В то утро Тамара вышла курить на крыльцо в халате. Соседка уже была в саду. Стояла спиной, в своём неизменном ситцевом платье, и шевелила губами. Ветер доносил обрывки.
— …Опять корни наружу, — говорила соседка. — Я тебя сажала, я и выкопаю.
Тамара затушила сигарету и ушла в дом. Подумала: «Старость».
Соседку звали Нина Ивановна. Восемьдесят с хвостиком. Жила одна в своём доме через забор. Дочь приезжала раз в месяц, завозила продукты и быстро уезжала на своей чистой машине.
Через два дня Тамара снова застала этот разговор. Соседка стояла у куста крыжовника.
— Молчишь? — говорила она. — Ну и молчи. Ты всегда молчал, когда я деньги просила.
Тамара тогда гремела ведром, и соседка обернулась. Улыбнулась, как ни в чём не бывало.
— Здравствуйте, Тамара. Погода-то какая.
Лицо спокойное. Глаза ясные. Никакого безумия.
Тамара кивнула и ушла в дом. Села на табуретку. Сердце стучало громко. Она поняла, что ей страшно. Не за соседку. За себя. Потому что это было так знакомо.
Она поймала себя на том, что сама по утрам говорит вслух. В пустоту. В холодильник. В телефон, который молчит.
«Но я-то не с растениями», — подумала Тамара.
Утром она вышла нарочно. Взяла тяпку, пошла к своему жалкому палисаднику, хотя полоть там было нечего. Нина Ивановна сидела на лавочке, грела руки на солнце.
— Чаю хотите? — спросила Тамара.
— А почему нет, — ответила соседка.
На кухне у Нины Ивановны пахло сухой мятой и старыми обоями. Чайник закипал долго. Тамара смотрела на руки соседки — узловатые, в тёмных пятнах, но чистые, ухоженные.
— Вы… одна живёте, — начала Тамара. — Если что, вы кричите.
Нина Ивановна посмотрела на неё внимательно, усмехнулась.
— А ты слышишь?
— Ну, слышу.
— И что я делаю?
Тамара смешалась. Отвела глаза.
— Ходите. Разговариваете.
— С кем?
Повисла пауза. Тамара сжала кружку. Соседка смотрела насмешливо, но без злости.
— С цветами, — выдохнула Тамара.
Нина Ивановна кивнула. Отпила чай. Сказала спокойно, как о погоде:
— Это не цветы. Это Серёжа. Бывший муж. Сорок лет не виделись, а он у меня под окнами вырос. Помятый весь. Колючий.
Тамара не нашлась, что ответить. Она допила чай и ушла. Дома долго стояла у окна, глядя, как соседка гладит рукой какой-то чахлый кустик.
Вечером Тамара порылась в телефоне. Нашла номер дочери соседки — Ирина. Телефон был записан на всякий случай, когда забор чинили. Палец завис над кнопкой вызова.
«Мама здорова? Нет, она разговаривает с кустом и называет его Серёжей».
Тамара представила лицо Ирины. Быстро-быстро, деловито-тревожное. Приедет, заберёт, упечёт в больницу. И куст срежут под корень.
Она убрала телефон.
На следующий день Тамара купила в магазине дешёвую герань в горшке. Пришла к Нине Ивановне без приглашения. Поставила горшок на крыльцо.
— Это вам. Для компании.
Нина Ивановна взяла горшок, повертела в руках. Посмотрела на Тамару долгим взглядом.
— А её как звать?
— Не знаю. Герань, — растерялась Тамара.
— Ну, герань так герань, — согласилась соседка.
И унесла цветок в дом.
Дня три было тихо. Тамара слышала только шаги, радио, стук кастрюль. Она уже решила, что всё нормально, что та успокоилась. В четверг утром она выглянула в окно и увидела, что герань стоит на крыльце. Горшок разбит, земля рассыпана, стебель переломлен.
Нина Ивановна сидела на лавочке, сложив руки на коленях, и смотрела прямо перед собой.
Тамара выскочила в халате.
— Что случилось?
— А она сказала, что я плохая мать, — ответила Нина Ивановна. — Я с ней два дня разговаривала. Думала, своя. А она давай мне вчера про Ирку рассказывать. Что я мало дала, мало любила. Откуда она знает?
Тамара смотрела на разбитый горшок. Сердце колотилось где-то в горле.
— Это просто цветок, — сказала она тихо.
— Да знаю я, — огрызнулась соседка. — Но она же моими словами говорила. Моими.
Тамара прибрала осколки. Выкинула герань в мусорный бак. Вернулась к себе. Налила воды, выпила, не чувствуя вкуса. Подошла к своему подоконнику, где стоял засохший фикус, который она всё собиралась выбросить. Потрогала сухой лист.
— Молчишь? — спросила она шёпотом.
Фикус молчал.
Через неделю Тамара пошла в магазин за хлебом и встретила Ирину. Та выгружала пакеты из багажника. Увидела Тамару, поздоровалась сухо.
— Как мама? — спросила Тамара.
— Нормально, — ответила Ирина, не глядя в глаза. — Всё хорошо.
— Она это… С соседями общается?
Ирина резко захлопнула багажник.
— Слушайте, я знаю, что вы хотите сказать. Мне соседи уже звонили. Что она с цветами разговаривает. Я её к врачу возила. Всё в порядке. Возраст. Склероз. Но она в себе. Сама ест, сама ходит. Что вы все лезете?
Тамара отступила на шаг.
— Я не лезу. Я просто спросила.
Ирина уехала. Тамара пошла за хлебом, но забыла, зачем пришла. Стояла в очереди с пустыми руками, потом вышла.
Вечером она сидела на своём крыльце, курила. В саду у соседки было тихо. Нина Ивановна сидела в глубине, на старой скамейке, почти невидимая в темноте. Тамара разглядела только тень и белый платок.
— Ау, — позвала Тамара тихо.
Тень не шелохнулась.
Она хотела встать, подойти, спросить, не нужно ли чего. Но вспомнила лицо Ирины. «Что вы все лезете». Осталась сидеть.
Утром Тамара проснулась от голоса. Громкого, отчётливого. Она выглянула в окно. Нина Ивановна стояла посреди огорода, у пустого места. Руки в боки.
— Я тебя простила, слышишь? — говорила она в пустоту. — А ты пришла и снова начала. Нет, ты мне больше не дочь. Иди отсюда.
Тамара отдёрнулась от окна. Прижалась спиной к стене.
Она набрала номер Ирины. Сбросила. Снова набрала. Длинные гудки.
— Да, — ответил усталый голос.
— Ирина, это Тамара, соседка. Вы приезжайте. Кажется, вашей маме… ну, не знаю. Плохо.
Пауза. Тяжёлый выдох.
— А что случилось?
— Она стоит в огороде и кричит. Говорит, что вы ей больше не дочь.
Ирина молчала так долго, что Тамара подумала — бросила трубку.
— Алло?
— Я поняла, — сказала Ирина. И отключилась.
Тамара ждала. Час, два. Ирина не приехала.
Она вышла на улицу. Нина Ивановна сидела на лавочке, пила чай из большой кружки. Увидела Тамару, помахала рукой.
— Иди чай пить! — крикнула.
Тамара подошла. Села рядом. Руки тряслись. Нина Ивановна налила ей чаю из термоса. Крепкий, сладкий.
— Я Ирке звонила, — сказала Тамара.
— Ну и зря, — спокойно ответила Нина Ивановна. — Она всё равно не приедет. У неё дела. У неё семья. Я же её оттуда только что выгнала.
Тамара посмотрела на сад. На тот куст, который называли Серёжей.
— А это кто? — кивнула она.
— Это? — Нина Ивановна проследила за её взглядом. — А, это Славка. Сын. Уехал в Германию, даже на похороны отца не приехал. Теперь вот растёт. Колючий, зараза. Но яблоки даёт. Хорошие, кислые. Как он любил.
Тамара отпила чай. Сладкий, обжигающий.
— А тот, у забора?
— А тот — это я сама. Молодая. Дурная была. Всё бежала куда-то. Теперь стою, никуда не денешься.
Нина Ивановна засмеялась тихо. Потом встала, взяла лейку и пошла поливать.
Тамара смотрела, как она ходит между грядок, как наклоняется к каждому кусту, что-то шепчет. Один раз погрозила пальцем пучку укропа. Укроп качнулся от ветра.
Домой Тамара вернулась поздно. В темноте прошла на кухню, включила свет. Села за стол. Посмотрела на свои руки. Потом встала, подошла к холодильнику, открыла дверцу. Стояла, смотрела на пустую полку. Холодный воздух тянул по ногам.
— Ну и чего ты молчишь? — спросила она у холодильника.
Холодильник загудел, включил мотор.
Она захлопнула дверцу.
На следующее утро Тамара не выходила. Она слышала, как соседка возится в саду, напевает что-то старое, довоенное. Хотелось закрыть уши. Не слышать этот спокойный, ровный голос.
В обед пришла Ирина. Тамара видела в щель занавески, как она парковалась, как быстро шла к калитке. Стукнула дверца машины. Стукнула калитка.
Нина Ивановна как раз сидела на лавочке с какой-то веткой в руках, разглядывала её на свет.
— Мам, — позвала Ирина.
— А, приехала, — без удивления ответила Нина Ивановна. — Садись, смотри, тля какая-то завелась. Что делать будешь?
Ирина села. Взяла ветку. Долго молчала.
— Мам, ты как?
— А что мне сделается? Тлю травить надо, вот что.
Они говорили о тле минут двадцать. Потом Ирина ушла. Даже чай пить не осталась. Тамара ждала, что она зайдёт к ней. Не зашла.
Вечером Тамара набралась смелости и постучала к соседке. Открыла сама Нина Ивановна, в халате, с бигуди.
— Чего тебе?
— Я это… Извините, что вчера Ирине позвонила. Не надо было.
Нина Ивановна смотрела долго, изучающе.
— Дура ты, Тамара. Она ж не из-за тебя приехала. Она каждый месяц приезжает. Продукты привозит. И сидит ровно двадцать минут. Смотрит на часы. А тля — это мы вместе придумали, чтобы не молчать.
— А зачем вы тогда в саду кричали? Что она вам не дочь?
Нина Ивановна усмехнулась. Сняла одну бигуди, покрутила в пальцах.
— А это не ей. Это тому кусту, который Славка. Это я ему кричала. А Ирка тут вообще ни при чём. Перепуталось просто.
Тамара стояла на пороге, сжимая в кармане ключи.
— Так это… вы понимаете, что это просто кусты? — спросила она шёпотом.
— А ты понимаешь, что ты дура? — ласково ответила Нина Ивановна. — Ясное дело, кусты. Но они же слушают. Им всё равно, что говорить. А мне не всё равно.
Она закрыла дверь.
Тамара вернулась к себе. Села на пол в коридоре. Просидела так, пока не стемнело. Встала, когда замёрзли ноги. Вышла в сад. Взяла лейку, набрала воды из бочки. Подошла к своему засохшему фикусу, который так и стоял на крыльце. Полила сухую землю.
— Пей, — сказала она. — Называй меня как хочешь.