Калитка хлопнула так, что с яблони посыпались недозрелые плоды. Людмила стояла посреди веранды с мокрой тряпкой в руках — только что протирала крыльцо перед приездом гостей — и смотрела, как машина зятя выруливает на грунтовку. Пыль поднялась столбом.
Дочь Наташа сидела на переднем сиденье, отвернувшись. Даже не обернулась.
Внук Данька тоже не помахал. Хотя обычно всегда махал, прилипнув к заднему стеклу.
Людмила опустилась на скамейку у входа. Столько готовилась, столько суетилась. Клубнику с грядки собрала, творог у соседки Зины купила, сметану деревенскую. Думала, Данька обрадуется, он же любит творог с ягодами.
А получилось как всегда. Приехали, поели, выдвинули ультиматум и уехали.
— Ты пойми, мам, мы не о себе думаем, мы о Даньке думаем, — говорила Наташа час назад, ковыряя вилкой творожную запеканку. — Ему уже семь, в школу пошёл. Нужно думать о его будущем.
— И при чём тут дача?
— При том, что это единственное твоё имущество, которое чего-то стоит, — вступил зять Артём. — Квартира у тебя однушка, её особо не продашь. А участок двенадцать соток в садовом товариществе с домом — это уже кое-что.
Людмила тогда ещё пыталась свести всё к шутке:
— Так я пока помирать не собираюсь. Шестьдесят четыре года, здоровье нормальное. Вот состарюсь, тогда и обсудим.
— Ты не понимаешь, — Артём положил вилку и уставился на тёщу. — Мы не про наследство говорим. Мы про то, чтобы переоформить дачу сейчас. На Даньку. Пока ты в здравом уме и твёрдой памяти, как говорится.
— А если откажусь?
— Тогда мы просто перестанем сюда ездить. Вози сама внука, корми, развлекай. Посмотрим, надолго ли тебя хватит.
Наташа молчала. Смотрела в тарелку.
Людмила зашла в дом и села за стол на кухне. Руки тряслись — чуть чашку не уронила, когда наливала воду. Чайник оказался холодный, забыла включить. Да и не до чая.
Это ведь не первый разговор. Первый был год назад, на ноябрьские.
— Мам, а ты не думала дачу продать? — спросила тогда Наташа по телефону. — Тебе же тяжело одной за ней ухаживать.
— Не тяжело. Мне нравится.
— Ну смотри. Просто если что — мы могли бы помочь с продажей. У Артёма знакомый риелтор есть.
В мае приехали на шашлыки — опять завели разговор. Уже конкретнее.
— Мам, мы с Артёмом подумали. Может, ты оформишь дарственную? На меня. А я потом на Даньку перепишу, когда вырастет.
— Зачем?
— Ну мало ли. Вдруг с тобой что-то случится, а там наследство оформлять — морока.
— Со мной ничего не случится.
— Откуда ты знаешь? Тебе шестьдесят четыре. Всякое бывает.
Людмила тогда отшутилась. Но осадок остался.
А сегодня уже не шутки. Ультиматум.
Людмила достала из кармана телефон. Старенький смартфон, который Данька научил её использовать четыре года назад, когда ей было шестьдесят и она только вышла на пенсию. «Баб, смотри, тут приложения, тут интернет, тут можно с людьми переписываться».
С людьми переписываться. Если бы Данька знал, с кем она переписывается.
Открыла мессенджер. Нашла контакт: «Геннадий».
Четыре года назад соседка Зина показала ей сайт знакомств.
— Люд, ты чего одна сидишь? Муж твой восемь лет как помер. Хватит киснуть. Вон, смотри, мужики есть на любой вкус. Регистрируйся.
Людмила тогда посмеялась, но зарегистрировалась. Чисто посмотреть. И на третий день ей написал Геннадий из Краснодара. Шестьдесят один год, бывший инженер, на пенсии, живёт один. Жена умерла, дети взрослые, в Москве, почти не приезжают.
Переписка началась с обычного. Погода, здоровье, дача. Потом стали созваниваться. Потом видеозвонки. Людмила даже причёсываться стала перед такими звонками, помаду подкрашивать.
Наташа ни о чём не знала. Зачем рассказывать? Дочь и так относилась к ней снисходительно, как к старухе, которая доживает век среди кабачков и помидоров. Узнает про Геннадия — засмеёт. Или начнёт контролировать: «Мам, а вдруг это мошенник? На твою дачу нацелился?»
На дачу нацелился. Как будто кроме дачи в жизни ничего нет.
Людмила набрала: «Гена, позвони. Случилось кое-что».
Ответ пришёл через минуту: «Звоню».
— Они серьёзно так сказали? — голос Геннадия в трубке был возмущённый. — Перепиши или не увидишь внука?
— Так и сказали.
— Люда, это же шантаж.
— Понимаю. Но это Данька. Я его с рождения сюда вожу каждое лето. Он тут ходить учился, тут первую клубнику ел, тут на велосипеде научился кататься.
— И что, отдать им всё?
— Не знаю. Я уже ничего не знаю.
Геннадий помолчал.
— Люда, помнишь, мы говорили о том, чтобы тебе приехать?
— Помню.
— Приезжай. Не в гости — насовсем.
— Гена, мы даже вживую не виделись.
— Так увидимся. Четыре года переписываемся, каждый день созваниваемся. Я тебя лучше знаю, чем покойную жену после двадцати лет брака. Приезжай, поживёшь, осмотришься. Не понравится — вернёшься. Понравится — распишемся.
Людмила не спала всю ночь. Ходила по дому, смотрела на стены, на старые фотографии. Вот здесь они с мужем Колей первый раз Новый год встречали, когда дом только купили. Вот тут Наташка маленькая в песочнице играла. Этот стол Коля сам сколотил — криво, но от души.
Коля умер восемь лет назад. Сердце, прямо здесь, на даче. «Скорая» ехала сорок минут, не успели. Людмила тогда думала — следом уйдёт. Но выжила. Человек ко всему привыкает.
Наташа на похоронах плакала. Артём стоял рядом, поддерживал. Тогда ещё нормальным казался. Или просто не замечала?
Первые звоночки появились года через два. Людмила продала Колину машину — отдала деньги дочери на первый взнос по ипотеке.
— Мам, нам квартира нужна, — объясняла Наташа. — Мы с Артёмом три года по съёмным мотаемся.
Людмила отдала триста тысяч. Всё за машину. Думала — разовая помощь.
Через год попросили ещё. Ремонт, мебель, техника. Отдала сто пятьдесят из накоплений.
Потом родился Данька. Коляска, кроватка, одежда. Людмила скидывалась на всё.
А потом незаметно стало нормой. Сидела с Данькой, пока молодые работали. Забирала из садика. Водила на кружки. Бесплатно, конечно. Какие деньги между своими.
Только «свои» стали воспринимать помощь как должное. А теперь и дачу захотели.
Утром позвонила Зине:
— Можешь за котом моим присмотреть неделю-другую?
— Могу. А ты куда?
— В Краснодар.
— Куда? — Зина закашлялась. — Ты чего, Люда?
— Помнишь, ты мне сайт знакомств показывала?
— Ну.
— Еду к человеку, с которым там познакомилась.
Зина молчала.
— Людка, ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда.
— Прям с чемоданом?
— Сначала посмотрю. А там видно будет.
— А дочь знает?
— Нет. И не узнает, пока сама не захочу.
Зина крякнула:
— Ну даёшь. Шестьдесят четыре года — и туда же.
— А что, в шестьдесят четыре уже жить нельзя?
— Можно, можно. Езжай. Кота покормлю.
Геннадий встретил на вокзале. Высокий, седой, с букетом ромашек. Людмила увидела издалека — и горло перехватило. Четыре года переписывались, а тут живой человек стоит.
— Здравствуй, Людмила. Добралась.
— Добралась.
Квартира двухкомнатная в хрущёвке. Чистая, уютная. Видно — старался, прибрался.
— Располагайся. Вот тут будешь жить. Кровать новую купил, бельё постелил.
Людмила села на кровать. Обои простые, мебель старая, но добротная. На подоконнике герань в горшке.
— Гена, герань ты для меня завёл?
— Для тебя. Ты же говорила, любишь цветы.
Людмила закрыла лицо руками. Четыре года одна на даче — и никто ни разу не спросил, что она любит. Дочь с зятем приезжали есть, отдыхать и требовать. А этот человек из интернета завёл герань.
Прошла неделя. Людмила освоилась, познакомилась с соседями, съездила на рынок. Город понравился. Тепло, зелено, до моря полчаса на автобусе.
Позвонила Наташа:
— Мам, ты куда пропала? Три дня звоню.
— Занята была.
— Чем? На даче сидишь, огурцы поливаешь?
— Я не на даче.
— А где?
— В Краснодаре.
Пауза.
— В каком Краснодаре?
— В городе. Приехала к знакомому.
— К какому знакомому? Мам, у тебя с головой всё в порядке?
Людмила почувствовала, как поднимается злость. Четыре года терпела снисходительный тон. Четыре года слушала намёки: старая, одинокая, никому не нужна.
— С головой отлично. Приехала к мужчине, с которым познакомилась четыре года назад. Собираемся расписаться.
— Мам, ты шутишь?
— Нет.
— Ты в шестьдесят четыре года едешь к незнакомому мужику и собираешься замуж? Понимаешь, как это звучит?
— Он не незнакомый. Четыре года общаемся.
— По интернету? Это же мошенники! На одиноких женщин охотятся, квартиры отбирают!
— У меня однушка и дача. Квартиру не отберёшь — прописана там.
— Вот про дачу я и говорю! Он на дачу нацелился!
Людмила усмехнулась:
— Наташ, а чем он тогда от вас с Артёмом отличается?
Геннадий слышал разговор — двери были открыты.
— Люда, может, не торопиться с дачей? Пусть стоит пока.
— Гена, я решила.
— Что решила?
— Продам. Отсюда, удалённо. Сейчас по доверенности можно, ехать не надо.
— А дочь?
— Что дочь? Она хотела, чтобы переписала на внука. Вот и перепишу. На себя. А потом продам.
— Она же разговаривать перестанет.
— Она и так разговаривает, только когда ей что-то нужно.
Геннадий обнял её.
— Точно уверена?
— Гена, я тридцать лет была хорошей матерью. Помогала чем могла, отдавала последнее. А в ответ получила: перепиши или не увидишь внука. Знаешь, когда до человека доходит? Когда ему прямо говорят: ты нам нужна только как источник ресурсов.
— А Данька? Он же не виноват.
— Не виноват. Но я не готова покупать общение с внуком ценой имущества и достоинства. Сегодня дача — завтра ещё что-нибудь захотят.
Через месяц расписались. Без гостей, просто пришли в ЗАГС. Свидетели — соседка Геннадия с мужем.
Людмила позвонила Зине:
— Замуж вышла.
— Да ну! Поздравляю! Как он?
— Хороший. Заботится.
— Дочь знает?
— Узнает, когда позвонит.
Наташа позвонила через две недели. К тому времени Людмила уже нашла риелтора и начала оформлять продажу.
— Мам, мне Зина сказала — ты дачу продаёшь?
— Продаю.
— Как продаёшь? Мы же договорились — на Даньку перепишешь!
— Мы не договаривались. Артём сказал: перепиши или не увидишь внука. Я выбрала не переписывать.
— Мам, ты понимаешь, что творишь? Это семейная дача! Папа там умер!
— Наташ, а где была эта привязанность, когда вы мне ультиматумы ставили?
— Какие ультиматумы? Мы просто попросили!
— Перепиши или не приедем. Это не просьба.
— Ну мы в сердцах!
— А я поняла буквально.
Наташа перешла на крик:
— Ты эгоистка! Всю жизнь о себе думала! Папу в могилу загнала, теперь нас без наследства оставляешь!
Людмила слушала. Когда дочь успела стать такой? Или всегда была — просто не замечала? Удобно было думать: хорошая, просто муж влияет. А может, они друг друга стоили.
— Наташа, дача моя. Продаю. Деньги пойдут на мою жизнь.
— В Краснодаре? Ты там до сих пор? С этим мужиком?
— Да. Мы расписались. Так что у меня теперь муж.
— Ты... что?
— Вышла замуж. Людям не запрещено в любом возрасте.
Дачу продали через два месяца. Миллион шестьсот. Для их области — нормальная цена за двенадцать соток с домом, пусть и старым. Покупатели — молодая семья из райцентра, хотели детей на лето вывозить.
Людмила положила деньги на свой счёт. Геннадий даже не спросил — он вообще про деньги не заговаривал. Жили на две пенсии, хватало.
Наташа больше не звонила. Артём прислал сообщение: «Зря вы так, Людмила Петровна. Могли бы по-людски».
Людмила не ответила.
Зина присылала новости. Кто умер, кто женился. Про Наташу с Артёмом тоже: приезжали на бывшую дачу, стояли у забора. Новые хозяева уже ломали старый сарай.
«Артём твой почернел весь. Стоял, смотрел, как ломают. А Наташка ревела».
Людмила прочитала и отложила телефон.
Было немного жаль. Не дачу — её отпустила. Жаль было лет, когда верила: нормальная семья, дочь любит. А не использует.
В октябре, когда в Краснодаре ещё тепло, а в родном городе уже дожди, Людмила сидела на балконе с чашкой чая. Геннадий в комнате читал газету, телевизор бубнил без звука.
Телефон завибрировал. Неизвестный номер.
«Бабуль, это Данька. Мама не знает что пишу. Можно мы иногда созваниваться?»
Людмила смотрела на экран. Данька нашёл номер. Семь лет, а соображает.
Набрала: «Можно. Звони. Только маме не говори, расстроится».
Отправила. Положила телефон.
— Внук написал, — сказала Геннадию. — Тайком.
— И что ответила?
— Пусть звонит.
— Правильно.
Людмила встала и пошла на кухню мыть чашку. Из кухонного окна виден двор — площадка, лавочки, клумба с хризантемами. Чужой город, который понемногу становился своим.
Открыла воду. Геннадий включил звук — там говорили про погоду на завтра.