Вот история, записанная мной со слов моего деда, а ему её рассказал его дед. Он был свидетелем тех событий, хоть и совсем ещё мальчишкой. Происходило это в конце позапрошлого века, но до сих пор старожилы в нашем краю передают эту историю шёпотом, как страшную сказку на ночь.
---
Городок наш, Ключевск, стоит на семи ветрах и двадцати родниках. Место всегда считалось тихим, даже благодатным. Дома лепились к холму, на вершине которого белела церковка, а внизу петляла речка с ледяной водой. Жили мы небогато, но дружно — пока в городке не объявилась Она.
Случилось это в августе. Помню, стояла небывалая жара, какой старожилы не припомнят. Воздух плавился, даже родниковая вода в колодцах стала тёплой и отдавала тиной. Солнце садилось, когда две кумушки, Агафья и Марья, возвращались с лесной околицы. Они несли по корзине рыжиков — и тут увидели её.
Она стояла у колодца на выезде из города, возле старого погоста. Опиралась на сучковатую клюку, одета была во всё чёрное, хотя стояла жара. Тёмный платок низко надвинут на лоб.
— Бог в помощь, — поздоровалась Агафья, по привычке притормаживая у колодца. Женщина медленно повернула голову.
— И тебе не хворать, милая, — ответила та голосом, похожим на шелест сухой травы.
Агафья зачерпнула воды, поднесла ковш к губам и тут глянула на незнакомку. Солнце било как раз сзади, осветив её лицо из-под платка. И Агафья обмерла. Вода пролилась мимо рта, залив подол. Глаза у женщины были. Большие, красивые, тёмно-синие, почти сапфировые. Но в них не было зрачков. Вообще. Сплошная радужка, как у куклы или у рыбы. Смотрели они прямо в душу, и от этого взгляда не было спасения.
— Чего испугалась, милая? — прошелестела женщина, и губы её растянулись в улыбке. Зубы у неё были мелкие, острые, как у щуки.
Марья, стоявшая чуть поодаль, видела, как её подруга побелела, выронила корзину, и грибы покатились в пыль. Агафья перекрестилась затрясшейся рукой и, не чуя ног, побежала в город. Марья — за ней.
Наутро Агафья слегла. А к вечеру сгорела в жару, словно свечка. Пришёл фельдшер, развёл руками: «Непонятная горячка, сердце не выдержало». Так и похоронили.
А женщина в чёрном осталась в городе. Никто не знал, откуда она пришла и где живёт. Её видели то на одном конце, то на другом. Она никогда ничего не просила, не побиралась. Просто появлялась. Стояла у забора, сидела на лавочке у чьего-то дома, смотрела своими жуткими глазами без зрачков. И всегда после этого случалась беда.
Увидели её у дома кузнеца Прохора — наутро кузнец оступился на лестнице, упал в горн, пока вытащили — было поздно. Заприметили её фигуру возле школы — на следующий день у ребятни лопнула печная труба, троих детей, еле откачали. Она стояла у амбара купца первой гильдии Елисеева — через два дня у купца сгорела дотла лучшая конюшня, а в ней — двенадцать рысаков, и сам купец, кинувшийся спасать любимого жеребца, задохнулся в дыму.
Город замер в ужасе. Люди перестали выходить из домов после заката. Старухи шёпотом читали по углам молитвы, мужики крестились, завидя вдалеке чёрный платок. Её прозвали Пустоглазкой. Пробовали прогнать — мужики собирались с кольями, шли по следу, но она словно сквозь землю проваливалась. А на следующую ночь у того, кто шёл впереди всех, или у его семьи случалось несчастье — крыша проваливалась, лошадь падала замертво, ребёнок тонул в реке.
Ключевск из весёлого городка превратился в обитель страха. Даже днём, под солнцем, люди ходили с оглядкой, крестились на каждом шагу. Дети не играли на улице. Свадьбы перестали играть, покойников хоронили второпях, чтобы не дать Пустоглазке времени появиться на похоронах.
А потом началось самое страшное. Люди стали пропадать.
Первым исчез Гришка-пастух. Вышел утром выгонять стадо, да так и не вернулся. Искали всем миром — как в воду канул. Через три дня сидит его мать на завалинке, слезами умывается, глядь — а Гришка идёт по улице, целехонек, только глаза мутные, как у пьяного. Кинулась к нему, обнимает, а он на неё смотрит и спрашивает: «А вы кто, тётенька?». Ничего не помнил парень: ни имени своего, ни матери, ни где живёт, ни где был три дня. Словно заново на свет родился.
Потом исчезла жена лавочника, молодая баба, пошла за водой. Нашли её через неделю на околице соседнего села, вёрст за двадцать отсюда. Сидела на церковной паперти, грызла сухую корку, на вопросы не отвечала, только мычала и пугалась людей. Привезли домой — месяц отхаживали, святой водой поили, батюшка отчитывал. Очнулась, но что с ней было — не помнит. Пустота в голове.
Зачастило такое. Чуть ли не каждую неделю кто-то пропадал. И всегда одно и то же: через три-четыре дня объявлялись в округе — в поле, в лесу, в соседних деревнях, иногда прямо у своего дома, но с пустыми, чистыми, как новый лист, глазами. Они забывали всё. Свою жизнь, привычки, ремесло, любовь и ненависть. Становились как овощи: ели, спали, мычали, но внутри — ни души.
Старики поняли: Пустоглазка не просто смерть сеет, она души крадёт. Забирает память, суть человеческую. Те, кто оставался, жили в постоянном кошмаре, ожидая, чья очередь следующая.
И вот в один из серых, промозглых дней, когда небо давило на город свинцовой крышкой, в Ключевске появился незнакомец. Был он высок, широк в плечах, как настоящий медведь-шатун. Огромная рыжая борода закрывала половину груди, но глаза из-под лохматых бровей смотрели остро, пронзительно, прямо, ни морщинки страха или сомнения.
Приехал он на телеге, которую вёл сам, без возницы. Остановился на въезде, у того самого колодца, где в первый раз Агафья Пустоглазку встретила. Слез, перекрестился на церковь, потом набрал ведро воды, умылся, не спеша выпил кружку.
Мужики, что были поблизости, смотрели на него с опаской и любопытством.
— Ты чей, дед? Куда путь держишь? — осмелился спросить старый мельник.
— Ничей я, — густым басом ответил тот. — Сам по себе. А путь мой — сюда. Чую, беда тут большая. Черным-черно.
— Ты знахарь, что ли? — ахнул мельник.
— Можно и так сказать, — усмехнулся бородач, и глаза его блеснули. — Правда, люди чаще ведуном кличут. Меня Перфилом звать. Где она тут у вас шастает, пустоглазая?
Мужики оторопели. Откуда чужак знает?
— Да вы не бойтесь, — успокоил Перфил. — Я за ней, за проклятой, давно хожу. След её через много земель чую. Пора с ней счёты сводить.
Перфил поселился в пустующей избе на краю, в той самой, где кузнец раньше жил. Поставил в красный угол не иконы, а какие-то травы, пучками перевязанные, и острый нож с чёрной рукоятью поверх положил.
В ту же ночь Пустоглазка явилась. Её чёрная фигура вынырнула из тумана, когда Перфил сидел на завалинке и курил трубку, пуская кольца дыма в сырую темень.
— Здравствуй, мил-человек, — пропела она своим шелестящим голосом. — Что один сидишь? Не боишься?
— А чего мне бояться, нелюдь? — спокойно ответил Перфил, даже не повернув головы. Он продолжал смотреть в темноту. — Ты лучше себя береги. Долго ты тут людей мутила. Пора и ответ держать.
Пустоглазка замерла. Потом засмеялась — страшно, с присвистом, как ветер в печной трубе.
— Ты, ведун, силу свою не переоценивай. Я тут столько времени хозяйкой была. Души их — мои. Город этот — мой.
— А вот это мы поглядим, — сказал Перфил и медленно поднялся. Он был выше неё на две головы. Глаза его в темноте вспыхнули странным желтоватым светом. — Чья сила крепче: твоя, взятая из страха людского, или моя, от земли-матушки, от рода нашего.
Пустоглазка отшатнулась, но не исчезла. Шипела, извивалась, но уйти не могла. Так и простояли они до первых петухов, глядя друг на друга, меряясь волей и силой. А когда пропел петух, она растаяла, как утренний туман.
Целую неделю шло противостояние. Днём Перфил ходил по домам, шептал молитвы и заговоры над больными, над теми, кто потерял память. Кропил избы святой водой, развешивал по углам полынь и чертополох. По ночам он выходил за околицу и чертил на земле круги, выкладывал камни особым образом, зажигал костры из девяти разных пород дерева.
Город замер в ожидании. Пустоглазка появлялась каждый вечер, но пройти в центр, к домам, уже не могла — словно стена невидимая стояла. Она металась по окраинам, выла по-волчьи, скреблась в окна крайних изб, но внутрь пробраться не могла — обереги Перфиловы держали.
На седьмую ночь, в безлунную темень, когда даже собаки попрятались и не лаяли, Перфил собрал всех жителей в церкви. Велел ни в коем случае не выходить и молиться, не переставая, до самого утра.
— Что бы вы ни услышали, что бы ни увидели за окнами — не отворяйте двери. Даже если голосами ваших детей, матерей, отцов звать будут. Не отворяйте. Молитесь.
Сам он вышел один на площадь перед церковью. В руке держал тот самый нож с чёрной рукоятью, на шее — увесистый крест из необработанного серебра.
Ждали недолго. Ветер стих, и наступила звенящая, мёртвая тишина. А потом из темноты, со всех сторон, потянулись к нему тени. Это были не люди. Это были серые, полупрозрачные фигуры с пустыми глазницами — те, чьи души и память украла Пустоглазка за два года. Они шли молча, с вытянутыми руками, будто хотели схватить ведуна, утянуть с собой в небытие.
Перфил стоял недвижимо. Он поднял нож и начал читать что-то на непонятном языке — древнем, гортанном. Тени остановились, заколебались, как дым на ветру. И тут из-за их спин вышла ОНА. Пустоглазка шла, опираясь на клюку, но клюка эта изгибалась змеёй, а глаза её полыхали синим огнём в темноте.
— Отдай, что взяла! — прогремел Перфил.
— Не отдам! Они мои! — зашипела она, бросилась на него, выставив вперёд костлявые руки с длинными, как гвозди, ногтями.
Началась битва. Не та, где кулаками машут, а страшная, незримая. Воздух вокруг них загудел, заискрился. Камни на площади раскалились и трескались. Тени метались, выли, кидались на Перфила.
Перфил отбивался крестом, рубил ножом пустоту, читал заговоры без остановки. Пустоглазка кружила вокруг него воронкой чёрного дыма, пытаясь достать, ужалить, прорвать оборону.
Бой длился, казалось, целую вечность. Луна вышла из-за туч и тут же спряталась, будто испугавшись. И когда уже забрезжил рассвет, когда первый, самый робкий луч солнца тронул маковку церкви, Перфил сделал бросок. Он выхватил из-за пазухи горсть какой-то серой пыли и швырнул в лицо Пустоглазке.
— Землёй предков тебя заклинаю, проклятая! Возвращайся, откуда пришла!
Пустоглазка заверещала так, что у людей в церкви кровь из ушей пошла, а у кого сердце было слабое — те и вовсе души лишились от страха. Она забилась на земле, её тело пошло рябью, стало прозрачным. Она тянула руки к ведуну, пыталась уцепиться, но лучи солнца жгли её, как кислота.
— Не уйду одна! — прохрипела она в последний раз и, собрав последние силы, метнула в Перфила сгусток тьмы.
Удар пришёлся прямо в грудь. Ведун охнул, пошатнулся, но устоял. А Пустоглазка, рассыпаясь чёрным пеплом, исчезла вместе со своими тенями-душами. В то же мгновение ветер, будто вырвавшись из плена, со свистом пронёсся по площади, разметал пепел и стих.
Взошло солнце. Обычное, тёплое солнце.
Люди, дрожа, вышли из церкви. Перфил стоял на коленях посреди площади. Он был бледен, из уголка рта текла тонкая струйка крови.
— Жив? — кинулись к нему.
— Жив, — выдохнул он тяжело. — А её больше нет. Вам теперь бояться некого.
Но радость была недолгой. Тени исчезли, а люди, потерявшие память, не обрели её вновь. Так и остались они пустыми сосудами. Пустоглазка забрала души навсегда. Перфил лишь прогнал её, не дал забрать новых жертв и освободил тех, кого она держала при себе, но обратно души вернуть не смог — слишком долго они были в плену.
Перфил прожил в Ключевске ещё три дня. Он учил людей, как ставить обереги, какие травы носить с собой, чтобы нечисть не подступилась. А на четвёртый день ушёл так же внезапно, как и появился. Сел на телегу, тряхнул вожжами и скрылся за поворотом, только его и видели.
А в городе после его ухода случилась странная вещь. У всех, кто потерял память, взгляды прояснились. Нет, они по-прежнему не помнили своей прошлой жизни. Но они словно обрели новые души, новые, пусть и младенческие, личности. Научились заново любить, радоваться, работать.
Говорят, это Перфил отдал им частицу своей силы перед уходом. Вдохнул в пустые сосуды новую жизнь, заплатив за это собственным здоровьем — очень уж сильно сдал он за ту последнюю ночь.
До сих пор в Ключевске показывают покосившийся дом кузнеца, где жил ведун, и рассказывают детям историю о Пустоглазке. И до сих пор старухи крестятся, когда в сумерках видят одинокую женскую фигуру в чёрном. Мало ли что. А вдруг еще кто-то похожий ищет новый город, новое место, где люди забыли Бога и потеряли страх.