– Нина, ну что ты сразу в штыки? Да, мы с отцом переписали дачу на Андрюшу. Ему сейчас нужнее, у него трое детей, жена не работает, ипотека душит. А вы с Павликом люди обеспеченные, у вас квартира в городе есть, зачем вам еще и загородный дом? Тем более, мы же не выгоняем вас, приезжайте по выходным, отдыхайте, грядки полейте. Андрей не против.
Я методично отжимала желтую поролоновую губку над раковиной. Вода текла серая, мыльная. Губка уже начала крошиться по краям, надо бы выкинуть. Я смотрела на эту губку, слушала гудение старого холодильника «Атлант» в углу и просто молчала. Никаких там потемнений в глазах или обмороков. Просто тупая, тягучая усталость и желание взять эту самую губку и запихнуть Тамаре Ивановне прямо в ее накрашенный розовой перламутровой помадой рот.
Я только час назад приехала с работы. Отпахала двенадцатичасовую смену в пекарне. Ноги гудели так, что хотелось отстегнуть их и положить на полку. В воздухе висел запах жареного лука и дешевых духов свекрови — какой-то приторной сладкой дряни, от которой у меня всегда начинала болеть голова. Я жарила котлеты из фарша, купленного по акции в «Пятерочке». Мой муж Павел сидел за кухонным столом, ковырял вилкой клеенку и прятал глаза. А его мамочка, Тамара Ивановна, восседала на табуретке, как королева-мать, и вещала про «Андрюшу».
Андрюша — это младший брат моего Пашки. Любимчик. Тридцать пять годиков мальчику, а он всё «ищет себя». Женился в двадцать, настрогал троих детей, взял ипотеку на однушку в человейнике на окраине и теперь сидит на шее у родителей, потому что его «талант менеджера не ценят».
А дача… Дача — это отдельная история.
Десять лет назад мы с Пашкой были еще молодыми и глупыми. Пашка тогда был романтичным Павлушей, мечтал о своем доме. У его родителей был пустой, заросший бурьяном участок в СНТ «Ромашка». Тамара Ивановна тогда пела сладким голосом: «Стройтесь, детки, всё равно вам достанется, мы с отцом старые, нам земля не нужна».
И мы строились. Мы вбухали туда всё. Я продала свою добрачную машину — старенькую «Тойоту», чтобы залить фундамент. Мы брали потребительские кредиты под бешеные проценты. Я платила по двадцать тысяч в месяц, отказывая себе в новых сапогах и отпуске. Я сама, своими руками, срывая ногти до мяса, шкурила бревна для сруба. Пашка после работы ездил туда, месил бетон, клал кирпич. Мы провели свет, пробурили скважину, поставили забор из профнастила. В прошлом году я купила туда шикарный кухонный гарнитур за сто пятьдесят тысяч, в кредит, естественно. Я посадила там сортовые пионы, яблони, клубнику.
Документы мы не оформляли. «Ну мы же семья, зачем эти бумажки, потом всё равно на Пашку перепишем», — твердила свекровь.
И вот теперь, когда дом стоит, когда там есть горячая вода, септик и идеальный газон, они переписали его на Андрюшу.
– В смысле, не выгоняете? – я бросила губку в раковину, взяла полотенце и начала вытирать руки, тщательно растирая каждый палец. – Вы переписали дом, построенный на мои деньги, на своего младшего сына. Я правильно понимаю?
– Ой, ну не начинай свои счеты сводить! – Тамара Ивановна всплеснула руками, чуть не смахнув со стола солонку. – «Твои деньги»! Паша тоже работал! Вы же семья! А у Андрюши дети! Им свежий воздух нужен, витамины! Ты же женщина, должна понимать! Тебе жалко, что ли, для племянников? Тем более, я же говорю, приезжайте, сажайте свою картошку, никто вам слова не скажет.
Я перевела взгляд на мужа.
– Паш. Ты знал?
Пашка перестал ковырять клеенку. Он вздохнул, почесал затылок.
– Нин, ну мамка еще месяц назад сказала… Я думал, как тебе сказать помягче. Ну реально, у них же трое пацанов, им в однушке тесно. А мы вдвоем, нам и тут нормально. Ну подумаешь, переписали. Дом-то никуда не делся. Будем ездить, как раньше. Андрюха сказал, он даже баню сам достроит.
– Баню он достроит, – я подошла к окну и открыла форточку, потому что дышать в этой кухне стало физически тошно. За окном надрывалась соседская сигнализация. – Из тех материалов, которые я месяц назад купила на свои отпускные? На сто тысяч рублей, Паш?
– Нина! Что ты за копейки трясешься?! – свекровь подскочила на табуретке. Ее лицо пошло красными пятнами. – Как была жлобихой, так и осталась! Всё тебе мало! У тебя муж золотой, квартира есть, а ты за кусок доски удавиться готова! Мой сын на тебя лучшие годы потратил, а ты…
Она не договорила. Она потянулась к плите. Взяла СВОЮ столовую ложку, которой только что размешивала чай, и полезла ею прямо в мою сковородку с жарящимися котлетами. Подцепила кусок фарша, чтобы попробовать на соль.
Моя сковородка. Ее слюнявая ложка.
Это был не просто щелчок. Это был рубильник, который отключил во мне хорошую девочку Нину, которая десять лет терпела эту семейку.
Я подошла к плите. Выключила газ. Конфорка тихо щелкнула.
Я взяла лопатку, подцепила ту самую котлету, которую она ковыряла, и одним движением выкинула ее в мусорное ведро. Котлета глухо шлепнулась на картофельные очистки.
– Эй! Ты че творишь?! – возмутилась Тамара Ивановна, отдергивая руку.
Я повернулась к ней.
– Встала.
– Что? – она удивленно захлопала накрашенными ресницами.
– Встала. Взяла свою сумку. И пошла вон из моей квартиры.
– Нина, ты в своем уме?! – Пашка вскочил со стула. Он попытался схватить меня за руку, но я резко отмахнулась. – Это моя мать! Ты как с ней разговариваешь?!
– Я разговариваю с воровкой, Паша, – мой голос звучал так ровно и тихо, что свекровь попятилась. – Она украла у меня десять лет жизни, мои деньги, мой труд и мой дом. А ты, Паша, соучастник. Потому что ты знал и молчал.
– Да пошла ты! – завизжала Тамара Ивановна, хватая свою дерматиновую сумку. – Паша, собирай вещи! Ноги моей больше не будет в этом доме! Пусть она тут одна со своими котлетами сгниет! Жадная тварь!
– Отличная идея, – я пошла в спальню.
Я не стала устраивать истерику. Я открыла шкаф-купе. Выгребла оттуда вещи Пашки — его рубашки, застиранные футболки, джинсы. Я не складывала их стопочками. Я просто сгребла всё это в охапку и выкинула в коридор. Следом полетели его кроссовки, куртка, какие-то провода от зарядок.
– Нин, ты че, реально меня выгоняешь? Из-за дачи?! – Пашка стоял в дверях спальни, его глаза вылезли из орбит. – Мы же двенадцать лет вместе! Ты из-за куска земли семью рушишь?!
– Я рушу? – я достала из нижнего ящика его коробку с рыболовными снастями и швырнула ее поверх кучи одежды. Пластик жалобно хрустнул. – Ты подарил дом, который я строила, своему брату-тунеядцу. Ты предал меня, Паша. Собирай свои манатки и вали к Андрюше на дачу. Грядки ему польешь.
– Да я на развод подам! И половину этой квартиры отсужу! – заорал он, брызгая слюной.
Я подошла к тумбочке, достала из папки брачный договор, который мы подписали пять лет назад, когда я брала ипотеку на эту квартиру. Я тогда настояла на нем, потому что Пашка в очередной раз пытался влезть в какой-то мутный бизнес.
Я ткнула этой бумагой ему в грудь.
– Квартира моя, Паша. Ипотека моя. Ты тут даже не прописан. У тебя есть ровно пять минут, чтобы собрать свои вещи, иначе я вызываю полицию и оформляю незаконное проникновение.
Он посмотрел на бумагу. Потом на меня. В его глазах мелькнул первобытный, жалкий страх. Страх человека, который привык жить на всем готовом, а теперь его выкидывают на мороз.
Он молча наклонился, схватил какую-то спортивную сумку и начал судорожно запихивать туда свои вещи. Тамара Ивановна стояла на лестничной клетке и причитала на весь подъезд:
– Ничего святого у людей! Родного мужа на улицу гонит! Подавись ты своими метрами, чтоб тебе пусто было!
Я стояла в дверях, скрестив руки на груди. Я смотрела, как Пашка, пыхтя, натягивает куртку на футболку, как он сует ноги в кроссовки, даже не зашнуровывая их. Он подхватил сумку, пнул валявшуюся на полу зарядку и выскочил за порог.
– Ты еще приползешь, – процедил он сквозь зубы. – Кому ты нужна будешь, старая, злая грымза.
Я ничего не ответила. Я просто взялась за ручку и с силой захлопнула тяжелую металлическую дверь. Хлопок отдался звоном в ушах.
Я повернула ключ в верхнем замке на два оборота. Потом в нижнем. Затем задвинула ночную задвижку.
В квартире повисла оглушительная тишина.
В кухне пахло жареными котлетами и дешевыми духами. На полу валялась раздавленная картофелина. Гудел старый холодильник. За окном кто-то завел машину.
Я взяла тряпку. Встала на колени и начала оттирать грязные следы от обуви свекрови в коридоре. Терла долго, с силой, пока линолеум не заскрипел. Потом собрала мусор, проветрила кухню.
Налила себе чай. Обычный, черный, из пакетика. Села за чистый стол.
Завтра мне нужно будет найти мастера, чтобы поменять личинки в замках — это тысячи три. В понедельник надо отпрашиваться с работы и идти в ЗАГС писать заявление на развод. Будет грязь, будут звонки от его родственников, будут проклятия. Мне еще три года платить кредит за тот самый кухонный гарнитур, который теперь стоит на даче Андрюши. Я потеряла кучу денег и десять лет жизни.
Но сейчас… Сейчас в доме было так тихо. Так невероятно, оглушительно тихо. Никто не чавкал. Никто не вонял духами. Никто не рассказывал мне, кому и что я должна отдать.
Я отпила горячий чай. Подошла к окну и посмотрела на темную улицу.
Я заработаю еще. Я закрою этот чертов кредит. Я куплю себе новую дачу, пусть даже это будет просто кусок земли с бытовкой. Но это будет МОЯ земля. И ни одна зараза больше не посмеет ступить на нее без моего разрешения.