Июнь 1940 года. В тот вечер Берёзовка утопала в закатном золоте, и старая берёза на околице горела, словно свеча. Анна возвращалась с речки, сгибаясь под коромыслом с полными вёдрами, когда увидела их — Дмитрия и Татьяну.
Он стоял, привалившись плечом к белому стволу, и смотрел на неё так, как смотрят только на единственную в мире. А она смеялась, запрокинув голову, и ветер доносил обрывки этого счастья — лёгкого, чужого, разбивающего сердце.
Июнь 1940 года. В тот вечер Берёзовка утопала в закатном золоте, и старая берёза на околице горела, словно свеча. Анна возвращалась с речки, сгибаясь под коромыслом с полными вёдрами, когда увидела их — Дмитрия и Татьяну.
Он стоял, привалившись плечом к белоснежному стволу, и смотрел на неё так, как смотрят только на единственную в мире. А Татьяна, запрокинув голову, смеялась чему-то, и русые косы её касались его груди. Ветер доносил обрывки смеха — лёгкого, счастливого, чужого.
Анна замерла. Коромысло качнулось, холодная вода плеснула через край, обдав босые ноги. Она не почувствовала. Сердце словно остановилось, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать.
— Анька! — Татьяна махнула рукой, заметив подругу. — Иди сюда! Димка сказал, в субботу в район поедет. Спросим, может, ситцу привезёт? Говорят, завезли новый — в цветочек!
Анна заставила себя улыбнуться. Эту улыбку она репетировала перед маленьким осколком зеркала уже месяц — с того самого дня, как поняла, что Дмитрий смотрит только на Таню. Улыбка выходила кривоватой, но издалека, наверное, не видно.
— Иду, — отозвалась она и шагнула к ним, старательно глядя под ноги, чтобы не встретиться взглядом с ним.
Трава у берёзы была мягкой, вытоптанной — видно, часто они тут сидели. Анна опустила вёдра на землю, разгибая спину.
— Намаялась, поди? — участливо спросил Дмитрий. — Давай помогу донести.
— Сама, — выдохнула она, но он уже подхватил коромысло, легко, словно вёдра были пустые. Анна успела заметить его руки — сильные, в ссадинах и цыпках, пахнущие деревом и смолой. Он работал в столярной мастерской, делал рамы, двери, а по осени гробы — это в деревне умели все, кто умел держать стамеску.
— Спасибо, Дим, — тихо сказала она, когда он перехватил коромысло поудобнее.
— Пустяки, — отозвался он и улыбнулся той открытой улыбкой, от которой у Анны подкашивались ноги.
Татьяна подошла ближе, взяла Дмитрия под руку, прижалась щекой к его плечу. Глаза её — тёмные, быстрые — скользнули по лицу Анны, задержались на мгновение, и что-то в них мелькнуло. То ли вопрос, то ли предупреждение.
— Ань, ты завтра на покос идёшь? — спросила Татьяна слишком беззаботно. — Я думала, вместе пойдём. Димка обещал косу отбить.
— Пойду, — кивнула Анна. — Мать сказала, наша очередь завтра.
Она врала. Никакой очереди не было, просто хотелось побыть рядом с ним, даже если он будет смотреть на Таню. Лишь бы видеть, как он размахивается косой, как перекидывает через плечо намокшую от пота рубаху, как смеётся чему-то своему, мужскому, с другими мужиками.
— Ну, мы пойдём, — Татьяна потянула Дмитрия. — Мамка велела засветло вернуться, кур кормить.
— Идите, — кивнула Анна и осталась стоять под берёзой, глядя, как они уходят. Он нёс коромысло, а она шла рядом, почти вприпрыжку, и что-то щебетала. У калитки Татьяниного дома они остановились, он поставил вёдра, и она вдруг быстро чмокнула его в щёку, а потом оглянулась на Анну — и снова тот взгляд, колючий, настороженный.
Анна отвернулась, сделала вид, что рассматривает берёзу. Провела ладонью по коре — шершавой, в чёрных трещинках. Бабка говорила, у этой берёзы душу есть. Если прижаться ухом и попросить тихонько — услышит. Только просить надо об одном, самом заветном, и никому не рассказывать.
Анна прижалась лбом к стволу и зажмурилась.
— Сделай так, чтоб я его разлюбила, — прошептала она в белую кору. — Или чтоб он на меня посмотрел. Но лучше разлюбить, потому что Татьяна — подруга.
Берёза молчала. Только листья шелестели где-то высоко, и в этом шелесте чудился вздох.
Вечер опускался на Берёзовку синими сумерками. За мычали коровы, где-то залаяла собака, запахло дымом — бабы топили печи, готовили ужин. Анна подхватила вёдра и пошла к своему дому на другом конце деревни, неся в груди тяжёлый, ноющий камень.
Дома было шумно — братишки, погодки пяти и семи лет, носились по избе, мать гремела ухватами у печи. Отец придёт с лесозаготовок только через месяц, и на матери держалось всё хозяйство.
— Где ходишь? — мать вытерла руки о фартук. — За водой послали, так она до ночи шляется. Некогда мне, картошку чистить надо.
— Прости, мам, — Анна поставила вёдра на лавку, устало опустилась рядом. — Задержалась.
Мать прищурилась, всмотрелась в лицо дочери.
— Чего нос повесила? Али приключилось что?
— Ничего, — мотнула головой Анна. — Просто устала.
Мать вздохнула, ничего не сказала, только погладила дочь по голове шершавой ладонью. От матери пахло хлебом и луком, и от этого запаха на душе стало чуть легче.
— Садись ужинать, — сказала мать. — Завтра чуть свет вставать. Покос.
— Ага, — кивнула Анна и пошла мыть руки, стараясь не думать о завтрашнем дне, когда она снова увидит его.
Но думать получалось плохо. И когда ложилась спать на полати, и когда засыпала под бормотание братишек, образ Дмитрия стоял перед глазами. А ещё тот взгляд Татьяны — быстрый, цепкий. Будто она уже всё поняла.
И утром, чуть свет, когда роса ещё не обсохла, Анна вышла в поле и сразу увидела их. Они стояли рядом, и Дмитрий поправлял Татьяне платок, съехавший набок. А она смеялась и смотрела на него так, будто он был солнцем.
Анна опустила глаза и пошла к своему ряду, сжимая в руке косу. Трава под ногами была мокрой, холодной, и капли росы проступали сквозь холщовые чуни, но она не замечала. Она думала только о том, что сегодня будет долгий день и что она выдержит.
Она всегда выдерживала.
***
Покос длился три дня. Три дня Анна сжигала себя работой, чтобы не смотреть в ту сторону, где Дмитрий и Татьяна оказывались рядом — всегда рядом. Он подавал ей воду, она поправляла ему ворот рубахи. Он смеялся её шуткам, она краснела от его взглядов. И всё это — на глазах у всей деревни.
К вечеру третьего дня, когда солнце уже клонилось к закату, Анна пошла на реку — смыть пыль и усталость. Вода в этот час была тёплой, парной, и тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко, на другом берегу, бьёт хвостом по воде рыба.
Анна разделась и вошла в воду по пояс, закрыла глаза. Прохлада обняла тело, смывая липкий пот, и на мгновение стало легче. Она оттолкнулась от дна, поплыла, стараясь думать только о движении рук, о том, как вода расступается перед ней.
— Аня.
Голос ударил в спину, как камнем. Она вздрогнула, обернулась. На берегу, среди ивняка, стояла Татьяна. Лица её в сумерках было не разглядеть, только тёмный силуэт в белой сорочке.
— Тань? Ты чего? — Анна выбралась на мелководье, прикрываясь руками. — Случилось что?
Татьяна молчала. Потом шагнула ближе, и Анна увидела её глаза — странные, чужие. Никогда она не видела у подруги такого взгляда.
— Выйди, — глухо сказала Татьяна. — Поговорить надо.
Анна вышла на берег, натянула мокрую рубаху прямо на влажное тело. Вода стекала по ногам, по рукам, по лицу, смешиваясь с непонятной дрожью, которая вдруг пробрала её, несмотря на тёплый вечер.
— Говори, — тихо сказала она, теребя мокрый подол.
Татьяна сделала шаг к ней, остановилась в двух шагах. Глаза её блестели в темноте.
— Ты на него смотришь, — сказала она без предисловий. — Я вижу. Все видят.
У Анны пересохло во рту. Она хотела что-то сказать, возразить, но слова застряли в горле колючим комом.
— Я не… — начала она, но Татьяна перебила:
— Не ври. Я тебя с детства знаю. Ты когда врёшь, у тебя ухо левое краснеет. Сейчас красное.
Анна машинально коснулась уха — и тут же отдёрнула руку, понимая, что выдала себя с головой.
— Тань, послушай…
— Нет, это ты послушай. — Татьяна приблизилась почти вплотную. От неё пахло потом и сеном, как от всех после покоса, но ещё чем-то горьким — полынью или страхом. — Мы с Димкой пожениться решили. Осенью, после уборочной. Он уже к моим сватов засылал. Мамка согласна.
Земля качнулась под ногами. Анна схватилась за ветку ивы, чтобы не упасть. Ветка была тонкой, гнулась, но удержала.
— Поздравляю, — выдавила она из себя. Голос прозвучал хрипло, будто чужой.
— А я не за поздравлениями пришла. — Татьяна говорила тихо, но в этой тишине было больше силы, чем в крике. — Я пришла тебя просить. Уйди.
— Куда уйти? — не поняла Анна.
— Отойди. Перестань на него смотреть. Перестань рядом быть. Он, может, и не замечает, а я замечаю. И мне… мне страшно, Аня. — Голос Татьяны дрогнул впервые. — Я его люблю так, что дышать без него не могу. А ты красивая. Ты добрая. Ты всё умеешь — и стряпать, и шить, и песни петь. Я вижу, как мужики на тебя заглядываются. А Димка… он просто ещё не разглядел. А разглядит — и что тогда?
— Таня, что ты говоришь? — Анна почувствовала, как к глазам подступают слёзы — злые, обидные. — Я бы никогда…
— Я знаю, что ты бы никогда. — Татьяна вдруг схватила её за руки, сжала до боли. — Ты хорошая, Аня. Ты самая лучшая подруга на свете. Но любовь — она не знает, кто хороший, а кто плохой. Она просто приходит. И если он поймёт, что ты лучше меня… я этого не переживу.
Анна смотрела на неё и не узнавала. Где та весёлая, беззаботная Танька, с которой они в детстве бегали воровать яблоки к бабке Матрёне? Где та, что ревела в подушку, когда её первый жених, заезжий тракторист, уехал и не вернулся? Перед ней стояла чужая женщина с жёсткими глазами, готовая на всё ради своего счастья.
— Чего ты от меня хочешь? — тихо спросила Анна.
— Пообещай, что не встанешь между нами. — Татьяна отпустила её руки, отступила на шаг. — Пообещай, что найдёшь себе кого-то другого. Вон, Иван Кузнецов на тебя заглядывается, все бабы говорят. Хороший мужик, не пьёт, хозяйственный. Пообещай, что дашь нам жить спокойно.
Река плескалась где-то рядом, мирно, ласково. Кузнечики стрекотали в траве. А между двумя женщинами стояла такая тишина, что можно было резать ножом.
— Обещаю, — выдохнула Анна. И почувствовала, как внутри что-то оборвалось, упало в пустоту и разбилось.
Татьяна всмотрелась в её лицо, и вдруг глаза её наполнились слезами. Она шагнула к Анне, обняла её, прижалась мокрой щекой к её щеке.
— Прости меня, — зашептала она. — Прости, дуру. Я знаю, что прошу невозможного. Но я боюсь, Аня. Очень боюсь. Он для меня — всё. Если я его потеряю, я не выживу.
— Всё хорошо, — машинально ответила Анна, гладя подругу по спине. — Всё хорошо. Не плачь.
Она утешала её. Ту, которая только что разбила ей сердце. И в этом было что-то неправильное, перевёрнутое, но Анна не могла иначе. Такой уж она родилась — чужую боль чувствовать острее своей.
Они простились у реки. Татьяна ушла первой — лёгкая, быстрая, счастливая, потому что получила то, за чем пришла. А Анна осталась стоять у воды, глядя, как темнеет небо, как зажигаются первые звёзды, как месяц выплывает из-за леса тонким серпом.
Домой она вернулась за полночь. Мать не спала, сидела с лучиной у окна, чинила рубахи братишек.
— Где ходишь? — спросила она негромко, без привычной строгости.
— На реке была, — ответила Анна. — Задумалась.
Мать посмотрела на неё долгим взглядом, вздохнула.
— Иди спать, дочка. Завтра новый день.
Анна легла на полати, укрылась рядном и долго смотрела в потолок, слушая, как посапывают братишки, как скребётся за печкой сверчок. Слёз не было. Только пустота и странное, тягучее спокойствие.
Она дала обещание. И она его сдержит. Даже если для этого придётся вырезать из себя часть души.
Через неделю в Берёзовке гуляли свадьбу. Анна была подружкой невесты — Татьяна сама попросила, глядя виноватыми глазами. И Анна стояла рядом, держала венок над головой подруги, улыбалась и желала им счастья. А когда молодых повели вокруг берёзы, той самой, на околице, она смотрела, как Дмитрий целует Татьяну, и чувствовала только одно — что у неё хорошо получается притворяться.
— Горько! — кричали гости.
И было горько. Очень горько.
После свадьбы молодые поселились в доме родителей Дмитрия. Анна старательно обходила их стороной. Если встречала на улице — коротко здоровалась и отводила глаза. И Дмитрий, кажется, ничего не замечал. Он носил на руках молодую жену, ходил счастливый, и на лице его была написана такая безмятежность, что Анна молила Бога только об одном — чтобы он никогда не узнал.
Потому что если бы он узнал, ему стало бы неловко. А она не могла допустить, чтобы ему было неловко из-за неё.
Осень выдалась тёплой, затяжной. Убрали урожай, засолили грибы, наварили варенья. Анна работала за двоих, чтобы не думать. Мать только вздыхала, глядя, как дочь к вечеру валится с ног.
— Кончай ты так надрываться, — говорила она. — Молодая ведь, жить надо.
— Я живу, мам, — отвечала Анна и шла колоть дрова.
А в ноябре пришла новость, от которой мир перевернулся. Татьяна прибежала к ней сама, запыхавшаяся, счастливая, и с порога выпалила:
— Я беременна!
Анна замерла с половником в руке. А потом улыбнулась — искренне, впервые за много месяцев.
— Поздравляю, — сказала она и обняла подругу.
Татьяна плакала и смеялась одновременно, и Анна держала её в объятиях, чувствуя, как бьётся её сердце — часто, радостно, жизненно. И в этот момент она поняла, что действительно рада за них. Что боль утихла, притупилась, превратилась в тупую, ноющую, но уже привычную тяжесть.
— Только ты никому пока, — шепнула Татьяна. — Рано ещё. Мамка сказала, до трёх месяцев нельзя говорить.
— Никому не скажу, — пообещала Анна.
Она сдержала слово. И когда через месяц Татьяна потеряла ребёнка, сорвавшись на льду с полными вёдрами, Анна была рядом. Она сидела у постели подруги, поила её отварами, меняла мокрые от пота простыни и слушала её тихий, надрывный плач.
— Больше не смогу, — шептала Татьяна в подушку. — Бабка Матрёна сказала, если первый раз так вышел, больше может не получиться. Всё, Аня. Нет у меня жизни.
— Получится, — твёрдо сказала Анна. — Ты сильная. У вас всё получится.
И Татьяна выжила. Выкарабкалась. А через год, весной сорок первого, родила здорового мальчика. Крупного, крикливого, с тёмными, как у отца, глазами.
Назвали Серёжей.
И Анна снова была рядом. Носила гостинцы, помогала по хозяйству, нянчила малыша, пока Татьяна управлялась по дому. И Дмитрий, глядя на это, однажды сказал:
— Спасибо тебе, Аня. Ты как сестра нам.
Он сказал это просто, от души, и Анна улыбнулась ему той самой отработанной улыбкой.
— Всегда пожалуйста, — ответила она.
А ночью, лёжа на полатях, долго смотрела в потолок и думала: "Как сестра". Значит, так тому и быть. Значит, такова её доля — любить молча и быть рядом, но не слишком близко.
Июнь сорок первого встретил Берёзовку теплом и цветением черёмухи. Серёже исполнился месяц, он уже улыбался и пытался хватать пальчиками мамины косы. Анна забежала к ним утром, принесла свежего творога.
— Гляди, как вырос, — Татьяна протянула ей свёрток. — Подержи, я воды вскипячу.
Анна взяла малыша на руки, прижала к себе. От него пахло молоком и чем-то неуловимо родным. Он посмотрел на неё тёмными, ещё мутными глазками и вдруг улыбнулся беззубым ртом.
У Анны сжалось сердце. Так сильно, что на мгновение перехватило дыхание.
— Хороший, — прошептала она. — Хороший мой.
А через три дня началась война.
***
Война ворвалась в Берёзовку не громом канонады, а тонким, надрывным плачем баб у сельсовета, куда на второй день пришла повестка. Мужчины собирались молча, курили одну цигарку на троих, прятали глаза. Женщины выли в голос, вцеплялись в мужнины рубахи, будто могли удержать.
Дмитрий уходил в первые дни. Проводы назначили на воскресенье, хотя какое там воскресенье — война отменила все дни недели.
Анна пришла к Татьяне с рассветом. Та уже не плакала — выплакала все глаза за эти дни, только сидела на лавке, прижимая к груди Серёжу, и смотрела в одну точку. Малыш вертелся, хныкал — чувствовал, что мать не в себе.
— Тань, давай помогу собрать, — тихо сказала Анна. — Что ему с собой положить?
Татьяна медленно перевела на неё взгляд. Глаза опухшие, красные, но сухие.
— Собрала уже. Бельё сменное, портянки, сухарей, сала кусок. Махорки вон Димка сам взял, у Петровича выменял на пилу.
Анна оглядела избу. Всё чисто, прибрано, будто и не было этих трёх дней отчаяния. Только в углу, под образами, лежал свёрток — узелок с солдатским добром.
— Где он? — спросила Анна.
— Во дворе. С отцом прощается.
Анна вышла на крыльцо. Дмитрий стоял посреди двора, обняв отца — старого столяра, который уже и сам еле ходил. Рядом топтались младшие братья, Димкины сестры жались у забора. Все молчали, только где-то за околицей надрывалась чья-то корова — то ли потерялась, то ли тоже чуяла беду.
Дмитрий увидел Анну, кивнул. Лицо у него было серое, осунувшееся, но глаза горели тем особенным огнём, который бывает у людей перед большой дорогой.
— Аня, — позвал он. — Зайди. С Таней поговори. Она тебя послушает.
Анна кивнула, но не ушла сразу. Смотрела, как он поправляет на плече вещмешок, как гладит по голове сестрёнку, как подбрасывает на руках Серёжу, которого вынесла на крыльцо Татьяна. Мальчик смеялся, тянул ручки к отцу, и Дмитрий прижался лицом к его пухлой щеке, замер на мгновение. А когда оторвался, Анна увидела, что глаза у него мокрые.
— Береги их, — сказал он, подходя к Анне. Сказал негромко, чтобы никто не слышал. — Если что… ты же знаешь. Танька у меня горячая, а ты разумная. Присмотри.
— Присмотрю, — пообещала Анна. — Ты себя береги, Дим.
Он усмехнулся криво:
— Война, Аня. Тут не убережёшься. Но я постараюсь. Серёжку растить надо.
К обеду вся деревня высыпала на улицу. Мужики строились в колонну у сельсовета, жены и матери висели на них, уже не стесняясь слёз. Гармонист наяривал что-то разудалое, но никто не плясал — только комья пыли взлетали из-под солдатских сапог.
Татьяна шла рядом с Дмитрием, вцепившись в его руку мёртвой хваткой. Молчала. Только губы шевелились — то ли молитву читала, то ли просто шептала что-то своему, родному.
Анна несла Серёжу. Мальчик вертел головой, таращился на толпу, на красный флаг, который держал председатель, на военных с винтовками. Ему было всё в новинку, и он улыбался, не понимая, почему мама плачет и почему все вокруг такие странные.
У околицы, возле той самой берёзы, колонна остановилась. Дальше была дорога на райцентр, оттуда — на станцию, а там уже и война. Жёнам велели оставаться, дальше провожать не положено.
— Целуй, — сказал кто-то.
Дмитрий обнял Татьяну, прижал к себе так сильно, что она пискнула. Целовал долго, будто пытался надышаться ею на годы вперёд. Потом оторвался, подошёл к Анне.
— Дай Серёжу.
Он взял сына на руки, поднял высоко над головой, будто показывая небу:
— Расти, сынок. Жди отца. Я вернусь.
И вдруг поцеловал малыша в лоб, быстро перекрестил и отдал Анне. А потом шагнул в строй, и колонна двинулась.
Татьяна рванулась следом, но Анна перехватила её за руку, удержала.
— Нельзя, — сказала она. — Он просил не ходить.
— Пусти! — закричала Татьяна, вырываясь. — Дима! Димочка!
Но колонна уходила, пыль застилала глаза, и Дмитрий уже не оборачивался. Только рука его поднялась в последний раз — помахать, прощаясь, и скрылась за поворотом.
Татьяна осела на землю прямо у берёзы, закрыла лицо руками. Плечи её тряслись, но плача не было слышно — вой вокруг стоял такой, что, наверное, в райцентре слышали.
Анна присела рядом, прижала к себе подругу, и Серёжу пристроила между ними. Мальчик вдруг перестал улыбаться, нахмурился, глядя на мать, и тоже заплакал — тонко, жалобно, будто понял наконец, что случилось непоправимое.
Так они и сидели втроём под берёзой, пока последние мужики не скрылись из виду, пока пыль не осела, пока солнце не начало клониться к закату.
А потом встали и пошли домой. Потому что надо было жить дальше.
Осень сорок первого выдалась трудной. С фронта приходили скупые треугольники писем, и каждая баба бежала к почтальонке с замиранием сердца — не похоронку ли несёт? Дмитрий писал часто, раз в неделю обязательно. Письма были короткие, карандашом, на вырванных из тетрадки листках: "Жив-здоров, бьём фашистов, скоро Гитлеру каюк. Целую, ваш Дмитрий". И приписка для Серёжи: "Расти большой, не балуй".
Татьяна эти письма зачитывала до дыр, перечитывала вслух каждый вечер. Анна приходила к ней каждый день — помогала по хозяйству, колола дрова, носила воду, сидела с Серёжей, пока Татьяна управлялась с коровой и птицей. Мальчик рос на глазах, уже сидел сам, пытался ползать, а когда Анна брала его на руки — тянулся к ней и улыбался беззубым ртом.
— Тётя Аня, — учила его Татьяна. — Скажи: тё-тя А-ня.
— Аня, — лепетал Серёжа.
И у Анны сжималось сердце от этого звука.
В ноябре пришли первые морозы, а с ними — письма уже не такие бодрые. Дмитрий писал, что стоят под Москвой, что холодно, что окопы мёрзлые, что немцы пре́т, но наши держатся. Писал, чтоб молились за него. Татьяна молилась каждый вечер, ставила свечку перед иконой, и Анна молилась вместе с ней.
А в декабре, когда морозы ударили такие, что птицы замерзали на лету, письма перестали приходить. День, второй, неделя. Татьяна места себе не находила, бегала к почтальонке каждое утро, та только руками разводила:
— Нету, Танюша. Нету писем. Может, дороги замело?
Но Анна чувствовала: не в дорогах дело.
Она пришла к Татьяне двадцать четвёртого декабря, под вечер. В избе было натоплено, пахло щами и хлебом. Татьяна сидела у окна, смотрела на снег, и лицо у неё было такое, что Анна сразу поняла — случилось.
— Что? — спросила она с порога.
Татьяна медленно перевела на неё взгляд. В руках у неё был зажат маленький листок — не треугольник, а казённый конверт. Серый, страшный.
— Похоронка, — сказала Татьяна чужим голосом. — Сегодня принесли.
Анна шагнула к ней, но ноги подкосились, и она опустилась на лавку рядом. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
— Как? — только и смогла выдохнуть она.
Татьяна протянула ей листок. Анна развернула дрожащими руками, прочитала казённые строки: "Ваш муж, красноармеец Дмитрий Иванович Королёв, в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, погиб 15 декабря 1941 года в районе деревни Крюково. Похоронен с воинскими почестями".
— Крюково, — повторила Анна. — Это под Москвой. Там сейчас самое пекло.
Татьяна молчала. Сидела, сложив руки на коленях, и смотрела в одну точку. Не плакала. Вообще никаких звуков не издавала.
— Таня, — позвала Анна. — Танюша, милая… заплачь. Легче станет.
— Нет, — тихо сказала Татьяна. — Нет больше слёз. Кончились. Всё кончилось, Аня. Жизнь кончилась.
Она встала, подошла к люльке, где спал Серёжа. Долго смотрела на него, потом погладила по голове и повернулась к Анне.
— Иди, — сказала она. — Я одна хочу.
— Таня…
— Иди, Аня. Прошу.
Анна вышла в морозную ночь, и снег скрипел под ногами, и звёзды горели над головой такие яркие, будто и не было войны. А в душе у неё было чёрное, пустое и холодное.
Дмитрия больше нет. Того, кого она любила все эти годы. Того, ради кого научилась молчать. Того, кто ушёл и не вернулся.
Она шла по деревне, не замечая дороги, и только когда упёрлась в занесённый сугробом плетень, поняла, что забрела не туда. Подняла голову и увидела берёзу на околице. Ту самую.
Анна подошла к ней, прижалась лбом к холодной коре, закрыла глаза.
— Зачем? — прошептала она. — Зачем ты его забрал? Он нужен был Тане. Он нужен был Серёже. За что?
Берёза молчала, как и тогда, год назад. Только снег сыпался с веток, и где-то далеко выл волк — или собака, или сама смерть выла над полем.
Домой Анна вернулась заполночь. Мать не спала, ждала у окна.
— Ну что? — спросила она шёпотом.
— Похоронка, — ответила Анна. — Димка погиб.
Мать перекрестилась, всхлипнула.
— Царствие небесное. А Татьяна как?
— Сама не своя. Боюсь, как бы беды не вышло.
Мать покачала головой, вздохнула.
— Ты смотри за ней, дочка. И за мальцом. Теперь вы с ней — одна семья.
Анна кивнула, разделась, легла на полати. И долго смотрела в потолок, слушая, как за окнами воет ветер, как скребётся мышь, как тикают ходики на стене.
Дмитрий погиб. И с ним погибла та часть её души, которая всё эти годы жила надеждой — пусть глупой, пусть запретной, но надеждой. Надеждой на то, что однажды он увидит, что она есть. Что она рядом. Что она любит.
Теперь не на что надеяться.
А через неделю Анна пришла в военкомат и подала заявление с просьбой отправить её на фронт. Добровольцем.
— Девушка, ты что? — удивился военком, пожилой капитан с усталыми глазами. — Война — не женское дело. Иди домой, матери помогай.
— Я медсестрой могу, — твёрдо сказала Анна. — Я на курсах при больнице училась, раненых перевязывать умею. И стрелять тоже умею. Отец на охоту брал.
Капитан посмотрел на неё долгим взглядом, вздохнул.
— Ладно. Зачисляю. Через три дня отправка. Справляйся с матерью.
Анна кивнула и вышла, чувствуя, как внутри разгорается странное, злое пламя. Если ей суждено погибнуть — значит, суждено. Но сидеть дома и ждать, когда война сама кончится, она больше не могла.
Татьяна, узнав, долго смотрела на неё, потом вдруг обняла, прижалась мокрым лицом.
— Ты с ума сошла, — шептала она. — Там же убьют. Ты же девчонка.
— Я должна, Таня, — ответила Анна. — За него. За всех. Я не могу тут сидеть, когда наши там гибнут.
— А Серёжа? — спросила Татьяна. — А я? Ты нам нужна.
— Я вернусь, — пообещала Анна. — Обязательно вернусь.
Она не знала тогда, что это обещание станет самым трудным в её жизни.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: