— Ой, здравствуйте!
Я вздрогнула. Из кухни вышла Лера. В халате, с накрученными на бигуди волосами, из-под которых торчали кончики, крашенные в рыжий. Она держала в руках сигарету и стряхивала пепел прямо на пол.
— А мы вас не ждали, — сказала она, улыбаясь, но глаза смотрели настороженно, как у кошки, которая нашла чужую миску. — Вы бы предупредили, я бы прибралась. Тут дети, сами понимаете, бардак вечный.
— Где мои обои? — спросила я.
— А-а, — Лера махнула рукой, пепел полетел на линолеум. — Решили освежить немного. А то старое всё, мрачное. Детям же радость должна быть, правильно? Я им говорю: это теперь ваша комната, давайте сделаем красиво. Они единорогов любят. Я в «Леруа» купила, по акции, дёшево совсем.
— Кто вам разрешил?
Лера посмотрела на меня с лёгким недоумением. Она, кажется, действительно не понимала, в чём проблема.
— Так Игорь сказал, мы тут хозяева. Ну не хозяева, но жильцы. А жильцам должно быть удобно. Мы ж не чужие.
— Где буфет? — спросила я, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Бабушкин буфет. Дубовый. Он в углу стоял, где сейчас игрушки.
— А, этот старый шкаф? — Лера скривилась. — Так мы его в коридор вынесли. Он же огромный, места много занимает. Мы там думали стенку детскую поставить, с кроватками, чтобы двоим детям было где спать. А этот шкаф всё портил. Мы его к выходу придвинули, пока Димка не отвезёт на дачу к своим. Там место есть.
Я развернулась и пошла в коридор. Буфет стоял у входной двери, придвинутый вплотную к стене. Его дверцы были распахнуты, внутри лежали какие-то тряпки, старые газеты, детский резиновый сапог. На верхней полке, куда бабушка ставила свой парадный сервиз, теперь громоздились банки с соленьями, закатанные Лерой, видимо, на зиму. Я провела рукой по дереву. Бабушка говорила, что этот буфет ещё её мать покупала, моя прабабка, в рассрочку, в тридцатых годах. Дуб, морёный, ручная работа. Я помнила запах его старых ящиков — там пахло лавандой и временем.
— Его нельзя трогать, — сказала я тихо. — Это семейная реликвия.
— А чего ему сделается? — Лера стояла в дверях, сложив руки на груди. — Дерево — оно дерево и есть. Мебель старая, никому не нужная. Вот новые шкафы — это да. Мы тут приценивались, можно недорого взять, в рассрочку. Димка сказал, Игорь поможет деньгами.
— Игорь не будет помогать деньгами, — я повернулась к ней. — Игорь не имеет права распоряжаться этой квартирой. Это моя квартира.
Лера усмехнулась, но как-то криво, нервно.
— Ваша, конечно, ваша. Но мы же родственники. Или родственники уже не в счёт? Вы бы ещё на улицу нас выгнали.
— Вы здесь временно, — сказала я. — На месяц. Максимум два.
— Ну да, временно, — Лера вдруг стала серьёзной. — А пока временно, надо жить. Или вы хотите, чтобы дети в труху жили? Мы, между прочим, тут ремонт за свой счёт делаем. Обои купили, краску. Димка пол в прихожей подкрасил, там старая краска облупилась вся. Не за просто так, между прочим.
— Я не просила вас делать ремонт.
— А мы сами, по доброте душевной! — Лера повысила голос. — Для вас же старались! А вы скандал приходите устраивать. Стыдно должно быть.
Из комнаты выбежали дети. Девочка лет пяти, в розовых колготках и майке, и мальчик чуть помладше, с мокрым носом и грязными руками. Девочка уставилась на меня, спряталась за Леру.
— Мам, кто это? — спросила она.
— Тётя Аня, — Лера погладила дочку по голове, не сводя с меня взгляда. — Она просто посмотреть пришла. Иди играй.
— А где мои игрушки? — спросил мальчик, глядя на меня. — Мои солдатики на столе были, а теперь нет.
— Никто твои игрушки не брал, — Лера шикнула на него. — Иди в комнату.
Дети убежали. Я стояла посреди прихожей, зажатая между буфетом и вешалкой, и чувствовала, как меня накрывает волной бессильной злости. На Леру, на Игоря, на себя. Зачем я согласилась? Зачем позволила?
— Ладно, — сказала я. — Где альбомы? Бабушкины фотоальбомы. Они в «горке» лежали, в нижнем ящике.
Лера пожала плечами.
— Не знаю. Может, в том шкафу остались? Мы ничего не выбрасывали. Всё в коробки сложили, в углу. Сами ищите.
Я прошла в комнату, туда, где стояли коробки с хрусталём. Под ними, придавленная чьей-то курткой, лежала стопка альбомов. Я опустилась на колени, начала перебирать. Кожаные, с тиснением, с выцветшими фотографиями на чёрных плотных листах. Бабушка в молодости, с косой, уложенной короной. Дед в гимнастёрке, с орденом на груди. Моя мама маленькая, в школьной форме. Я на руках у бабушки, смешная, лопоухая.
Один альбом раскрылся, и из него выпал пожелтевший конверт. Я подняла его. На конверте бабушкиным почерком было написано: «Ане, когда будет нужно».
Я замерла. Внутри что-то было. Тонкое, плотное. Я сунула конверт в карман куртки, не глядя.
— Нашли? — Лера стояла в дверях, смотрела, как я собираю альбомы.
— Да. Я это заберу.
— Забирайте, — она пожала плечами. — Нам это старьё без надобности.
Я поднялась, прижимая к себе стопку альбомов. В глазах защипало. Не от жалости к себе — от обиды за бабушку. За её вещи, которые называли старьём. За её жизнь, которую вот так, запросто, вынесли в коридор.
— Значит так, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Всё, что стоит в комнате, трогать нельзя. Буфет вернуть на место. И больше никаких ремонтов без моего согласия.
Лера скривилась.
— А чего это вы командуете? Мы тут живём. Нам неудобно с этим шкафом.
— Это не шкаф. Это память. И вам решать, что удобно, а что нет, никто не давал права.
— Ой, да ладно, — Лера отмахнулась. — Игорь сказал, мы можем делать что хотим. А вы приходите, командуете. Лучше бы помогли чем, а то скандалы устраиваете.
Я хотела ответить, но в этот момент зазвонил телефон. Я глянула на экран — свекровь. Светлана Михайловна. Я сбросила вызов. Она перезвонила снова. Я снова сбросила. Через минуту пришло сообщение: «Аня, не мучай людей. Они хорошие. Не позорь нашу семью. Уважать надо старших».
Я сунула телефон в карман. Лера стояла, наблюдала за мной с любопытством.
— Свекровь? — спросила она. — Ой, она звонила, говорит, как вы там, не обижает ли вас Аня? Я говорю, да нет пока, нормально. А она говорит, вы главное не поддавайтесь, стойте на своём. Квартира-то всё равно когда-нибудь общая станет.
— Что? — я подняла голову. — Какая общая?
— Ну, — Лера замялась. — Так Игорь говорил. Что, мол, бабка ваша померла, квартира ваша, но вы же женаты, значит, пополам. А потом вам с Игорем достанется, а Димка — брат родной, ему тоже часть положена, по справедливости. Или вы думаете, мы тут просто так?
У меня перехватило дыхание. Вот оно. То, о чём я боялась думать, что гнала от себя, оказалось правдой. Игорь не просто помогал брату. Он делил моё имущество. Со своей матерью. Со своим братом. Не спросив меня.
— Ничего вам не положено, — сказала я. — Квартира моя. По завещанию. И муж к ней не имеет никакого отношения.
— А вот юристы говорят, что имеет, — Лера усмехнулась. — Мы консультировались. В браке нажитое — оно общее.
— Квартира не нажита в браке. Я её получила по наследству.
— Ну, это вы так думаете, — Лера пожала плечами. — А там видно будет. Вы главное не переживайте, мы люди хорошие, по-хорошему всё сделаем.
Я смотрела на неё и понимала, что разговаривать бесполезно. Она не враг. Она просто инструмент. Тупой, дешёвый, которым пользуются умные руки. Игоря. Свекрови.
Я вышла из квартиры, хлопнув дверью. На лестничной площадке прислонилась к стене, перевела дух. Руки дрожали. Альбомы тяжёлой стопкой давили на грудь.
Дома я разложила альбомы на столе, в своей комнате. Потом вспомнила про конверт. Достала, разорвала. Внутри лежал сложенный вчетверо лист бумаги и маленькая фотография. На фото — бабушка и какая-то женщина, незнакомая, в платке, у деревянного дома. С обратной стороны подпись карандашом: «С подругой Настей, 1952».
Я развернула письмо. Бабушкин почерк, дрожащий, старческий: «Анечка, если ты читаешь это, значит, я уже далеко. Храни этот адрес. Настя — моя подруга, мы с ней в войну на заводе стояли, вместе голодали, вместе Победу встречали. Её муж после войны нотариусом работал, хороший человек, грамотный. Если когда-нибудь придётся судиться или защищать квартиру, иди к ним. У Насти сын теперь тоже нотариус, контора на Таганке, улица Земляной Вал, дом такой-то. Они помнят меня, помогут. Ты не одна, внученька. Бабушка».
Я перечитала письмо три раза. Сунула обратно в конверт, убрала в шкатулку, где уже лежало завещание. Нашла в телефоне адрес нотариальной конторы на Таганке. Записала.
Вечером вернулся Игорь. Весёлый, пахнущий костром и водкой, с пакетом мелкой рыбёшки, которую он гордо выложил на кухонный стол.
— Ну как вы тут? — спросил он, чмокая меня в щёку. — Я там Димке звонил, говорят, ты заезжала. Всё нормально?
— Всё нормально, — сказала я. — Просто забрала альбомы.
— А-а, — он махнул рукой. — Ну правильно, а то они там валяются, детям отдадут, порвут. А Лерка говорит, ты на них наезжала за ремонт. Ань, ну правда, люди стараются, хотят как лучше. Обои детские купили, детям радость. А ты опять со своими тараканами.
— Игорь, это моя квартира. Я имею право знать, что там делают.
— Твоя-твоя, — он похлопал меня по плечу. — Но мы же семья. У нас всё общее. Расслабься. Всё хорошо.
Он ушёл в душ, напевая какую-то песню. А я сидела на кухне, смотрела на его рыбу, которая пахла тиной, и думала: какой же он чужой. Какой же он чужой человек.
Я достала телефон, нашла сохранённый адрес нотариуса на Таганке. Завтра понедельник. Завтра я туда поеду. А пока надо сделать вид, что я сдалась. Что я согласна. Что я «своя» в этой большой и дружной семье, где меня уже поделили.
Ваня вышел из своей комнаты, зевнул, подошёл ко мне.
— Мам, а папа сказал, что мы квартиру будем продавать и новую покупать, где у меня своя комната. Это правда?
— Не знаю, сынок, — я обняла его. — Пока не знаю.
— А мне дядя Дима обещал, что, когда мы к ним переедем, у меня будет своя комната в их новой квартире. А куда мы переедем?
— Никуда мы не переедем, — сказала я твёрдо. — Мы останемся здесь.
— А как же дядя Дима?
— Дядя Дима поживёт немного и уедет.
Ваня посмотрел на меня с сомнением, но спорить не стал. Пошёл досматривать мультики.
Я осталась одна. За окном темнело. Где-то далеко, на бабушкиной кухне, сейчас, наверное, Лера греет ужин, дети бегают по половичкам, которые бабушка вязала своими руками, а Димка смотрит телевизор, включив его на полную громкость. И никто из них не знает, что бабушка всё видит. И я не одна.
Я погладила шкатулку, в которой лежало завещание, письмо, адрес. Завтра начнётся новый день. И новая игра.
Суббота выдалась тяжёлой. С самого утра Светлана Михайловна звонила каждые полчаса: уточняла, что приготовить, что надеть, кто из соседей придёт, а кто нет, хватит ли стульев, не будет ли сквозняков. Игорь носился по квартире как угорелый, протирал пыль там, где её никогда не было, и покрикивал на Ваню, чтобы тот прибрался в своей комнате. Ваня огрызался, хлопал дверью, и к обеду атмосфера накалилась до предела.
— Ань, ну надень что-нибудь попраздничнее, — Игорь заглянул в спальню, где я перебирала вещи в шкафу. — А то ходишь вечно в этих своих чёрных балахонах, как ворон. Мама расстроится.
— Маме шестьдесят пять, ей не до моего гардероба, — ответила я, но всё же достала с полки тёмно-синее платье, которое Игорь когда-то хвалил.
— Вот, другое дело, — он одобрительно кивнул. — И улыбнись. Сегодня праздник, а у тебя лицо как перед казнью.
Я промолчала. Перед казнью — это было точное описание. Только вот кто палач, а кто жертва, я пока не понимала.
Гости начали собираться к пяти. Первыми пришли Димка с Лерой и детьми. Лера была при полном параде — платье с блёстками, волосы уложены, ресницы накручены так, что глаза казались огромными, как у куклы. Дети вырвались из прихожей и понеслись в комнату Вани, не сняв обувь. Я вздохнула, но промолчала.
— А где подарок? — громко спросила Лера, разгружая пакеты с продуктами на кухонный стол. — Мы купили чайный сервиз, шикарный, со стразами. Светлана Михайловна такие любит.
Я представила бабушкин хрусталь, составленный в коробки на полу, и сервиз со стразами рядом. Картинка вышла сюрреалистичная.
Следом подтянулись соседи — пожилая пара с третьего этажа, Нина Петровна и её муж, которого все звали дядя Гриша, хотя никаким дядей он никому не приходился. Потом пришла троюродная сестра Игоря с мужем, которых я видела второй раз в жизни. Сестра оказалась говорливой, муж — молчаливым и постоянно поглядывающим на часы.
Свекровь появилась ровно в шесть. Она умела делать эффектный выход. Лифт в нашем доме старый, скрипучий, и когда двери открывались, все в прихожей замерли. Светлана Михайловна стояла в новом платье — бордовом, с золотым шитьём, с высокой причёской, в которую было воткнуто что-то блестящее, похожее на брошь, но, кажется, просто заколка.
— С днём рождения, мамочка! — Игорь бросился обнимать её, чмокать в щёку. — Проходи, всё готово.
Свекровь обвела взглядом прихожую, задержалась на мне.
— Аня, — кивнула она. — Хорошо выглядишь. Платье новое?
— Старое, — ответила я. — Просто вы его не видели.
— Ну-ну, — она сняла пальто, протянула Игорю, и он повесил его, чуть не уронив вешалку.
Гости расселись за столом, который я накрывала почти два часа. Игорь, конечно, помогал, но его помощь заключалась в том, что он открывал банки и пробовал салаты. Лера принесла свои знаменитые пирожки с капустой, которые, честно говоря, были сырыми внутри, но все делали вид, что объедение. Свекровь сидела во главе стола, принимала поздравления и комплименты, и довольно улыбалась.
Я сидела рядом с Ваней, почти ничего не ела. Смотрела, как Лера подливает свекрови вина, как Димка рассказывает байки про свою работу, как соседи кивают, хотя, наверное, половину не понимают. Игорь был оживлён, смеялся громче всех, то и дело подливал мужчинам водку, женщинам — вино.
Когда торт внесли — огромный, с кремовыми розами, заказанный в дорогой кондитерской, — свекровь всплеснула руками:
— Ой, красота какая! Аня, это ты постаралась?
— Заказывала, — коротко ответила я.
— Молодец, — свекровь кивнула. — Хоть иногда о семье думаешь.
Лера хихикнула, прикрыв рот ладошкой. Я сделала глоток воды. Внутри всё кипело, но я держалась. Знала, что это ещё не вечер.
После торта начались танцы. Игорь включил музыку — старые песни, которые любила свекровь, — и они с матерью пошли в пляс. Лера подтащила Димку, и тот, красный и неуклюжий, топтался на месте, изображая движения. Дети носились между взрослыми, визжали, налетали на стулья. Я вышла на кухню — помыть посуду, чтобы не видеть всего этого.
— Ань, а ты чего прячешься? — Лера заглянула в дверь. — Иди к нам, весело же.
— Я сейчас, — ответила я, не оборачиваясь. — Посуды много.
— Ну как хочешь, — она пожала плечами и скрылась.
Я домыла тарелки, вытерла руки и уже собиралась вернуться в комнату, как услышала голос Игоря. Он говорил громко, перекрывая музыку. Я прислушалась.
— ...и поэтому, дорогие мои, я хочу сказать тост!
Я выглянула из-за угла. Игорь стоял посреди комнаты с бокалом в руке. Лицо раскрасневшееся, глаза блестят. Рядом — свекровь, сияющая, Лера с Димкой, соседи, сестра с мужем. Все смотрят на него.
— За маму! — крикнул кто-то.
— За маму тоже, но сначала я хочу сказать про другое, — Игорь поднял бокал выше. — Про нашу семью. Про то, как мы друг за друга держимся. У Димы с Лерой была беда — их выгнали из дома. И что? Мы не бросили! Мы помогли! Аня, моя жена, — он кивнул в мою сторону, заметив меня в дверях кухни, — молодец, согласилась пустить их в свою квартиру. Бабушкину. Ну, вы знаете.
Гости закивали, заулыбались. Я замерла.
— И вот сейчас мы решили, — Игорь сделал паузу, обводя всех взглядом, — что глупо их оттуда выгонять. Люди обжились, дети привыкли, Лера вон ремонт сделала, обои поклеила. Красота! А у нас с Аней есть своя квартира, маленькая, но своя. И мы подумали: а почему бы не сделать по-честному?
Свекровь подалась вперёд. Лера замерла, перестав жевать. Даже дети притихли.
— Мы продадим нашу двушку, — продолжал Игорь. — Добавим немного — у Ани работа хорошая, у меня тоже — и купим большую квартиру, для всех. Чтобы и нам, и маме, и Диме с Лерой места хватило. А бабушкина квартира пусть остаётся Диме. Он же мужик, ему надо свою крышу над головой иметь, детей растить. По-семейному, по-честному. Правильно я говорю?
— Правильно! — выкрикнула Лера и захлопала.
Димка закивал, улыбаясь во весь рот. Свекровь вытирала глаза платочком — умилялась. Соседи переглядывались, но тоже захлопали — за компанию.
— За справедливость! — Игорь поднял бокал. — За семью!
Все потянулись чокаться. Я стояла в дверях кухни и смотрела на этого чужого человека. На его счастливое лицо. На его мать, которая уже мысленно, наверное, переехала в большую квартиру. На Леру, которая считала бабушкины стены своими. На Димку, который даже не подозревал, что сейчас произойдёт.
Я медленно поставила тарелку, которую всё ещё держала в руках, на край стола. Вытерла ладони о фартук. Сняла фартук, повесила на крючок. И шагнула в комнату.
Гул голосов стих, когда меня заметили. Игорь обернулся, улыбнулся, сделал шаг ко мне.
— Анюта, иди сюда, я тебя поцелую. Ты у меня умница, что согласилась.
Я остановилась в двух шагах от него. Посмотрела в глаза. Он, кажется, только сейчас заметил, что я не улыбаюсь.
— Что? — спросил он. — Ты чего?
— Ты доигрался, — сказала я тихо, но в тишине, которая вдруг наступила, было слышно каждое слово. — Ты решил распорядиться тем, что тебе не принадлежало и никогда не будет принадлежать.
Игорь замер. Улыбка сползла с его лица.
— Ань, ты чего? Мы же договорились...
— Мы ни о чём не договаривались, — перебила я. — Ты мне сказал — месяц, максимум два. Ты клялся, что они съедут. А сам тем временем планировал, как отжать мою квартиру. Решил, что я молчать буду? Что стерплю?
Свекровь встала из-за стола.
— Аня, ну зачем при людях скандал? Давай дома поговорим.
— При людях, Светлана Михайловна, потому что при людях ваш сын и решил объявить о своём решении. Чтобы я постеснялась возражать. Чтобы все подумали, что я согласна. Чтобы поставить меня перед фактом.
— Да какой факт? — Игорь начал злиться. — Я для семьи стараюсь! Для тебя в том числе! Чтобы у всех было хорошо!
— У меня и так было хорошо. Пока ты не решил, что моё — это твоё. И твоего брата. И твоей матери.
— Аня! — свекровь повысила голос. — Опомнись! У Димы дети! Ты что, хочешь, чтобы они на улице оказались?
— Пусть ваш Дима сам своих детей обеспечивает. Он мужик или кто? Пятнадцать лет семью содержать не может, всё у брата под крылом прячется. А брат у него, — я кивнула на Игоря, — такой же. Чужие метры делить горазд, а свои заработать — кишка тонка.
Игорь побелел.
— Ты как со мной разговариваешь? — он шагнул ко мне. — Я твой муж!
— Ты? — я усмехнулась. — Ты не муж. Ты квартирант. Который пятнадцать лет жил в моей квартире, ел мою еду, пользовался моими вещами и всё это время считал, что я должна быть благодарна, что ты на мне женился, на старой деве с ребёнком.
В комнате стало очень тихо. Даже дети перестали возиться. Ваня смотрел на нас круглыми глазами. Я пожалела, что он это слышит, но слово не воробей.
— Выметайтесь из моей квартиры, — сказала я, глядя на Леру и Димку. — Все. Сегодня же. Чтобы завтра утром вашего духа там не было.
— Мы не поедем, — Лера вскочила, лицо перекошено. — Мы имеем право! Нам Игорь разрешил!
— Игорь вам ничего не разрешал. Потому что Игорь там никто. Квартира моя. И я вас выселяю. Через суд, через милицию, через всё, что положено. Выметайтесь.
— Аня! — свекровь подошла ближе, схватила меня за руку. — Опомнись, дура! Люди же смотрят! Опозоришься на всю жизнь!
— Это вы себя опозорили, — я выдернула руку. — Вы и ваш сын. Пятнадцать лет строили из себя любящую семью, а сами только и ждали, когда бабушка умрёт, чтобы её квартирой завладеть. Дождались? Дождались. Только не на тех напали.
Я развернулась и пошла в спальню. В спину летели крики, угрозы, всхлипывания Леры, гудение соседей. Я закрыла дверь, села на кровать и уставилась в стену.
Через минуту дверь распахнулась. Влетел Игорь, красный, злой.
— Ты что творишь, дура? — зашипел он. — Ты понимаешь, что ты наделала? При всех! При соседях! Мать в истерике! Димка чуть не плачет! Лера собирает вещи, орать будет на весь дом!
— Пусть собирает.
— Аня! — он подскочил, схватил меня за плечи, встряхнул. — Одумайся! Ну месяц ещё, ну два! Они съедут! Я обещаю!
— Ты много чего обещал, — я сбросила его руки. — Ты обещал, что будешь любить. Ты обещал, что Ваня тебе как родной. Ты обещал, что мы семья. Всё врал.
— Не врал!
— Врал. Потому что семья — это когда вместе, а не когда один другого доит. Я тебя пятнадцать лет поила, кормила, одевала, квартиру тебе дала. А ты мне что дал? Кроме обещаний, которые ничего не стоят?
Игорь отступил на шаг. В глазах его мелькнуло что-то похожее на страх.
— Ты пожалеешь, — сказал он тихо. — Без меня ты никто. Кому ты нужна с твоим Ванькой?
— Это мы ещё посмотрим, — ответила я. — А теперь выйди. Мне надо собраться.
Он вышел. Я слышала, как в прихожей хлопают двери, как Лера кричит на Димку, как свекровь причитает, как соседи торопливо прощаются и уходят. Потом наступила тишина.
Я сидела на кровати и смотрела в окно. За окном темнело. Фонари ещё не зажглись, и двор казался чёрной ямой.
В дверь тихо поскреблись. Ваня.
— Мам, можно?
— Заходи, сынок.
Он вошёл, сел рядом. Молчал долго, потом спросил:
— Мам, а мы теперь одни останемся?
— Нет, — я обняла его. — Мы вдвоём останемся. Это лучше, чем одни.
— А папа уйдёт?
— Не знаю, Вань. Не знаю.
— А если уйдёт, мы справимся?
— Обязательно справимся, — я поцеловала его в макушку. — Мы с тобой всё сможем.
Ваня помолчал, потом сказал:
— А знаешь, мам, я, кажется, не очень его люблю. Он на меня редко когда внимание обращает. Всё с дядей Димой да с бабушкой.
У меня сжалось сердце.
— Прости, сынок. Что так вышло.
— Ты не виновата, — Ваня вздохнул. — Бабушка Света говорила, что ты плохая, что из-за тебя папа несчастливый. А я думаю: если бы ты была плохая, ты бы меня не любила так. А ты любишь.
— Люблю, — я прижала его крепче. — Больше жизни.
Мы сидели так долго. В тишине. За дверью кто-то ходил, гремел посудой, но нам было всё равно.
Поздно ночью, когда Ваня уснул, я достала шкатулку. Перечитала письмо бабушки. Погладила пальцем её дрожащие буквы. Потом набрала номер, который был записан в телефоне.
— Ирина Валерьевна? Здравствуйте. Извините, что так поздно. Мне дала ваш номер моя бабушка, Анна Ивановна, царство ей небесное. Да, та самая квартира. Мне нужна ваша помощь. Очень нужна.
Голос в трубке ответил спокойно и уверенно:
— Я помню вашу бабушку, деточка. Хорошая была женщина, мудрая. Приходите завтра с утра. Все документы захватите. Разберёмся.
Я положила трубку. За окном зажглись наконец фонари. Стало чуть светлее. Чуть спокойнее.
Завтра начнётся новый день. И новая жизнь.
Утро понедельника встретило меня серым небом и мелким дождём, который барабанил по подоконнику, как нетерпеливый гость. Я встала рано, Ваню собрала в школу, накормила завтраком и отправила, поцеловав на прощание. Игорь ещё спал — после субботнего скандала он ушёл к матери и вернулся только вчера вечером, злой, молчаливый, пахнущий перегаром. Мы не разговаривали. Я даже не знала, о чём с ним говорить.
В нотариальную контору на Таганке я ехала на метро. Дождь хлестал по стёклам вагонов, люди входили и выходили, мокрые, хмурые, с отрешёнными лицами. Я сжимала в сумке папку с документами — завещание, дополнение к нему, письмо бабушки, свидетельство о смерти, свидетельство о праве на наследство. Всё, что могло пригодиться.
Контора оказалась в старом доме на Земляном Валу, с высокими потолками и скрипучей лестницей. Я поднялась на второй этаж, толкнула тяжёлую дверь с табличкой «Нотариус Петрова Ирина Валерьевна».
Внутри пахло деревом и бумагой, старой, пыльной, той, что хранят десятилетиями. Секретарша — немолодая женщина в очках — подняла голову.
— Вы к Ирине Валерьевне? Анна?
— Да.
— Проходите, она ждёт.
Кабинет оказался небольшим, заставленным шкафами с делами. За массивным столом сидела женщина лет семидесяти, с седыми волосами, собранными в пучок, и внимательными светлыми глазами за тонкими очками. Она поднялась мне навстречу, протянула руку.
— Здравствуйте, Анна. Я Ирина Валерьевна. Присаживайтесь.
Я села на стул напротив, положила папку на стол. Ирина Валерьевна не торопилась, рассматривала меня, словно вспоминала что-то.
— Вы очень похожи на бабушку, — сказала она наконец. — Те же глаза. И тот же взгляд — упрямый, но добрый. Я хорошо её помнила, вашу бабушку. Мы с ней много лет дружили, ещё с тех пор, как она к моему свекру приходила, когда квартиры получали. Умнейшая женщина была. Что случилось?
Я рассказала. Всё, без утайки. Про Игоря, про свекровь, про Димку с Лерой, про ремонт, про тост на дне рождения, про скандал. Ирина Валерьевна слушала молча, только иногда кивала и поправляла очки.
Когда я закончила, она вздохнула, откинулась на спинку кресла.
— Значит, пришло время, — сказала она тихо. — Ваша бабушка предвидела это. Знала, что так будет. Она ведь ко мне за два месяца до смерти приходила. Уже больная, слабая, но пришла. Сама. Сказала: «Ира, составь мне дополнение к завещанию. С условием. Чтобы внучку мою никто не обидел». Я удивилась тогда — у неё же кроме вас никого не было. А она говорит: «Зять у неё, — она вашего мужа никогда зятем не называла, всё „мужик этот“, — нехороший. Чужие глаза, жадные. Чует моё сердце, полезет за квартиру. Ты уж, Ира, сделай так, чтоб без тебя никакого решения не принималось». Я сделала. И теперь это ваш главный козырь.
— Я понимаю, — кивнула я. — Но что мне делать сейчас? Они не съезжают. Лера сказала, что будет судиться, что они консультировались с юристами. А Игорь... Игорь вообще считает, что квартира наша общая.
Ирина Валерьевна усмехнулась.
— Общая? Милая моя, наследство, полученное в браке, — это личная собственность. Даже если бы ваш муж там стены золотом покрыл, это не даёт ему права на квадратные метры. Только на компенсацию за неотделимые улучшения, и то — если докажет, что делал их с вашего согласия и за свои деньги. А вашего согласия не было, так?
— Не было. Я вообще не знала про ремонт, пока не приехала.
— Вот и славно. Значит, никакой компенсации. А то, что они там накупили обоев дешёвых, — это их проблемы. Хотят — забирают с собой, хотят — оставляют. Но суд встанет на вашу сторону.
— А если они не съедут добровольно?
— Тогда подаём в суд на выселение. Я помогу составить заявление. Но учтите, Анна, это война. Не юридическая, а моральная. Они будут давить, угрожать, подключать родню, соседей, всех, кого смогут. Вы готовы?
Я вспомнила субботний вечер. Крики Леры, злое лицо свекрови, растерянные глаза Игоря. Вспомнила Ваню, который спросил, справимся ли мы.
— Готова, — сказала я твёрдо.
— Тогда действуем, — Ирина Валерьевна пододвинула к себе лист бумаги. — Пишем уведомление о выселении. Заказным письмом, с описью вложения. Чтобы у них на руках был документ, что вы их предупреждали официально. Даёте им месяц на добровольный выезд. Если не съезжают — подаёте иск.
Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается холодная решимость.
Через час я вышла из конторы с готовым уведомлением в сумке. Дождь кончился, но небо оставалось серым, тяжёлым. Я поехала на почту, отправила письмо заказным — Димке и Лере, по адресу бабушкиной квартиры. Теперь ждать.
Дома меня ждал сюрприз. Игорь сидел на кухне, пил чай и смотрел телевизор. При моём появлении он выключил звук, повернулся.
— Где была? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— По делам, — ответила я коротко. Снимать куртку не стала, прошла в комнату к Ване — проверить, всё ли взял в школу.
— Ань, давай поговорим, — Игорь пошёл за мной. — Без криков, без скандалов. По-человечески.
Я остановилась, повернулась к нему.
— О чём нам говорить?
— О нас. О Ване. О том, что дальше делать.
— Дальше делать? — я усмехнулась. — Ты в субботу при всех решил, что дальше делать. Без меня. Зачем тебе теперь моё мнение?
— Я погорячился, — он провёл рукой по волосам, взъерошил их. — Выпил лишнего, язык развязался. Думал, ты поймёшь. Думал, мы же семья.
— Семья, — повторила я. — Ты в курсе, что такое семья? Это когда люди друг друга уважают. Когда не делят чужое, не плетут интриги за спиной, не настраивают детей против матери. А у нас что? У нас ты с мамой решили, что моя квартира — это ваш общак. Что можно туда поселить кого угодно, делать что угодно, а я должна радоваться.
— Мама тут ни при чём, — Игорь нахмурился.
— Мама всегда при чём, — отрезала я. — Без неё ты ничего не решаешь. Ты у неё под каблуком всю жизнь, Игорь. И Димка такой же. Два маменькиных сынка, которые сами ничего не заработали, не нажили, только и умеют, что чужое делить.
Игорь побелел.
— Не смей так про маму говорить!
— А что мне про неё говорить? Которая пятнадцать лет меня терпела только потому, что у меня квартира есть? Которая внука моего настраивает против меня? Которая сейчас, небось, планы строит, как в новой большой квартире обустроится за мой счёт?
— Замолчи! — Игорь шагнул ко мне, сжал кулаки. Я не отступила, смотрела прямо в глаза.
— Ударишь? — спросила я тихо. — Ну давай. Хотя бы это сделай по-мужски. А то всё языком треплешь, а дел никаких.
Он замер. Кулаки разжались. В глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность.
— Ты не та женщина, за которую я тебя принимал, — сказал он глухо.
— А ты не тот мужчина. И никогда им не был.
Я развернулась и ушла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать и долго смотрела в одну точку.
Вечером позвонила свекровь. Я не брала трубку, но она звонила снова и снова, пока я не ответила.
— Аня, — голос её был сладким, как приторный сироп, — доченька, давай поговорим. Я понимаю, ты расстроена, но надо же решать вопросы по-семейному. Приезжай ко мне завтра, чай попьём, обсудим всё спокойно.
— Светлана Михайловна, — сказала я устало, — нам не о чем говорить. Ваш сын решил, что моя квартира — это его подарок вашему любимчику Димке. Я с этим не согласна. Всё. Точка.
— Аня, ну как же так? — голос её дрогнул, стал жалобным. — Димка же с детьми на улице окажутся! Ты что, зверь?
— Это ваш Димка. Вы его и пристраивайте. А моя квартира — моя. И я не обязана кормить и поить всю вашу родню до скончания века.
— Ну и дура, — голос мигом стал жёстким, злым. — Думаешь, ты одна такая умная? Посмотрим, что ты запоешь, когда все от тебя отвернутся. Игорь тебя бросит, Ванька к нам уйдёт, останешься одна, старая, никому не нужная. Будешь тогда локти кусать.
— До свидания, Светлана Михайловна, — я нажала отбой.
Руки дрожали. Я села на кухне, налила себе чаю, но пить не могла. Смотрела, как остывает кружка, как пар поднимается к потолку.
Через два дня пришло уведомление о вручении. Димка и Лера получили моё письмо. Я ждала реакции. Она не заставила себя ждать.
В среду утром, когда я пришла на работу, меня встретила секретарша, Оксана, с круглыми от удивления глазами.
— Анна Сергеевна, там к вам... ну, это... пришли.
— Кто?
— Какая-то женщина. Говорит, ваша родственница. И ещё двое с ней. Мы вызывать охрану?
У меня упало сердце. Я прошла в приёмную и увидела Леру. Она стояла посреди комнаты, подбоченившись, рядом с ней — какая-то незнакомая полная женщина в цветастом платке и мужчина в кепке, похожий на рабочего с ближайшей стройки. В руках Лера держала большой плакат, на котором крупными буквами было написано: «Аня, не выгоняй детей на улицу!»
— Вот она! — Лера ткнула в меня пальцем. — Люди добрые, посмотрите на неё! В шубах ходит, в ресторанах обедает, а родственников с детьми на мороз выгоняет! Квартиру у них отбирает!
Из соседних кабинетов начали выглядывать люди. Кто-то вышел в коридор, зашептались.
— Лера, ты с ума сошла? — я подошла ближе, стараясь говорить спокойно. — Прекрати сейчас же.
— Не прекращу! — заорала она. — Пусть все знают, какая ты! Детей пожалей, у них папа без работы, мама без работы, а она, видите ли, квартиру свою жалеет! Бабушкину! А бабка бы не пожалела, она бы внуков пустила!
Женщина в платке закивала, поддакивая. Мужчина в кепке молчал, но смотрел на меня с явным осуждением.
— Вызовите охрану, — сказала я Оксане. Та кивнула и схватилась за телефон.
— Охрану вызывает! — заголосила Лера. — Милицию на родственников! Люди, видите, что делается?
Из кабинета напротив вышел наш главный бухгалтер, Иван Петрович, пожилой мужчина, которого все уважали. Он посмотрел на Леру, на плакат, на меня.
— Анна Сергеевна, что здесь происходит?
— Личное дело, Иван Петрович, — ответила я. — Сейчас всё уладится.
— Личное — на работе? — он нахмурился. — Разберитесь. И чтобы больше такого не было.
Он ушёл. Лера торжествующе улыбнулась.
— Видала? Все против тебя. Все знают, какая ты.
Подоспела охрана — двое парней в форме. Они вежливо, но настойчиво попросили Леру и её свиту покинуть здание. Лера упиралась, кричала, что её права нарушают, что она будет жаловаться, но её всё же вывели. Плакат она свернула и унесла с собой.
Я вернулась в кабинет, закрыла дверь и долго сидела, уставившись в монитор. Коллеги заходили, спрашивали, всё ли в порядке, я кивала, отвечала, что да, конечно, просто семейные неурядицы. Но внутри всё горело.
Вечером, когда я вернулась домой, меня ждал новый сюрприз. В подъезде, на двери моей квартиры, висел листок. На нём от руки было написано: «Здесь живёт жадина, которая выгоняет детей на улицу. Не будьте как она».
Я сорвала листок, скомкала, сунула в карман. Вошла в квартиру. Игорь сидел в кресле, смотрел телевизор. Ваня был в своей комнате, дверь закрыта.
— Твоих рук дело? — спросила я, кидая скомканный листок на журнальный столик.
Игорь взглянул мельком, пожал плечами.
— А что? Лерка молодец, правду написала.
— Ты понимаешь, что это травля? Что Ваня это увидеть может? Ему в школу завтра идти, а соседи будут пальцем показывать?
— А ты не выгоняй никого, и не будут показывать, — Игорь отвернулся к телевизору.
Я прошла в комнату к Ване. Он сидел за столом, делал уроки, но по лицу было видно — слышал, переживает.
— Сынок, — я села рядом, обняла. — Ты не обращай внимания. Это всё глупости.
— Мам, а почему тётя Лера такая злая? — спросил он тихо. — Она в подъезде нашу дверь фоткала. И бабушка Света звонила, говорила, что ты плохая, что мы теперь без папы останемся, потому что ты папу выгоняешь.
— Бабушка Света не права, — сказала я твёрдо. — Папа сам решает, где ему жить. А если он захочет уйти — это его выбор. Мы с тобой никого не выгоняем.
— А квартира та, бабушкина? Мы её отдадим дяде Диме?
— Нет. Никому мы её не отдадим. Это память о моей бабушке, твоей прабабушке. И она будет нашей.
Ваня помолчал, потом кивнул.
— Я понял. Ты не отдавай, мам. Я тоже не хочу, чтобы там чужие жили.
Я поцеловала его в макушку и вышла. Игорь всё так же сидел в кресле, делая вид, что смотрит телевизор. Я прошла мимо, не сказав ни слова.
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как за стеной тикают часы. Потом встала, подошла к шкатулке, достала письмо бабушки. Перечитала его ещё раз.
«Ты не одна, внученька».
Я набрала номер Ирины Валерьевны. Было уже поздно, почти одиннадцать, но она ответила сразу, будто ждала.
— Анна? Что случилось?
— Они начали травлю, — сказала я. — Приходили на работу, вешали объявления в подъезде, настраивают сына против меня. Я не знаю, сколько выдержу.
— Выдержите, — голос нотариуса был спокойным, уверенным. — Именно на это они и рассчитывают — что вы сломаетесь. Не ломайтесь. Соберите доказательства. Сфотографируйте объявления, сохраните записи звонков, если будут угрожать — пишите заявление в милицию. И главное — не идите на попятную. Ваша бабушка в вас верила. И я верю.
— Спасибо, — прошептала я.
— Завтра подаём иск о выселении, — сказала Ирина Валерьевна. — Я подготовила документы. Приезжайте утром, подпишем.
— Приеду.
Я положила трубку. В комнате было темно, только уличный фонарь бросал бледные полосы на пол. Я смотрела на эти полосы и думала о бабушке. О том, как она сидела здесь, на этой кухне, пила чай из своего любимого стакана с подстаканником, смотрела в окно на этот же двор, на эти же фонари. И знала, что всё будет хорошо.
Я тоже буду знать.Утром, когда я собиралась к нотариусу, Игорь остановил меня в прихожей.
— Ань, давай по-хорошему, — сказал он. — Я поговорил с мамой. Она согласна, что мы погорячились. Пусть Димка с Лерой ещё месяц поживут, найдут квартиру и съедут. А мы с тобой... ну, попробуем заново. Ради Вани.
Я посмотрела на него. На его усталое лицо, на мешки под глазами, на эту фальшивую улыбку, которую он надевал, как маску, когда ему было что-то нужно.
— Поздно, Игорь, — сказала я. — Ради Вани надо было думать раньше. А теперь я буду думать сама. И за себя, и за него.
Я вышла, закрыв дверь. В подъезде на лестнице сидела соседка, баба Маша с первого этажа, и смотрела на меня с любопытством.
— Аня, а что там за бумажки на двери вешали? — спросила она. — Я утром сняла, выбросила. Нечего позорить людей.
— Спасибо, баба Маша, — сказала я.
— Да не за что, — она махнула рукой. — Я этих Лерок знаю, они в нашем подъезде уже неделю трутся, всё вынюхивают. Ты держись, дочка. Правда за тобой.
Я вышла на улицу. Дождь кончился, небо светлело, пробивалось солнце. Я пошла к метро, и с каждым шагом мне становилось легче. Будто бабушка рядом шла и поддерживала за локоть.
Суд назначили на середину ноября. Месяц после подачи иска пролетел как один день, наполненный бесконечными звонками, письмами, визитами к нотариусу и бессонными ночами. Игорь за это время почти не ночевал дома — уходил к матери и возвращался только днём, когда меня не было, чтобы забрать какие-то свои вещи. Мы не разговаривали. Да и о чём говорить, когда между нами стена из бетона и лжи.
Ваня держался молодцом. Он перестал спрашивать про отца, только иногда, когда я заходила к нему пожелать спокойной ночи, смотрел на меня внимательно и спрашивал:
— Мам, у тебя всё хорошо?
— Всё хорошо, сынок. Спи.
И он засыпал. Доверчиво, как умеют только дети, которые верят, что мама никогда не обманет.
Утром в день суда я встала в пять. Долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя напряжение, но оно сидело глубоко, под кожей, в каждом нерве. Потом оделась строго — тёмная юбка, светлая блузка, пиджак. Волосы убрала в пучок. В зеркале на меня смотрела чужая женщина — сжатая, как пружина, с холодными глазами.
Ирина Валерьевна ждала меня у здания суда. Она тоже была при полном параде — строгий костюм, очки на цепочке, папка с документами в руках.
— Готова? — спросила она.
— Готова.
— Помни: говори только то, что я скажу. Не перебивай, не кричи, не оправдывайся. Факты, только факты. И главное — не давай им вывести тебя из себя. Они будут стараться.
Я кивнула. Мы вошли.
Зал заседаний оказался небольшим, с высокими окнами, выходящими во двор, и длинными деревянными скамьями для публики. Скамьи были почти полны. В первом ряду сидела Светлана Михайловна — разодетая, с высокой причёской, с выражением оскорблённой невинности на лице. Рядом с ней — Лера, бледная, с красными глазами, видимо, для убедительности наплакала заранее. Димка сидел чуть поодаль, мял в руках кепку и смотрел в пол. За ними — какие-то незнакомые люди, видимо, соседи или знакомые, которых привели для массовки.
С другой стороны, на скамье для ответчика, сидел Игорь. При галстуке, пиджак, волосы зализаны. Он посмотрел на меня, когда я вошла, и отвернулся. Рядом с ним сидел адвокат — мужчина лет пятидесяти, с хищным лицом и тонкими губами. Наверное, того самого юриста, с которым Лера хвасталась, что консультировалась.
Я села рядом с Ириной Валерьевной за стол истца. Сердце колотилось где-то в горле, но я старалась дышать ровно.
Судья — женщина лет сорока пяти, с усталыми глазами и строгим лицом — вошла, все встали. Она села, полистала бумаги, сняла очки.
— Слушается дело по иску гражданки Анны Сергеевны Ковалёвой к гражданам Дмитрию Игоревичу и Валерии Андреевне Ковалёвым о выселении из жилого помещения. Стороны, представьтесь.
Процесс пошёл. Сначала выступала Ирина Валерьевна. Она говорила спокойно, чётко, ссылалась на статьи, зачитывала документы. Предъявила завещание, дополнение к нему, свидетельство о праве на наследство. Объяснила, что квартира является личной собственностью моей, полученной по наследству, и что никаких прав у ответчиков на неё нет и быть не может.
Потом выступил адвокат Игоря — он представлял интересы Димки и Леры, потому что Игорь проходил по делу как третье лицо. Хищный мужчина встал, поправил галстук и начал:
— Ваша честь, мои подзащитные вселились в квартиру с полного согласия собственника. Имеется свидетельство — сам собственник, Анна Сергеевна, лично передала им ключи. Более того, они произвели в квартире неотделимые улучшения за свой счёт — сделали ремонт, заменили обои, привели в порядок полы. Всё это делалось с ведома и одобрения истицы, которая не выражала никаких претензий на протяжении нескольких недель. Таким образом, мы считаем, что имеет место быть добросовестное заблуждение моих подзащитных относительно их прав на проживание, и выселение их в данный момент, особенно с учётом наличия малолетних детей, является актом жестокости и нарушения их прав.
Судья кивнула, что-то записала.
— Истица, подтверждаете ли вы, что давали согласие на вселение ответчиков и на проведение ремонта?
Ирина Валерьевна посмотрела на меня. Я встала.
— Ваша честь, я дала согласие на временное проживание — на месяц, максимум два. Мой муж, Игорь Ковалёв, уговорил меня, ссылаясь на тяжёлые обстоятельства его брата. Я согласилась из жалости, поверив, что люди ищут жильё и скоро съедут. О ремонте я не договаривалась. Я вообще не знала о нём, пока через две недели не приехала в квартиру и не увидела, что мои вещи, мои семейные реликвии выброшены в коридор, старинные обои содраны, а на их место наклеены дешёвые, с детскими рисунками. Я не давала на это согласия.
— Она врёт! — выкрикнула Лера со своего места. Судья подняла голову.
— Гражданка ответчица, тишина в зале. Вы будете говорить, когда вам предоставят слово.
Лера поджала губы, но замолчала.
Адвокат Игоря усмехнулся.
— Ваша честь, позвольте пригласить свидетелей. Гражданка Светлана Михайловна Ковалёва, мать ответчика и супруга истицы, может подтвердить, что ремонт обсуждался в присутствии истицы и возражений с её стороны не было.
Светлана Михайловна поднялась, прошла к свидетельскому месту, приложила руку к сердцу, изображая благородство. Присягу приняла, села, сложив руки на коленях.
— Расскажите, что вам известно, — попросила судья.
— Ой, ваша честь, — завела свекровь голосом, полным скорби, — это же такое горе, такая несправедливость. Сноха моя, Анна, всегда была женщина с характером, но чтобы до такого дойти... Мы же все обсуждали, как помочь Диме с Лерой, и Аня при этом была, молчала. А молчание — знак согласия, так я считаю. Если б она была против, сказала бы сразу. А она не сказала. И ключи сама дала. И когда ремонт затеяли, я лично звонила ей, спрашивала, не против ли она обоев. Она сказала: «Делайте что хотите». Я точно помню.
Я чуть не вскочила. Ирина Валерьевна положила руку мне на локоть, сжала — сиди.
— Уточните, гражданка свидетельница, — спросила судья, — когда именно вы звонили истице и что именно она сказала?
— Ну, числа не помню, но точно звонила. И она сказала: «Делайте что хотите». Вот такие слова. Я их хорошо запомнила.
— Истица, подтверждаете ли вы факт такого разговора?
Я встала, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Ваша честь, был разговор, но он касался другого. Свекровь звонила и жаловалась, что дети, мол, капризничают, что им скучно в старых обоях. Я сказала: «Делайте что хотите, но ничего не трогайте без меня». Я имела в виду — занимайтесь детьми, развлекайте их. Я не давала разрешения на ремонт. И если бы я знала, что они собрались уничтожать мои вещи, я бы никогда такого не сказала.
Светлана Михайловна всплеснула руками:
— Ну как же вы можете, Анечка! Я же не слепая, я всё слышала! Вы сказали именно так: «Делайте что хотите». И всё. Никаких «не трогайте» не было.
— Свидетельница лжёт, — спокойно сказала Ирина Валерьевна. — У нас есть доказательства того, что истица неоднократно выражала своё несогласие с действиями ответчиков. Например, запись разговора с ответчицей Лерой Ковалёвой, где истица требует вернуть буфет на место и запрещает дальнейшие переделки.
— Запись? — адвокат Игоря поднял бровь. — Это незаконно, если запись произведена без согласия второй стороны.
— Запись произведена истицей случайно, в ходе диктовки рабочих заметок на телефон, и является не доказательством в уголовном смысле, а иллюстрацией позиции истицы. Мы можем предъявить её для прослушивания, если суд сочтёт возможным.
Судья задумалась, потом кивнула.
— Предъявите.
У меня в сумке лежал телефон. Я достала его, нашла тот файл. Тот самый разговор с Лерой, когда я приехала за альбомами. Я тогда случайно нажала запись, потому что перед выходом диктовала себе идеи по проекту, а потом забыла выключить. И весь разговор сохранился.
Секретарь взяла телефон, подключила к колонкам. В зале повисла тишина.
Из динамиков раздался мой голос: «Где буфет? Бабушкин буфет. Дубовый». Потом голос Леры: «Так мы его в коридор вынесли. Он же огромный». Мой голос: «Его нельзя трогать. Это семейная реликвия». Лера: «А чего ему сделается?». Потом я говорю про альбомы, про то, что ничего нельзя трогать без моего согласия. И финальное: «Всё, что стоит в комнате, трогать нельзя. Буфет вернуть на место. И больше никаких ремонтов без моего согласия».
Запись кончилась. Тишина в зале стала ещё гуще. Лера побелела. Светлана Михайловна открыла рот и закрыла, как рыба, выброшенная на берег. Адвокат Игоря нервно поправил галстук.
— Ваша честь, — сказала Ирина Валерьевна, — как видите, истица не только не давала согласия на ремонт, но и категорически возражала против него, когда узнала. Ответчики же проигнорировали её требования, продолжая самовольно распоряжаться чужим имуществом. Это характеризует их как недобросовестных жильцов, не имеющих морального права оставаться в квартире.
Судья кивнула, сняла очки, потерла переносицу.
— Есть ли у ответчиков что добавить?
Адвокат встал, попытался спасти положение:
— Ваша честь, запись не может быть принята как надлежащее доказательство, поскольку произведена без уведомления. Кроме того, мои подзащитные действовали в интересах детей, создавая им комфортные условия проживания. Они не имели умысла нанести ущерб. А выселение семьи с детьми в зимний период — это...
— Зимний период наступит ещё не скоро, — перебила судья. — На календаре ноябрь, отопительный сезон начат. У ответчиков было достаточно времени, чтобы найти жильё. Истица предупреждала их официальным письмом за месяц. Имеется уведомление о вручении.
— Но дети, ваша честь! — вскочила Лера. — Им негде жить! У нас ничего нет! Мы же погорельцы!
— Вы не погорельцы, — судья посмотрела на неё строго. — Вы добровольно вселились в квартиру, зная, что она не ваша, и остались в ней после требования освободить. Это называется самоуправное занятие жилплощади. Закон на стороне собственника.
Лера села, закрыв лицо руками. Свекровь зашептала что-то адвокату, тот отмахнулся.
— Объявляется перерыв на полчаса, — сказала судья. — После перерыва оглашу решение.
В коридоре я стояла у окна, смотрела на серое небо. Ирина Валерьевна подошла, тронула за плечо.
— Молодец. Держалась хорошо.
— Что будет?
— Решение в нашу пользу. Тут вариантов нет. Максимум, что они могут выпросить — отсрочку на месяц для выселения, и то вряд ли.
Через полчаса мы вернулись в зал. Судья зачитала решение: выселить Дмитрия и Валерию Ковалёвых из квартиры в течение тридцати дней. В удовлетворении требования о компенсации за ремонт отказать, так как ремонт произведён самовольно, без согласия собственника. Судебные издержки возложить на ответчиков.
Лера зарыдала в голос. Димка сидел, опустив голову. Светлана Михайловна встала, ткнула в меня пальцем:
— Ты ещё пожалеешь! Бог шельму метит! Будешь век одна куковать, никому не нужная!
— Гражданка, прекратите, — прикрикнула судья. — Или я вынуждена буду привлечь вас за неуважение к суду.
Свекровь заткнулась, но взгляд её обещал мне все кары небесные.
Игорь сидел, не шелохнувшись. Он даже не смотрел в мою сторону. Я подошла к нему.
— Игорь.
Он поднял голову. Глаза пустые, мёртвые.
— Чего тебе?
— Я подам на развод на следующей неделе. Вопрос с нашей квартирой будем решать по закону. Я не хочу ничего делить, просто разойтись мирно.
— Мирно? — он усмехнулся. — Ты мать мою опозорила, брата на улицу выгнала, сына против меня настроила. И хочешь мирно?
— Я защищала то, что моё. Ты сам выбрал сторону. Прощай.
Я развернулась и пошла к выходу. Ирина Валерьевна ждала меня в коридоре.
— Поздравляю, Анна. Вы выиграли.
— Спасибо вам. Без вас бы не справилась.
— Справились бы, — она улыбнулась. — Бабушкина кровь. Поезжайте домой, отдохните. Завтра будет новый день.
Дома меня ждал Ваня. Он сидел на кухне, делал уроки. Когда я вошла, поднял голову, посмотрел внимательно.
— Мам, как всё прошло?
— Хорошо, сынок. Мы выиграли. Дядя Дима с тётей Лерой съедут.
Он помолчал, потом спросил:
— А папа?
— Папа останется здесь пока. Но мы будем жить отдельно. Ты как, справишься?
— Справлюсь, — Ваня кивнул. — Ты главное не плачь, мам. Всё наладится.
Я обняла его, прижала к себе. Внутри наконец отпустило то напряжение, которое держало меня месяцами.
Через три дня мне позвонила Ирина Валерьевна.
— Анна, тут такое дело. Ваш муж, Игорь, приходил ко мне сегодня. Консультировался по поводу раздела имущества. Я, конечно, не стала его консультировать, отправила к другому специалисту. Но предупредить вас обязана: он будет претендовать на половину вашей общей квартиры.
— Я знаю. Пусть претендует. Я отдам ему половину, когда продадим. Лишь бы отстал.
— Это правильно. Но есть нюанс. Он также пытался выяснить, может ли он претендовать на бабушкину квартиру, ссылаясь на то, что делал там ремонт. Я объяснила, что ремонт самовольный, и суд уже отказал в компенсации. Он, кажется, расстроился.
— Пусть расстраивается. Мне его не жаль.
— И ещё, — голос нотариуса стал тише, — ваш сын, Ваня, он у кого останется? Вы подумали?
— Со мной. Игорь не будет за него бороться. Он никогда им особенно не интересовался.
— Это хорошо. Потому что если начнут делить детей... но, надеюсь, до этого не дойдёт.
— Не дойдёт.
Я положила трубку и посмотрела в окно. За окном падал первый снег. Крупные хлопья кружились в воздухе, ложились на подоконник, таяли.
Ваня подошёл сзади, тоже уставился на снег.
— Мам, а мы на Новый год ёлку поставим?
— Поставим.
— А где?
— Здесь поставим. А может, в бабушкиной квартире. Как думаешь?
— В бабушкиной, — он улыбнулся. — Там хорошо. Там пахнет деревом и тихо.
Я погладила его по голове.
— Значит, там и поставим.
Снег падал и падал, укрывая город белым, чистым покрывалом. И мне вдруг показалось, что бабушка смотрит на нас сверху и улыбается.